Змеиной тропой

Он замолчал, обиженно перебирая перья, но краем глаза поглядывал на Ждану, проверял, не рассердилась ли.

А Ждана вдруг рассмеялась. Звонко, грудным смехом, от которого даже змеи на тропе головы подняли. Смеялась, утирала слёзы, приговаривала:

-Масяня… Заговорил… И первое слово - «страшно»! Ворон!

Ворон нахохлился, клюв поджал, но промолчал. Только когда Ждана отсмеялась и вытерла глаза, буркнул себе под клюв:

-Ну и что. Зато честно.

-Масик, а ты теперь останешься со мной или улетишь? -поинтересовалась Ждана, поглаживая его по голове. -Ты же летать скоро сможешь.

-Ку-да -каркнул Масиантий. -Куда я от тебя? Непутевая ты. Лезешь вечно куда не надо, в Навь всякую, в омуты чёрные, со змеями разговариваешь, ещё и смеёшься там, где молчать надо. А я -он приосанился, перья распушил, -я му-у-удрый. Направлять буду. Чтобы не заблудилась. Чтобы не наделала глупостей. Чтобы -тут голос его стал чуть тише, -чтобы одна не ходила.

Ждана улыбнулась, прижалась щекой к его тёплым перьям.

-Ну спасибо, мудрый Масиантий. Тогда уж точно не пропаду.

Ворон фыркнул, но щеке не мешал, только клюв чуть отвернул, делая вид, что так и надо, что он вообще тут главный и всё по его воле.

Травинка в кармане зашевелилась, высунула голову, повела ею, глянула на ворона, высунула язык, тонкий, раздвоенный, и будто посмеялась по-змеиному, беззвучно, одним движением. Мол, ты мудрый, а я так, при ней, тихонько. И спряталась обратно.

Шли не торопливо, разговаривали вполголоса. Масяня оказался не просто мудрым, он был много знающим. Рассказывал, как вороны помнят всё, что видели их предки, как передают память из клюва в клюв, из гнезда в гнездо. Рассказывал про старые леса, про реки, которые текут под землёй, про то, как мир рос и менялся, а они, вороны, смотрели и запоминали. Ждана слушала, улыбалась, иногда переспрашивала и ворон, важничая, расправлял перья и каркал что-то ещё более древнее, чем прежде.

Вдруг Ждана как будто споткнулась и остановилась. Повертела головой в разные стороны, прислушиваясь к чему-то, чего ворон не слышал.

-Тебе не кажется, что кто-то смотрит, Мася?

Ворон огляделся, дёрнул головой. В Нави он был в первый раз, и здесь всё, и сумрак между стволами, и змеи, что вились по краям тропы, и тишина, которая давила на уши, всё было чужим, неправильным, не для живых. Он старался держаться, расправлял перья, каркал бодро, но Ждана чувствовала, ёжится, хоть и не показывает.

-Да тут все смотрят -каркнул он, кивнув на змей. -Весь лес смотрит. Чего тебе ещё?

-Да нет, не так -Ждана повела плечом, будто сбрасывала что-то невидимое, тяжёлое. -Другой взгляд. Обжигающий и одновременно холодный, тяжелый. Такой… подходящий этому месту.

Масиантий замолчал. Перья на загривке у него поднялись, и он медленно, очень медленно повернул голову, вглядываясь в сумрак между стволами. Там, в глубине, между корней, где свет не проникал, что-то мерцало, не глаза, не огонь, а сама тьма сгустилась в точку и смотрела. Он не каркнул, не взъерошился, только прижался к Жданиному уху, и голос его стал совсем тихим, каким она ещё не слышала.

-А… смотрит.

Они пошли быстрее дальше, но теперь уже молча, и взгляд тот, холодный, древний, провожал их до самой двери, что вела обратно в Явь. И только когда дверь за ними закрылась, ворон выдохнул, распушился и каркнул:

-Больше не полезу. Ни за что. Туда.

-Полезешь -усмехнулась Ждана, прижимая кувшин к груди. -Ты ж теперь мудрый направляющий. Куда ж я без тебя?

Ворон хотел что-то каркнуть в ответ, но только вздохнул и замолчал, обиженно перебирая перья.

Глава 13

Всё же решила с утра испечь пирог, - Давно себя не баловала - решила Ждана. Одела фартук жёлтый, как само поле с одуванчиками, повязала на голову такую же косынку, чтоб ни одна волосинка не упала, не испортила тесто, не спугнула удачу. Закатав рукава на рубахе, аккуратно просеяла муку, не спеша, с поклоном, будто земле кланялась, замесила тесто, вкладывая в него тепло ладоней, и запела негромко, склонившись над квашней:

- Расти, тесто, пышно,

Пекись, пирог, вкусно,

В радость тому, кто возьмёт,

В сытость тому, кто придёт.

Чур, не пригори, не убеги,

Румян будь да мягок,

С пылу с жару, с поклоном.

Пела, покачиваясь, и тесто под её руками вздыхало, будто слушалось. Потом поставила его возле тёплой печи - подходить, набираться силы.

— Хозяйка! Хозяйка! — молодой знакомый голос кричал у крыльца. Всё же побаивались деревенские заходить в её избу, даже те, кто с детства знал, даже те, кому она сама помогала. Порог для них был чертой, за которую не всякий решался ступить.

— Лада, ну что ты кричишь так? — произнесла Ждана, выходя на крыльцо и вытирая руки рушником. — Я же не старая и не глухая.

Голос её был спокойный, даже чуть ленивый, будто весь день собиралась сидеть у печи, а тут вот, надо же, позвали. Но глаза уже смеялись: она узнала этот голос. Лада, ровесница Жданы, семнадцать весен ей только минуло. Бойкая, весёлая, из тех, кто не боится ни волка, ни темноты, а тут, поди, прибежала, запыхалась. Значит, дело есть.

— Жданушка, ну не ворчи — произнесла Лада, и сама вся светилась изнутри.

Девка была видная: высокая, статная, коса русая, в три пальца толщиной, до пояса, лентой вплетена. Глаза синие, как небо в ясный день, щёки румяные, сама вся ладная, крепкая. В ней сила играла, не злая, не грубая, а весёлая, переливчатая, как ручей весной. И голос такой же: звонкий, задорный, на всю улицу слышно. Ждана её любила за эту живость, за то, что Лада не боялась ни её, ни погоста, приходила, когда хотела, и всегда с гостинцем: то пирожок, то ленту новую, то просто весть какую. А сейчас Лада и вовсе не стояла на месте, переступала с ноги на ногу, теребила конец косы, нетерпеливая, молодая, вся ожидание.

— Завтра праздник, Живин день! Весь мир вокруг радуется, а ты всё с рушником да с печью, да со змеями своими. Ну, пойдём завтра с нами в хороводы, берёзки лентами украшать! Богиня Жива сама велит веселиться.

Глаза у Лады блестели, щёки разгорелись, она аж подпрыгнула на месте, так ей хотелось, чтобы Ждана согласилась. Праздника она ждала как чуда, как дня, когда можно надеть самую красивую ленту в косу и забыть про всё на свете.

— Ладушка, да меня и староста приглашал — ответила Ждана, усмехнувшись. — Сказал, ждут все. Приду, конечно.

— Конечно ждут, все тебя и ждут, ты же наша, выросла с нами, все знают тебя. Вот и хорошо! Вот и ладненько! — Лада прихлопнула в ладоши, глаза засияли, будто сама уже в хороводе кружилась. — Может, и присмотришь себе кого, — добавила она, хитро подмигнув. — Есть там один… Всё на тебя заглядывается и спрашивает постоянно: «А когда Жданушка придёт? А что Ждана? А не передумала ли?»

Ждана покачала головой, пряча улыбку.

— Это кто ж такой любопытный?

— А вот придёшь — увидишь, — Лада загадочно повела бровью, игриво перемахнув косу за плечо, и тут же снова засмеялась, звонко, по-девичьи.

— Знаешь же, нельзя мне так хороводиться с мужчинами, — Ждана вздохнула, поправила край фартука, будто он вдруг стал тесен. — Мой век как Хозяйки намного дольше, чем у простого человека. Раза в два, а то и в три. Как-замуж-то? Видеть, как он стареет, а я всё такой же остаюсь? Седина у виска не в счёт, она метка, не возраст. А душа… душа молодая. И тело тоже. А рядом, любимый, да уже с клюкой. Не хочу.

Голос её дрогнул, самую малость, на одно мгновение. И тут же снова стал твёрдым, будто и не было ничего.

— Так что, Ладушка, не про меня это. Приду на праздник, берёзки украшу, в хороводе с девками постою, и всё. А парни твои пусть на других заглядываются.

Она усмехнулась, но глаза остались серьёзными. А Лада только вздохнула, по-своему, по-бабьи, хотя и молода ещё, но поняла: не переспоришь. И снова улыбнулась, беря Ждану под руку.

— Ой, а кто это у тебя такой чёрный да лохматый? — удивлённо спросила Лада, показав пальцем на крыльцо, куда не торопясь вышел ворон. Тот замер, склонил голову набок, глазами сверкнул, будто оценивал гостью.

— Масяня, — ответила Ждана, пряча улыбку в уголке губ.

— Масяня? — Лада моргнула, не веря своим ушам. А потом рассмеялась, громко, звонко, заливисто, так, что смех её поплыл над погостом, зацепился за ветки берёз, скатился к оврагу и где-то там, вдали, отозвался эхом, будто сам лес улыбнулся. Она схватилась за живот, согнулась пополам, даже слеза выступила на глазах. — Масяня! Ворона Масяней! Да так ведь в селах, что в недельной дальности от нас, медведя кличут! А он у тебя какой медведь? Потрепанный, вороны клюв, а важный, как жених на смотринах.

Ворон нахохлился, переступил с лапы на лапу, но не каркнул, только обиженно отвернул клюв. А Ждана, глядя на подругу, сама не удержалась, рассмеялась, тихо сначала, а потом всё звонче, грудным своим смехом, от которого даже Травинка в кармане заворочалась, выглянула, повела головой и снова спряталась.

— Ну и имя ты ему дала, Хозяйка — выдохнула Лада, вытирая слёзы. — Век буду помнить.

— Зато не забудешь — усмехнулась Ждана, подмигнув ворону. Только тот сделал вид, что ничего не слышал.

— Но… для вас он Масиантий, запомни, а то не откликнется — добавила она уже серьёзнее, глядя на Ладу. Та кивнула, всё ещё утирая выступившие слёзы, но смех её потихоньку утихал, только иногда вздрагивали плечи.

— Масиантий, значит — протянула Лада, поглядывая на ворона с новым, почти почтительным любопытством. — Ну, Масиантий так Масиантий. Будем знать.

Ворон дёрнул головой, каркнул коротко, будто подтверждая, и важно зашагал к погосту, показывая, что разговор окончен.

— Ладно, Хозяйка. Тогда хоть ленту мне поможешь выбрать? А то я уж замучилась, всё не могу решить, красную или синюю.

— Конечно синюю, под цвет твоих глаз — улыбнулась Ждана, глядя на подругу. Взгляд у Лады был ясный, глубокий, будто в озёрную воду заглянула. — Синяя к твоим русым волосам лучше пристанет, и сама ты в ней словно светлее станешь.

Лада провела пальцами по косе, будто уже примерила ленту, и довольно кивнула.

— Тогда синюю. Спасибо, Жданушка. Уж ты-то знаешь, что к чему.

Она чмокнула подругу в щёку и, не дожидаясь ответа, побежала со двора, только подол мелькнул за погостом.

Глава 14

К ужину пирог поспел и в печи издавал такие запахи, что змеи собрались у порога, подняли головы, высунули тонкие языки, ловя дразнящий дух, и смотрели, не мигая, что там Хозяйка делает.

По избе поплыл запах, густой, пряный, чуть горьковатый, с хвойной свежестью, будто весенний лес сам переступил порог и улёгся на печи. Пахло черемшой, молодой, с острым чесночным духом, что щипал ноздри, и ржаным тестом, и топлёным маслом, и ещё чем-то неуловимым, лесным. Запах забирался в углы, оседал на бревенчатых стенах, путался в травах, что висели под потолком, и даже сквозь щели в ставнях тянулся наружу, к лесу, к погосту.

Травинка и вовсе свесилась с лавки, втягивала тёплый пряный дух, и глаза её, жёлтые, узкие, блестели от нетерпения. Даже Масяня, вошедший с улицы, подошёл к печи, переступал с лапы на лапу и поглядывал искоса: скоро ли?

Всем, конечно всем досталось по кусочку и по миске молока. Допивая свой стакан с тёплым молоком, Ждана услышала, как над крыльцом запели дощечки.

Звук был негромкий, глухой, тягучий, с дрожью, будто кто-то невидимый дул в пустой камыш, заставляя воздух вибрировать и стыть. Он не звенел и не выл, а тянулся, заунывный, как плач по нерождённому, как вздох земли над могилой. Он пробирался сквозь стены, сквозь щели, сквозь самую тишину.

Живые этот звук не слышат, его чуют нутром: сжимается сердце, волосы шевелятся, мороз по коже, а откуда, не поймут. Им хочется сжаться в комок, закрыть уши. А Хозяйка просто слышит плач. Душа зовёт. Потерянная, неприкаянная, что плакала невидимо, а дощечки отвечали ей, вторили, и в этом было что-то древнее, беспросветное, от чего даже старые змеи в лесу замирали.

Ждана поставила стакан, переглянулась с Масяней. Ворон нахохлился, прижал перья. Травинка замерла, даже не шевелилась.

— Иду — тихо сказала Ждана, поднимаясь. — Иду, не плачь.

Выйдя на крыльцо, Ждана остановилась. Вечерело, солнце уже не грело, только золотило верхушки деревьев, и в этом золоте лес казался чужим, притихшим, будто тоже слушал. Она подошла к дощечкам, что висели на крыльце, и замерла, вглядываясь в их тонкие, змеиные концы. Когда они звучат, то не просто звенят они чуть заметно отклоняются, тянутся в сторону заблудшей души, как флюгер, но не от ветра, а от невидимого притяжения, от того, что там, кто-то плачет и не может найти дорогу.

Взяв свой узелок с необходимым, подвязав фартук поверх зелёной рубахи с вышивкой по вороту, подождав, пока Травинка заползёт в карман, а Масяня усядется на плечо, ворон сегодня был молчалив, только когти чуть больнее вцепились в ткань, Ждана пошла в сторону, куда показывали дощечки.

Тропа, что вела с погоста, терялась в вечерних сумерках. Солнце уже село, но тьма ещё не наступила, воздух был густой, синий, как глубокий омут, и в этом полусвете всё казалось чужим, зыбким. Дощечки над крыльцом, проводив Хозяйку долгим, заунывным гулом, замолкли, и теперь тишина стояла такая, что слышно было, как под ногами шуршит трава, как где-то далеко, за лесом, кричит ночная птица.

Ждана шла не спеша, но твёрдо. Травинка высунула голову из кармана, повела ею, высунула язык, ловила запах, что тянулся оттуда, куда указали дощечки. Масяня на плече сидел тихо, только иногда, когда ветер шевелил ветви, прижимался к Жданиному уху тёплыми перьями.

А впереди, в синем мареве, уже угадывалось что-то не видимое глазом, но ощутимое нутром: чья-то боль, чья-то душа, что не могла найти дорогу домой. Воздух там стал плотнее, холоднее, будто сама тьма сгустилась в комок и замерла, не смея дышать. И в этой тьме, в самой её глубине, что-то тихонько звенело, не стекло, не металл, а память, тонкая, как паутина, что вот-вот порвётся. Звон этот не был слышен ушами, он отзывался где-то в затылке, под рёбрами, заставляя кожу покрываться мурашками.

Бесформенный сгусток, клубок серо-чёрного тумана, с проблесками, то мелькнёт лицо, рука, то снова пропадёт, будто кто-то зажёг и погасил свечу в непроглядной дали. Душа путалась в ветвях, цеплялась за сучья, не в силах оторваться, и от этого каждое её движение было рваным, болезненным. Ветки, которых она касалась, покрывались инеем, не белым, а сизым, мёртвым, и на этом инее проступали на миг узоры, похожие на письмена, которых никто уже не прочтёт. Глухой, прерывистый стон вырывался из её глубины, да иногда, обрывок имени, сказанного таким голосом, будто он звучал из-под земли.

Подойдя ближе, Ждана присмотрелась. В сером клубке, в той самой мути, что вилась между ветвей, вдруг на миг проступило знакомое: высокий лоб, глубоко посаженные глаза, седая борода, когда-то густая, а теперь жидкая, как осенняя паутина.

— Дедуль? Ты ли это? — спросила шепотом, и голос её дрогнул.

Туман качнулся, будто услышал.

— Так ты ж полгода как должен уже был уйти, — Ждана сделала шаг вперёд, не боясь, не отстраняясь. — Почему до сих пор бродишь по Яви?- Травинка с удивлением высунула голову и наблюдала за всем.

— Хозяюшка, Жданушка, внученька— прошелестел сгусток, тихо, едва слышно, будто сухие листья ветер перебирал в ночной тишине. — Помоги… Заплутал совсем.

Ждана молчала, только смотрела не мигая. Вокруг сгущались сумерки, и в этом синем, тягучем воздухе каждый звук казался слишком громким, слишком живым.

— Ждал ведь свою Младу, — продолжала душа, и в шелесте этом слышалась такая тоска, что у Жданы сердце сжалось, а в горле встал ком, твёрдый, сухой, как прошлогодняя корка. — Не мог уйти без неё. Ждал… полгода ждал. А сегодня ее похоронили.

Ждана мотнула головой, соглашаясь. Туман дрогнул, будто вздохнул, и от этого вздоха повеяло могильным холодом — не резким, а тягучим, как сырой воздух из раскопанной могилы. Холод этот лип к щекам, забирался под ворот, шевелил волосы на затылке.

— Дождался. Она-то быстро ушла, легко, как лист по воде… А я вот…Сгусток чуть заметно качнулся, голова поникла, плечи опустились. Душа будто пыталась вздохнуть, но не могла, только вилась тонкими нитями серого тумана, цеплялась за ветки, путалась в них.

— А я застрял — выдохнул дед едва слышно, и голос его был такой же серый, как и он сам. — Не могу следом. Помоги, Жданушка. Дорогу укажи.

И в этом «укажи» было столько вековой усталости, что даже ветер замолк, слушая.

Ждана помнила его. Дед Велимир, тот, что всегда рассказывал сказки малым ребятам, усаживая их вокруг себя на тёплой завалинке, и делал игрушки: вырезал из липы коней да медведей, а из сосновых шишек птичек, что будто летели, если их подбросить. Сам он был высокий, сутулый, с большими тёплыми ладонями, которые пахли деревом и мёдом. Глаза у него были светлые, с весёлыми лучиками в уголках, и когда он улыбался, они прятались в морщинках, как звери в норах.

Жил он со своей женой Младой. Млада была ладная, тихая, с лицом, будто выточенным из берёсты, гладким, с тонкими, чуть грустными чертами. Ходила она плавно, неслышно, и голос у неё был низкий, певучий. Детей у них не было своих, вот он и играл с чужими, душой отдаваясь каждой сказке, каждой вырезанной лошадке. А Млада в это время сидела на лавке, пряла, и иногда, не поднимая глаз, улыбалась чему-то своему. Она не мешала ему, не звала, не перебивала. Просто была рядом, и этого им хватало. Так они жили, тихо, ладно, как два старых дерева, что корнями срослись под землёй, а наверху и не видать.

Умер дед Велимир около полугода назад. Лег и не проснулся, тихо, без мук. А Млада не жаловалась, не звала Хозяйку, не плакала на людях. Только после похорон стала реже на улицу выходить, да иногда, когда Ждана проходила мимо их дома, чуяла она знакомый холодок, там, за порогом. Душа деда не ушла, осталась в доме, с женой. И Младу это, видать, устраивало. Не рассказывала она никому ничего, будто боялась, что придут и заберут его. Жила с ним как с живым, разговаривала, еду ставила.

Ждана знала, бабка Марфа знала, но не трогали. Не их дело, пока не позовут. А теперь позвали, дощечки запели, и она пришла.

Вздохнула, погладила по голове Масяню, чуть пальцем коснулась Травинки, достала с узелка пучок полыни и начала.

Раскурила сухие стебли от огня в малом глиняном горшочке. Дым пополз не густо, не чёрно, а тонко, серебристо. Ждана окуривала сгусток не спеша, трижды обходя его, и пела негромко:

Полынь-трава, горькая память,

Выведи душу из тьмы, из распутья,

Из ветвей, из корней, из ночной тоски.

Кто ждал, дождался,

Кто любил, не забыл,

Кто ушёл, дорогу укажи.

Велимиру путь,

А нам тишину.

Дым вился, обвивал серый клубок, и тот постепенно светлел, распрямлялся, переставал цепляться за сучья. Вместо рваных движений появилась плавность, а из глубины послышался не стон, а вздох, долгий, облегчённый.

Ждана выпрямилась, отступила на шаг. Взмахнула полынью, мягко открывая дорогу. В сумерках, среди деревьев, проступило зарево, потянуло жаром, смоляным, древним. Калинов мост и в конце его кто-то ждал, маленькая знакомая фигурка.

— Млада — выдохнула душа, и в голосе не было стона, только тихая радость.

Сгусток потянулся к мосту, и проступил дед Велимир, каким Ждана его помнила: высокий, сутулый, с тёплыми ладонями и улыбкой в морщинках. Он обернулся, кивнул ей и шагнул на дорогу.

— Иди, дедуль — тихо сказала Ждана. — Она заждалась.

Ждана взмахнула пучком полыни в последний раз.

— Закрываю, — шепнула. — Ступай с миром.

Пространство дрогнуло, схлопнулось, и остались только сумерки да запах полыни.

Ворон на плече выдохнул, Травинка высунулась из кармана, лизнула воздух и спряталась. А Ждана постояла ещё немного, глядя на опустевшие ветки, и пошла обратно к дому.

Глава 15

Живин день встречали всем селом. С утра девушки украшали берёзки разноцветными лентами, плели венки из первых полевых цветов, водили хороводы с песнями, в которых славили богиню Живу, дарившую тепло и жизнь. Парни состязались в силе и ловкости, а старики рассказывали сказки о том, как мир просыпается после долгого сна. Повсюду пахло свежим хлебом, медовым квасом и чем-то сладким, ускользающим, как само счастье. Даже старые змеи выползали погреться у погоста, и никто их не боялся, потому что в Живин день даже змеи становились добрее. Ждана любила этот праздник за то, что он напоминал: жизнь сильнее смерти, а весна всё равно придёт, как бы ни лютовала зима.

Ждана проснулась в хорошем настроении, будто сама богиня Жива заглянула в душу и шепнула - Пора радоваться-. В окно заглядывало солнце, лучи его скользили по бревенчатым стенам, золотили травы под потолком, играли на вышивке рушников. Нос щекотало перо Масяни, который пристроился рядом, чёрным комком на краю постели. В последние дни он почему-то решил спать именно рядом с Жданой, и она не прогоняла, только иногда гладила его по голове, когда просыпалась среди ночи.

Сегодня он не ворочался, не каркал, только дышал ровно, и перья его пахли утренним лесом и чем-то ещё, родным. Ждана улыбнулась, потянулась, разбудила ворона лёгким прикосновением к клюву.

— Вставай, Масяня, праздник сегодня.

Надев самый лучший наряд. Рубаха белая, льняная, с вышивкой по вороту и рукавам: красной нитью шли ромбы и косые кресты, оберегающие от дурного глаза, а по подолу вился змеиный след, тонкий, почти незаметный, но свой. Поверх рубахи, фартук жёлтый, как поле с одуванчиками, тот самый, что она носила с радостью, и подол его был вышит птицами, несущими весточки предкам. Волосы, каштановые, с медным отливом, падали на плечи тяжёлой косой, и Ждана вплела в неё ленту зелёную, под цвет глаз, которые горели искристо, живо, как два лесных озерца в солнечный день. Седая прядь у виска серебрилась, но не старила, а только подчёркивала, что она не простая, помеченная. Коса уложена вокруг головы, чтобы не мешалась в хороводе, и конец её, с лентой, свисал на грудь.

Взяла ленту для берёзы, которую украшали в этот день. Лента была шёлковая, зелёная, как молодая листва, с вышитой по краю тонкой нитью белого цвета, что вилась змейкой. Сама Ждана её вышивала прошлым летом, вкладывая в каждый стежок добрую память о тех, кто ушёл, но не забыт. Края ленты мягко струились в руках, пахли лёгким травяным настоем, которым она их пропитала, чтобы духи леса не гневались, а принимали дар с радостью.

Ждана решила оставить Масяню и Травинку дома, наказав строго-настрого смотреть за домом и за глиняными дощечками.

Вышла на крыльцо, да чуть не споткнулась о порог, увидев сию картину. Травинка, как зелёная верёвочка, вытянулась вдоль доски, на крыльце, светло-желтое брюшко к солнцу, язычок высунула, даже кончик хвоста оттопырила, ловит тепло. А Масяня рядышком, на спине, крылья в раскидку, лапы кверху, пузо чёрное, с синим отливом, греет. Перья у него гладкие, мягкие, густые, лежат ровно, как шёлк, и на солнце переливаются, будто вороньего царя одеяло. Глаз прикрыл, клюв приоткрыл, голова набок, такой довольный, будто весь мир ему пирог с черемшой поднёс.

Ждана руками всплеснула.

— Кто увидит такую красоту, ввек больше не придут, скажут, хозяйка даже помощников своих потравила.

Голос её звучал с укором, но в глазах уже плясали смешинки, а в голосе чувствовалась та самая тёплая, глубокая нотка, что не позволяла обижаться всерьёз. Травинка даже ухом не повела, только язык высунула чуть дальше, а Масяня приоткрыл один глаз, жёлтый, наглый, и снова закрыл, будто говорил: «А нам всё равно. Мы греемся».

Ждана постояла, покачала головой, а потом рассмеялась, тепло, грудным смехом, от которого даже дощечки над крыльцом чуть качнулись.

— Ладно, лежебоки— сказала она, обходя их осторожно, чтобы не наступить. — Грейтесь.

Она сошла с крыльца и направилась к селу, оставляя за спиной двоих сонных разбойников, что продолжали нежиться на солнце, не обращая внимания ни на какие слова.

Погост встретил её привычной тишиной. Домовины стояли чинно, каждая на своём месте, с окошечками на восход, и Ждана, проходя мимо, чуть касалась пальцами их тёплых, нагретых солнцем крыш. Притрагивалась не спеша, будто здоровалась с теми, кто внутри.