Змеиной тропой

Ждана молчала, не зная, что ответить. Только смотрела на потемневшую берёзу, на Добрыню, на яркие ленты, что всё ещё шевелились на ветру, и чувствовала, как праздник потихоньку уходит, оставляя после себя не только радость, но и тревогу.

— Да подождите — молвила Ярослава, светлая девушка с русой косой, что падала на грудь, и милой, чуть лукавой улыбкой. Она стояла поодаль, прислонившись плечом к берёзе, и тонким пальцем накручивала колечко волос у самой шеи, то отпуская, то снова закручивая, будто размышляла о чём-то своём. — Это ещё не свадьба. Три месяца пролетят, и всё. А замуж-то не обязательно. Вот пообщаешься с этим незнакомцем и поймёшь: точно не твоё.

Она закончила с тёплой, ободряющей улыбкой, и в глазах её светилось что-то материнское, хотя сама она была немногим старше Жданы. Девушки закивали, заулыбались, а Лада облегчённо вздохнула, будто гора с плеч свалилась.

-И то верно- выдохнули все.

Глава 18

Утром, как всегда, проснувшись рано, едва солнце появилось из-за горизонта, Ждана села на постели, потянулась, взяла в руки гребень и начала в задумчивости расплетать косу.

Расчесавшись, проведя гребнем по густым каштановым волосам с медным отливом, пока они не засветились мягким блеском, она заплела косу заново, ловко перебирая пряди, и перекинула её через плечо, чтобы не мешалась. Потом одела рубаху. Рубаха была льняная, небелёная, мягкого серовато-бежевого цвета, как кора молодой берёзы. По вороту и рукавам шла вышивка красной и коричневой нитью: простые ромбы да косые кресты, оберегающие хозяюшку от дурного глаза и лихой беды. Подол украшал змеиный след, волнистый, едва заметный.

Поверх надела фартук тёмно-зелёный, цвета мха в сосновом бору, с вышивкой жёлтой нитью по карману — маленькие птицы, летящие к солнцу. Такой фартук не пачкался, и в нём удобно было и по дому хлопотать, и за травами ходить.

Ждана заварила травяной чай, налила в глиняную кружку и задумчиво вышла на крыльцо. Солнце уже поднялось, брызгало светом по мокрой от росы траве, золотило верхушки берёз.

— Ну рассказывай, что так тебя тревожит — произнёс ворон. Масяня сидел на перилах, голову набок склонил, жёлтым глазом блеснул.

Травинка, греющаяся на пригретой доске, согласно кивнула своей головой, высунув розовый тонкий раздвоенный язык, будто тоже хотела спросить.

Ждана вздохнула, отхлебнула чаю и посмотрела на светлую, ещё утреннюю даль.

— Сама не пойму, — ответила она негромко. — Всё как-то не так. Праздник прошёл, а на душе осадок. И этот Угор. Что ему надо? Говорит, искать надо, а что искать?

— Угор? Это кто? — Ворон перелетел поближе. — Если я правильно всех запомнил, в селе у нас таких нет.

Ждана вздохнула, отставила кружку.

— Я и сама не знаю. Говорит, из дальних мест.

Масяня нахохлился, каркнул коротко, но ничего не сказал, только перья распушил, будто ему стало холодно.

А Травинка, которая до того грелась на солнышке, вдруг замерла, как под гипнозом. Застыла, даже язык не высунула, и смотрела, не мигая в одну светлую точку, где солнечный луч пробивался сквозь листву берёзы. Глаза её, жёлтые, узкие, расширились, и она не шевелилась, будто почуяла что-то невидимое, недоступное ни ворону, ни Ждане.

Потом моргнула и подползла к Ждане.

— Что? — Ждана смотрела на неё, чувствуя, как внутри закрадывается холодок. — Что-то сказать хочешь?

Травинка залезла к Ждане на колено, приподнялась на хвосте, замерла и зашипела, долго, настойчиво, выпуская тонкие струйки воздуха, и в этом шипении слышалось что-то пугающее, не терпящее возражений.

Ждана бледнела на глазах. Губы её сжались, глаза расширились, и она невольно отшатнулась, будто слова змеи ударили её наотмашь.

— Что? Что там? Что она говорит? — занервничал ворон. Он запрыгал вокруг Жданы, хлопая крыльями, перелетал с места на место, не в силах усидеть на одном месте.

— Говорит, что Хозяина Нави, Полоза, тоже зовут Угор — выдохнула Ждана. — Что это… его имя.

— Не может быть — каркнул ворон, и в голосе его впервые за долгое время проскользнул страх. — Хотя о чём я? С нашей Жданой всё может быть. Но не надо… не надо того, о чём мы сейчас все думаем.

Он умолк, съёжился, а через миг снова взметнулся, прыгая возле Травинки и громко каркая:

— Ты знаешь, какой он Угор? Как он выглядит? Можешь его описать? Глаза, рост? Да говори же, червяк переросток, не молчи!

Травинка глянула зло на ворона и повернулась к Ждане, зашипела, глядя на неё и тело её, зелёное, гибкое, вдруг вытянулось, будто пыталось изобразить нечто огромное, необъятное.

— Что там? Ну что там? — Масяня уже клевал Ждану за фартук, дёргал, нетерпеливо переступал с лапы на лапу. — Ну чего молчишь-то?

Ждана молчала, глядя на змейку, и лицо её становилось всё бледнее, будто солнечный свет вдруг перестал её касаться. Травинка шипела, и в этом шипении слышалось нечто древнее, ледяное, от чего воздух вокруг стал гуще, тяжелее.

— Говорит — наконец выдохнула Ждана- что самый длинный белый змей, которого она видела. Белая кожа, как лунный свет на инее, а по ней чёрный рисунок, будто кто-то углём начертил письмена, которых никто не может прочесть. Глаза тёмные, глубокие, как провалы в бездну, и когда смотришь в них, забываешь, кто ты. Ооооочень длинный, говорит, такой, что если б он вытянулся во всю свою длину, то обвил бы всю Навь, от края до края.

Она замолчала, судорожно вздохнула.

— Всё. Больше ничего. Не видел его из сейчас живущих в человеческой ипостаси. Никто.

Ворон замер, перестал клевать, притих. Перья его встали дыбом, и он вдруг показался меньше, чем был, съёжился, будто холод пробрал его до костей.

— Так это... — прошептал он. — Это не значит, что это он...Этим именем могли назвать и человека…..Мы же незнаем в других селениях какие традиции и откуда он пришел.

Травинка опустила голову, уползла в угол крыльца, свернулась тугим кольцом и замерла, даже язык не высовывала. Только изредка кончик хвоста вздрагивал, будто ей ещё что-то хотелось сказать, но она не решалась.

А Ждана стояла, глядя на светлеющее небо. Вспомнила, как Угор ушёл в лес, а не в сторону дороги, что ведёт к другим сёлам. Не к людям ушёл, не к родне, а в самую чащу, туда, где тропы теряются и только звери ходят. Сердце её сжалось, и она почувствовала, как в груди поднимается что-то, чему не могла дать имени. Не страх. А древнее, первозданное знание: то, что должно было случиться, уже началось.

— Поживём, увидим — пробормотала она тихо, будто сама себя уговаривала. — Узнаванья это вам не свадьба, как подруги сказали. Так что живём, как всегда.

Она хлопнула в ладоши, распрямила плечи, сбрасывая наваждение.

— Всё! За работу! Сегодня много надо сделать.

И шагнула в избу.

Сегодня Ждана планировала приготовить отвар для памяти. Для стариков. Он не возвращал утраченное, не лечил того, что уже стёрлось навсегда, но помогал держать то, что ещё оставалось. Хранил имена внуков, запах хлеба из родной печи, голос матери, ушедшей много лет назад. Такие вещи, что нельзя купить, нельзя вымолить, можно только удержать на самом краю, как жар в остывающей золе.

Она набрала коры дуба, старого, крепкого, у которого память корней уходит глубоко в землю, почти в Навь. Отмерила нужное количество, бросила в глиняный котелок, залила ключевой водой и поставила в печь, придвинув поближе к огню. Сама села рядом на лавку, обхватила колени руками и запела негромко, в такт лёгкому кипению:

Память в сердце заходи,

Слово к слову приведи.

Вспомни, дед, отцовский дом,

Где ходил ты босиком.

Течёт вода, течёт вода,

Травы сохнут у плетня.

Кто забыл свои года,

Пусть припомнит их, любя.

Дуб даёт кору, как нить,

Жар её не перебить.

Что в котле, то не сгорит,

Кто испил, тот не забыт.

Огонь-батюшка, не жги,

Корни древние сбереги.

Пусть кружится, пусть кипит

Взвар, что память сохранит.

Пела, покачиваясь, и вода в котелке вздыхала, кипела медленно, набирая силу коры, трав, тишины. Масяня примостился на печи, щурил глаз, Травинка свернулась в углу, и в избе стало так спокойно, что, казалось, даже время замедлило свой бег.

Отвар был готов. Ждана наклонилась к нему, подхватила тряпицей край горячего котелка, достала с печки, осторожно, чтобы не обжечься. Приоткрыла крышку. Пар хлынул в лицо, пахнуло дубом, мятой, чем-то древним и горьким. Она понюхала, довольно улыбнулась, всё как надо, в самый раз.

И тут, заглянув в тёмную глубину отвара, она чуть не выронила котелок из рук. Со дна, из густой мути, на неё смотрел Угор. Не моргая. Глаза его, тёмные, бездонные, пронзали сквозь воду, сквозь пар, сквозь самую тишину. Ждана вскрикнула, резко поставила котелок на стол, расплескав часть на деревянную столешницу. Бурый отвар зашипел на горячем дереве, разбежался тёмными каплями, и в каждой из них, показалось, мелькнуло что-то живое, змеиное.

Переведя дух, она заглянула в котелок снова. Отвар как отвар, гладкий, тёмный, только на самой середине плавает, медленно раскручиваясь, скрученный чёрный волос. Длинный, тонкий. Она протянула руку, хотела его выловить, но замерла, услышав тихий, шипящий, почти ласковый голос из самого нутра котла:

— Жди.

Ждана отпрянула, прижала ладони к груди. Масяня на печи встопорщил перья, каркнул испуганно, а Травинка зашипела в ответ.

А голос повторился, уже тише, едва слышно, как шорох чешуи по камню:

— Жди. Скоро приду.

И волос на поверхности отвара исчез, будто его и не было. Только тёмная гладь воды, да запах трав. Ждана стояла, не дыша, а на столе, в лужице расплёсканного отвара, матово блестел кусочек белой змеиной кожи. И от него тянуло таким холодом, что, казалось, весна на миг отступила, уступив место древней, подземной стуже.

Глава 19

Травинка метнулась к двери, что-то тревожное происходило по ту сторону. Ждана напряглась, вытерла руки о фартук, и первая мысль, что пришла в голову — Угор? Неужели пришел, как и обещал? Нет, не хочу, - метнулось в ее голове.

Нет.

За дверью был клубок змей, что жили на погосте. Сейчас они извивались, и шипели, волновались, и в этом шипении, густом, мокром, как трава перед грозой, когда воздух уже не движется, а только стелется по земле тяжелым, сырым облаком, Ждана еле разобрала:

— Ночные. К своим могилам привязаны. Чужие. — шипели змеи.

Ждана встала в оцепенении. Где на старом погосте? Там давно никого не хоронили и давно туда никто не ходил. Или ходил? Почему мертвые встали? Сколько их? Когда встали? Село-то в часу ходьбы, ведь могут и до него добраться.

День на дворе. Ждана понимала, что возможно успевает к закату и дойти, и увидеть, и упокоить всех тех, кто там был. Солнце ещё стояло высоко и слепило, воздух над землей дрожал, будто плавился. Тени от берёз вытягивались длинные, костлявые, как пальцы, тянущиеся к чему-то невидному. Но вот сколько их там было? Если несколько, то успевает, а если несколько десятков, а то возможно и всё кладбище, то беда большая будет.

Вместо жёлтого фартука Ждана достала из сундука другой. Темно-зеленый, крапивный, но мягкий от времени. Пахнущий сухими стеблями и чем-то горьким, давним. По его подолу алым огнём горели вышитые знаки, волны берегинь, удерживающие границу мира. На груди, в ворохе давящих символов, особенно выделялся знак «одолень-травы», самый сильный оберег от нечисти.

-Волхва поблизости нет, — подумала Ждана, затягивая узел на поясе. — Ни в нашем селе, ни в соседних. А упыри к закату поднимутся, и тогда беда. Я кол вбить умею в пустое тело, не впервой. Там души нет, одна муть, а кол осиновый сам войдет, как по маслу. Только если который после заката из могилы вылезет... тут уж не знаю. Не учили меня с ходячими воевать. Но не оставлять же их, верно? Надо успеть.

Собрав узелок, Ждана пошла быстрым шагом, чтобы успеть как можно больше сделать. Ветер притих, будто тоже ждал, только изредка тянул холодком из чащи, и тот холодок пах гарью и прелью, будто что-то гнилое загорелось и дымит под землей. Масяня летел впереди, чтобы осматривать сверху все что происходило внизу, и иногда он каркал коротко, тревожно, как сухая ветка ломается. Травинка высовывалась из кармана, язык её пробовал воздух и горький, и с холодком из леса, и ещё какой-то тошнотный, от которого нутро сжималось. Другие змеи скользили в траве. Бесшумно, но густо, как живая вода текла за Жданой. Не могли они оставить ее одну. И от этого на душе становилось чуть легче, хотя впереди, за поворотом, уже чуялось недоброе, приторный дух, от которого нутро сжималось и хотелось дышать реже, тише, чтобы не привлекать внимание.

Практически добежав до старого погоста, Ждана остановилась, чтобы отдышаться. Сердце колотилось где-то в горле, в груди жгло, а воздух, сырой, тяжёлый, с привкусом сладковатого, гнилостного, никак не хотел наполнять лёгкие. Масяня кружил наверху, коротко каркая:

— Там несколько могил раскопанных, - прокаркал он и тут же замолк, будто сам испугался того, что увидел. Ждана двинулась в ту сторону, в которую показывал Масяня.

— Все проверяем могилы — произнесла Ждана громко, и голос её прозвучал глухо, будто земля уже начала его забирать. — Одна я не успею весь погост проверить. Помогайте, помощники.

Масяня продолжал кружить сверху, хлопал крыльями, бесшумно, только изредка каркал, коротко, отрывисто, как щепку ломал. Травинка и другие змеи расползлись в стороны, скользнули по сырой траве, по взрытой земле, по мхам и корням, пока Ждана готовила всё для ритуала. Она достала из узелка горшочек с живым огнём, тем самым, что всегда стоял у порога её избы, поставила его на землю у входа на погост, приоткрыла крышку. Огонь тонко загудел, привычно, и по влажной траве побежала невидимая черта, замкнула кладбище в кольцо, чтобы ни один упырь не смог выйти, пока огонь горит.

-На души такое действует, — подумала Ждана, глядя, как стелется дымок. — А на мёртвые тела, на упырей? Не знаю, может, и не держит их вовсе. Но попробовать стоит, хуже не будет.

Она развязывала еще один узелок дрожащими пальцами, раскладывала полынь, проверяла осиновый кол. Змеи успели всё посмотреть: ткнулись головами в каждую воронку, обползли каждый холмик, ткнулись в разломанные домовины. И когда собрались возле неё, наперебой зашипели, страшно, громко, как потревоженные осиные гнёзда, и в этом шипении Ждана уже не разбирала слов, только чувствовала: плохо. Очень плохо.

— Так, если я правильно вас всех поняла, то трое, трое упырей, — она подняла руку к лицу, чуть прикрыла ладошкой глаза, посмотрела на солнце. Солнце висело уже ниже половины неба, не белое, а густо-жёлтое, с красноватым ободком, как больной глаз, и свет его стал тяжёлым, маслянистым, будто время замедлилось, поджидая закат.

— Должна успеть — произнесла она и пошла к дальней могиле, что ей показали змеи. Земля под ногами стала мягче, рыхлее, пахла прелым, и в этом запахе чувствовалось что-то живое.

— А вы продолжайте смотреть — сказала она всем, не оборачиваясь, — вдруг кого не заметили, и приглядывайте за солнцем, могу упустить этот момент.

Тени от берёз уже вытянулись на полянку, как длинные костлявые руки, и с каждой минутой становилось всё тревожнее.

Дойдя до дальней могилы, присела на корточки возле раскопанной могилы. Гроб-колода, из старого, почерневшего дуба, сбитый из цельного ствола, сужающийся к ногам, выглядывал из земли, как зверь из норы. Древесина обросла склизкой, тёмной слизью, грибок, что точит дерево в сырой земле, кое-где расселась трещинами, из которых сочилась влага, черная и маслянистая, как старая кровь. Запах стоял сладко-тошнотворный, пахло не просто землёй и гнилью, а чем-то приторным, как переспевшие ягоды на корню, которые уже начали бродить и гнить изнутри.

Аккуратно спустившись в могилу, встав ногами на колоду, Ждана зажгла полынь. Дым пополз густой, горький, перебивая сладкий смрад; она окурила себя и гроб, и в этом дыму чудилось, что земля под ногами перестала дышать. С трудом сдвинула крышку, та поддалась с протяжным, мокрым скрипом, будто кто-то застонал спросонья, и увидела…

Почти живой старик, лицо древнее, морщинистое, как старая береста, что веками лежала в сырой земле, но без следов гниения, ни пятна, ни гнили, только кожа серая, сухая, натянутая на скулы. Глаза открыты, красно-мутные, и в них ничего, кроме пустоты. Когда Ждана открыла крышку, он медленно поднял руку, костлявую, с длинными синими ногтями, пытаясь загородиться от света, от живого огня, что резанул по его вековой тьме.

Ждана не мешкала. Быстро, одним движением, воткнула ему под рёбра осиновый кол, глухо хрустнуло, как ветка ломается под ногой, и упырь замер, только пальцы ещё несколько раз дёрнулись, перебирая воздух. Она положила ему на глаза медные монеты, тяжелые, старые, с истёртым узором, чтоб не смотрел вослед, чтоб путь забыл. Взяла веник с полыни что лежал рядом и начала окуривать еще раз, и дым пополз горький, густой, обволакивая гроб, и она зашептала, негромко, но внятно:

— Сердце забито, глаз не поднять,

Земля прими, не отпускать.

Осина в груди, монеты в глазах,

Век вам лежать в этих досках.

Дымом курю, словом креплю,

Встанешь, я приду, в землю вобью.

Спи, упырь, ветшай, гнии,

Не для тебя свет, не для тебя дни.

Дым вился, полынь трещала, и тело под колодой обмякло, будто из него вынули последнюю, самую тёмную жилку, и оно наконец перестало ждать. Ждана вытерла лоб, перевела дух и поднялась. Обсыпала солью вокруг гроба, положила две веточки полыни сверху, связанных красной нитью. Вылезла из могилы, тени от сосен ложились на землю длинными, кривыми пальцами. Осталось ещё двое.

Она пошла через погост, обходя покосившиеся голубцы, переступая через замшелые корни. Трава под ногами была густой, упругой, и шелестела, пропуская Ждану. Змеи скользили впереди, указывали дорогу: вот так, сюда, не туда, а обойди. Травинка из кармана то и дело высовывалась, пробовала воздух языком и кивала, туда, Хозяйка, туда. Где-то впереди, за берёзами, темнела нужная сторона.

Вторая могила была ближе к краю, рядом лебеда выше колена. Колода маленькая, короткая, почти детская. Ждана спустилась, откинула крышку, та поддалась легче, с хлипким треском, будто гниль уже съела дерево. Внутри лежал мальчик. Лет восьми, в истлевшей рубашонке, босой. Кожа не серая и не красная, а какая-то перламутровая, бледная, как луна сквозь туман. Глаза закрыты, ресницы длинные, тёмные. Лицо спокойное, даже умиротворённое, совсем не страшное. А губы, синие, чуть приоткрыты, и из уголка рта тянется тонкая чёрная ниточка засохшей крови.

Ждана замерла. Дышать стало трудно. Не от страха, от тоски. Ребёнок. Он и мёртвый, ребёнок. Она протянула руку, но не колоть, а погладить по голове, и в тот миг мальчик открыл глаза. Они были мутные, красные, и смотрели прямо на неё, но не видели. А потом он улыбнулся. Улыбка была не злая, не хищная детская, неумелая, только губы не слушались, застыли криво. И Ждана поняла: он так и остался ребёнком, просто мёртвым и неправильным.

Она вогнала кол в грудь, глухо хрустнуло, слабее, чем у старика, и мальчик обмяк, только пальцы на миг сжались в кулак и разжались, будто хотел что-то удержать. Монеты на глаза, тяжелые медные, закрыли этот красный взгляд. Окуривание, полынь, дым. Шёпот тот же, слова те же.

— Спи, маленький. Не вставай. Уже не твоё это, ходить по земле.

Она обсыпала солью, положила веточки полыни, связанные красной нитью, и вылезла, не оглядываясь. Оставался последний. Третий.

Захоронения находились далеко друг от друга. Ждана теряла время, бегая между ними, сейчас она ясно понимала, что не успевает к третьей, но всё же бежала на другой конец погоста, с надеждой успеть. В груди жгло, ноги тяжелели, воздух стал сырым, липким, и тени от сосен уже почти слились с землёй.

Не добежав до третьей разрытой могилы, Ждана услышала, как громко и тревожно каркает Масяня. Он кружил над могилой, чёрный на багровом небе, и каркал так, что мороз по коже.

Ждана видела, что из неё выползает упырь. Взрослый мужчина, широкий в плечах, ещё не вылез до конца, но уже показался по пояс. Лицо его, без следов гниения, было бледным, как воск, глаза горели красным, теми же злыми углями, что и у первых двоих. Он не смотрел на неё, он выбирался, цепляясь длинными пальцами за край колоды, и каждый его медленное, тяжёлое движение выдёргивало из земли приторный, тошнотный дух. Ждана поняла: не успела. Но останавливаться было поздно. Если его оставить, то он сможет за ночь поднять новых упырей, нельзя оставлять — думала Ждана, уже потихоньку подходя, держа в одной руке дымящуюся полынь, в другой кол, к упырю, который стоял на краю разрытой могилы и, ухмыляясь, смотрел на неё.

Солнце уже садилось, багровая полоска тлела на краю неба, точно уголёк, что никак не может остыть. И вдруг что-то изменилось. Воздух стал густым, холодным, будто невидимая рука опустила небесную крышку. Откуда-то из-под земли потянуло сыростью, какой не бывает даже после дождя, могильной, глубинной, от которой внутри всё обрывается и хочется зажмуриться, но нельзя.

Туман пополз из могил. Сразу из всех, из каждой разрытой ямы, из каждой трещины, из-под каждого камня. Он поднимался вверх, густой, холодный, липкий, и там, где он касался травы, она покрывалась инеем, а корни деревьев чернели, будто выжженные. Туман не стлался, он рос, вставал из-под земли, как дыхание самой Нави, и клочья его тянулись вверх, обвивали берёзы, цеплялись за ветви, и в этом медленном, неумолимом движении было что-то змеиное, голодное, древнее, от чего кровь стынет в жилах.

Тишина упала на погост. Не та, что бывает по ночам или в глухом лесу, когда просто нет звуков. А какая-то давящая, густая, будто сама земля затаила дыхание, боясь выдохнуть. Даже сухая ветка не хрустнула, даже лист не шевельнулся. И в этой тишине слышно было, как кровь шумит в ушах, как сердце стучит, как где-то в груди закипает тошнотворный, беспомощный страх.

Даже упырь перестал ухмыляться. Замер, повёл носом, и в этом его движении чувствовалось недоумение, почти испуг, будто он почуял хищника сильнее себя, такого, перед которым не убежишь и не спрячешься, такого, что не пришёл, а всегда был здесь, под землёй, просто ждал своего часа. И от этого чувства даже нежить съёжилась, подобралась, забыв про свою ухмылку, забыв про Ждану, забыв про всё на свете.

И тут Ждана споткнулась. Не о корягу, не о камень обо что-то упругое, живое, что стелилось под ногами, как канат. Сердце её упало куда-то вниз, и она едва удержалась на ногах.

— Что это? — с ужасом произнесла она, опуская взгляд.

Ждана знала змей, она росла среди них, они не пугали её. Но этот... этот был не из её мира. От него веяло такой древней, холодной силой, что внутри всё оборвалось, а язык прилип к нёбу. Тело извивалось, поднимаясь выше травы, выше кустов, и уходило далеко, туда, где у старой сосны уже показалась голова, большая, почти с Ждану ростом. Белая, страшная, с глазами, что гипнотизировали, с огромными клыками, а само тело было в обхват толще её самой. И оно дышало, от каждого вздоха по погосту разносился холод, сырой, могильный, от которого деревенели пальцы и перехватывало горло.

Ждана хотела отступить, но ноги не слушались, приросли к земле. Страх сковал её, как тот самый могильный холод, только глубже, только сильнее, так что дышать стало тяжело, а сердце, казалось, остановилось и ждало. Она только и могла, что смотреть на эту белую, нечеловеческую голову, которая медленно, очень медленно поворачивалась в её сторону. Глаза её, гипнотизирующие, уже нашли Ждану, посмотрели, не мигая, высунулся раздвоенный язык, и голова повернулась к упырю. Ждана осела на землю.

Рядом сгрудились в живой, дрожащий узел змеи. Они низко, почти в землю, опускали головы, не смея поднять взгляда, только изредка вздрагивали хвостами, да и то мелко, словно в лихорадке. Некоторые зарылись в траву, уползти не решаясь, только кончики тел подрагивали. А Масяня, тот вовсе перестал каркать, камнем упал с неба, чуть не свалившись Ждане на голову, неуклюже вцепился ей в плечо, царапая когтями ткань. Он был в каком-то полуобморочном состоянии: крылья растопырил, перья дыбом, и ни звука, только хриплое, частое дыхание. Ждану потряхивало всё сильнее, страх и холод, которого она никогда не ощущала, били её мелкой, противной дрожью, зуб на зуб не попадал, а внутри, где-то под рёбрами, всё сжалось в комок, будто ожидая чего-то ещё более страшного. Она не могла отвести взгляд от белого, извивающегося тела, а в голове стучала одна мысль: -Только бы не смотреть ему в глаза, только бы не смотреть...