Змеиной тропой

Устроилась там, свернулась, хвостик наружу свесила, зелёной ниточкой из кармана.

— Ладно уж, пошли, — вздохнула Ждана, пряча улыбку.

Змейка довольно мотнула головой.

Ждана поправила косу, перекинула через плечо, подхватила корзину и шагнула с крыльца. Обогнула избу и оказалась лицом к лицу с лесом. Сосны стеной стояли сразу за избой, тёмные, смоляные, в полный голос шумели. А за спиной, если обернуться, оставался погост: домовины, голубцы, старая берёзовая роща, что отделяла её жильё от мира живых.

— Ну что, — сказала Ждана лесу, — принимай гостей. Я по делу, ненадолго. С черемшой договорилась, с крапивой тоже. Ты не шуми сильно, ладно?

Лес в ответ качнул вершинами, то ли согласился, то ли предупредил: смотри у меня, Хозяйка, хоть ты и своя, а без спросу не балуй.

— Помню, помню, — усмехнулась Ждана и шагнула под сень сосен, туда, где пахло хвоей, прелой листвой и весенней молодой жизнью.

Змейка в кармане довольно вздохнула и высунула нос: смотреть, нюхать, наслаждаться.

Набрав почти полную корзину (черемша, сныть, крапива, да ещё и молодых побегов папоротника сверху прихватила), Ждана уже подумывала, где бы присесть да перекусить, как вдруг услышала. Крики. Визги. Рычание. Не за собой, там, чуть дальше за орешником, где начиналась настоящая чащоба. Тёмная, глухая, куда даже она, Хозяйка, без нужды не совалась. Там уже не берёзы с соснами, там бурелом, там валежник, там звери живут по своим, не людским законам.

Змейка в кармане взметнулась, высунула голову, зашипела тревожно.

— Слышу, — бросила ей Ждана и, не раздумывая, кинулась в ту сторону.

Орешник хлестал по лицу, цеплялся за корзину, царапал руки. Ветки, что ещё недавно казались безобидными, вдруг стали врагами, норовили выцарапать глаза, залепить по щекам, не пустить. Ждана зажмурилась на миг, прорываясь, и в тот же миг ветка чиркнула по скуле, оставляя горячий, саднящий след.

— А чтоб тебя леший побрал! — выдохнула Ждана сквозь зубы, когда ветка в очередной раз хлестнула по щеке. — Или кикимора в крапиву уронила...

Но не остановилась. Выскочила на небольшой пригорок и замерла. Внизу, в ложбинке, в клубке сплелись тела. Серые, чёрные, мелькающие, не разобрать, где кто. Только рык, только хрип, только треск веток под тяжёлыми телами. Волки. Двое. Нет, трое. Матёрые, лобастые, с жёлтыми глазами, что горели в полумраке чащобы. Они уже не дрались, они рвали. А в центре, прижатый к земле, отбивался крыльями и клювом ворон. Большой, чёрный, чернее самой ночи. Один против троих, и не сдавался.

— А ну! — крикнула Ждана так, что у самой в ушах зазвенело.

Волки замерли. Разом, словно кто-то дёрнул их за невидимые верёвки. Самый крупный, вожак, поднял окровавленную морду. Из пасти капала кровь. Глаза у волка были жёлтые, страшные, и в них плескался голод, который словами не унять. Он зарычал, низко, предупреждающе. Мол, уйди, человек. Не твоё это.

Ждана шагнула вниз, прямо в ложбину. Корзину бросила на траву, змейка из кармана высунулась по самый хвост, зашипела, тонко, зло.

— Не смей, — сказала Ждана тихо, но так, что голос её прокатился по поляне, ударился о деревья и вернулся эхом.

Волк дёрнул ухом. Не понял. Или не захотел понять.

— Отпусти того, кого держишь, — Ждана шагнула ещё ближе. Руки пустые, ни кола, ни полыни, только вышивка на фартуке светится, только змейка шипит у живота. — Я сказала.

Вожак замер. Смотрел на неё, не мигая. Пасть всё ещё оскалена, кровь капает на траву. Мышцы под шкурой перекатывались, то ли к броску готовился, то ли боролся с чем-то внутри себя. И отступил.

Шаг назад. Ещё шаг. Волки за ним, нехотя, с рыком, но попятились, освобождая место. На земле, в примятой траве, остался лежать чёрный комок. Ворон, в рваных перьях, весь чёрный комок крови и боли. Ждана присела рядом, осторожно, боясь дышать.

— Ну, красавец, — шепнула она тихо. — Сейчас, сейчас...

Приоткрыла крышку корзины и замерла. В корзине, доверху полной, лежала черемша, сныть, крапива, молодые побеги папоротника. Всё, что собирала, всё, о чём просила лес, всё, за что благодарила каждую травинку.

— Простите, родимые, — шепнула она зелени. — Не по своей воле я вас. Жизнь важнее.

И, подхватив передник обеими руками, высыпала туда всё, что было в корзине. Травы, листья, побеги, всё легло в подол, прижалось к фартуку с обережной вышивкой, к змеиному следу на кармане. Корзина опустела.

Теперь можно. Ждана подсунула ладони под ворона, медленно-медленно, чтобы не сделать больнее. Пальцы дрогнули, когда нащупали сломанную лапу, крыло, но она только зубы сжала и продолжила. Взяла на руки, бережно, как птенца, как что-то очень хрупкое и очень дорогое. И опустила в корзину, на самое дно, на прутья, на прохладу.

Ворон приоткрыл мутный глаз, глянул на неё и задышал хрипло, тяжело.

— Потерпи, маленький, потерпи, — зашептала Ждана, прикрывая корзину крышкой, но не до конца, чтоб воздух был, чтоб не задохнулся. — Сейчас мы быстренько домой дойдём. Ты только потерпи.

Змейка в кармане высунулась, глянула на корзину, на Ждану и молча спряталась обратно. А лес расступался перед ней, словно чуял: сейчас не до него. Сейчас Хозяйка спешит. Спешит спасать.

Передник оттягивал руки, зелень пахла горько и свежо, корзина покачивалась на ходу. А Ждана всё шептала и шептала, не замечая, что по щеке вместе с потом течёт кровь из новой царапины, что ноги подкашиваются.

Глава 5

Дойдя до крыльца и аккуратно поставив на него корзину, Ждана первым делом сняла фартук. Разложила его в тени, под берёзами, -бережно расправила, чтоб не помялась зелень, чтоб черемша и сныть не подвяли на солнце. Передник с обережной вышивкой лёг на траву, как скатерть-самобранка, и травы в нём согласно затихли, будто поняли: дождутся, никуда не денутся.

А Ждана уже склонилась над корзиной. Осторожно, боясь дышать, запустила руки внутрь. Ворон лежал на дне. Глаз его, мутный, но всё ещё живой, глянул на Ждану -и в этом взгляде было столько боли и столько доверия, что у неё самой сердце сжалось.

-Тихо, тихо, родимый, -зашептала она, подхватывая его снизу, под крылья, под лапы, стараясь не касаться сломанного. -Сейчас, сейчас... Я тебя вытащу. Ты только не дёргайся, слышишь? Я аккуратно.

Ворон не дёргался. То ли сил не было, то ли понял, что плохо не будет.

Ждана вынула его из корзины -медленно, бережно, как великую драгоценность. Прижала к груди, прикрыла ладонями. Пёрышки у него были тёплые, пахли кровью и лесом, и сердце билось часто-часто, как у птенца.

-Ну вот, -выдохнула она, присаживаясь прямо на крыльцо, с вороном на руках. -Дома мы. Теперь всё хорошо будет. Я тебя вылечу, вот увидишь.

Змейка вылезла из кармана, свесилась вниз головой, разглядывая чёрного великана.

Положив ворона на сено, что лежало на крыльце, Ждана первым делом потянулась к белому кувшину. Тому, что справа, на солнышке. Для живых. Отлила в глиняную плошку немного -самую малость -и разбавила ключевой водой из бадейки, что стояла тут же, у крыльца. Чтоб не обжечь, чтоб мягче вошло. Пальцы её, ловкие и тёплые, принялись за дело.

Сначала -промыть. Осторожно, с тихим шепотом, смывала она с чёрных перьев запёкшуюся кровь и лесную грязь. Вода из белого кувшина делала своё дело: раны очищались на глазах, края их светлели, переставала сочиться сукровица. Ворон вздрагивал, когда пальцы касались больного места, но терпел -только глаз косил на Ждану, благодарно и доверчиво.

Потом -править. Самые страшные места: сломанная лапа, вывернутое крыло. Ждана закусила губу, сосредоточилась. Пальцы сами нащупали, где кость разошлась, где сустав вышел из суставной ямки. Короткое движение -хруст, от которого у самой сердце оборвалось, но ворон даже не вскрикнул. Только вздохнул тяжело и замер, позволяя делать с собой всё, что надо.

Ждана вправила переломы, расправила крыло, уложила кости как надо. Рядом уже лежали заготовленные лучинки -тонкие, ровные, из сухого дерева. Она приложила их к лапе, к крылу, и туго перевязала всё чистой холстиной, нарезанной полосами. Узлы затянула -не туго, но крепко, чтоб не съехало, чтоб держало, пока кости срастаются.

Ворон лежал на сене -чёрный, перевязанный, похожий на какую-то диковинную куклу, но живой. Грудь его вздымалась, дышать стало ровнее, боль утихала.

-Ну всё, красавец, -выдохнула Ждана, вытирая пот со лба. -Самое страшное позади.

И тогда она взялась за чёрный кувшин. Тот, что слева, что для душ.

Отлила в ту же плошку -всего несколько капель, на донышко. И разбавила щедро -куда щедрее, чем первый раз, прибавив отвар трав. Чтоб мёртвая вода не забрала раньше времени, а только приняла боль, усыпила её, убаюкала. Всё-таки ворон -живой, ему сила Нави нужна капелька, не больше.

Опустила палец в воду, набрала каплю и поднесла к вороньему клюву. Капнула -раз, другой, третий.

Ворон вздрогнул, приоткрыл клюв, принимая. И вдруг глаза его -мутные, усталые -сами собой закрылись. Не в беспамятстве, не в смерти -в глубоком, целительном сне, какой бывает только у тех, кому позволили забыть о боли.

Грудка его вздымалась ровно, глубоко. Крыло и лапа больше не дёргались. Он спал.

Ждана сидела рядом, смотрела на него, и в груди разливалось тепло.

-Спи, маленький, -шепнула она. -Пока спишь -боль не тронет. Проснёшься -легче будет.

Змейка вылезла из кармана, сползла по руке, устроилась на краю крыльца и тоже уставилась на спящего ворона. Потом подняла голову на Ждану, жёлтые глаза мигнули: «Ну как?»

-Выживет, -ответила Ждана. -Должен выжить.

Глава 6

Ворон проспал двое суток. Ждана не тревожила его -только потихоньку, крадучись, меняла повязки и обрабатывала раны, и делала это тихо. Сама удивлялась: откуда в ней столько терпения? Сидит рядом на корточках, дышит едва-едва, пальцами -самыми кончиками -разматывает холстину, смачивает настоем, снова заматывает. И всё шепчет, шепчет -не слова даже, так, напев какой-то, без начала и конца, чтобы боль уходила, чтобы сон был глубже, чтобы чуял: рядом своя, можно не бояться. Змейка Травинка в такие минуты даже не высовывалась -лежала где-нибудь в тени, на солнышке, и ждала. Понимала, что сейчас не до неё. Что Хозяйка занята тем, что важнее.

К обеду приехал Ратибор -старший с Берестянки, села, что стояло за погостом, верстах в трёх. Небольшое -дворов пятьдесят, не больше, но своё, крепкое. Люди там жили спокойно, знали своё место, а если и случалась беда -шли к нему.

Сам Ратибор был мужик уже в годах, лицо в морщинах, как береста старая, а руки тяжёлые, мозолистые -такими и топор держать, и правду удерживать. Голос у него был особенный: сперва скрипнет, как сани по морозу, а потом слушаешься, и сам не поймёшь -то ли привык, то ли уважил. Его на сходе выбрали, когда ещё бабушка Марфа Хозяйкой была. Выбрали не за силу даже -сила у многих была, -а за память крепкую да за слово твёрдое. Скажет -и всё. Не переспоришь, не переубедишь, потому что за словом у него всегда дело стояло.

К нему шли, когда землю делить -рассудит. Когда ссору судить -помирит. А когда к Хозяйке идти -тут уж без него вовсе никак. Сам шёл. Один. Шапку снимал у крыльца, кланялся в пояс и говорил коротко, без лишнего. Ждана его за это уважала.

Ждана была на погосте -поправляла голубец, что после зимних ветров покосился. Мох с крыши счищала, подпорку новую ставила, приговаривала что-то негромко, по-своему, тем, кто здесь покоится -чтоб не гневались. Услышала шаги -не спеша обернулась. Ратибор шёл по стёжке, шапку в руках мял, лицо серьёзное.

-Хозяйка, помощь твоя нужна -произнёс он, подойдя ближе.

Ждана выпрямилась, ладони о фартук вытерла.

-Что случилось, Ратибор? Рассказывай, -произнесла Ждана и присела на пенёк. Змейка в косе выглянула, моргнула жёлтым глазом и снова спряталась, будто сказала: «Я здесь, слушаю».

Ратибор помял шапку в руках, переступил с ноги на ногу. Вид у него был такой, будто слово застряло в горле и никак не выходило. Обычно он говорил коротко, рублено, как топором по дереву. А тут мялся, мялся, наконец выдохнул:

-Помнишь, неделю назад ребеночка Милованы похоронили. Все как положено: в берестяную колыбельку положили, с игрушкой -медвежонком липовым, с ложкой деревянной. На погосте голубец поставили маленький, с окошечком на восход. Молодая мать сама в землю опускала, сама причитала. Три дня поминальное варила, на голубец носила. Всё по роду, по обычаю. А теперь слышит она его плач. По ночам. Регулярно.

Ждана помолчала, глядя на берёзы.

-Только она слышит или ещё кто? -спросила Ждана, закусив веточку зубами с молодыми почками. Сок горчил на языке, но мысли прояснял.

-Бабка, что в доме живёт, слышала. И муж слышал. -Ратибор шапку в руках мял, мял, не глядел на Хозяйку. -Поговаривают, будто не упокоилась душа. Будто держит её что-то. А что -не знают. Посмотрела бы ты, Жданушка. Сама знаешь, к детям у нас… ну, это… -он запнулся, подбирая слово, -не всяк и подойдёт. А ты можешь.

Ждана веточку выплюнула, ладонью губы вытерла.

-Пошли, Ратибор, пошли. Конечно посмотрю, -ответила Ждана, чуть улыбнувшись.

Развернулась, подошла к избе, шагнула через порог. Из горницы вышла скоро -уже с узелком в руках, туго завязанным, с лямкой через плечо. Повязала платок -льняной, белый, по краям -красная нить, мелким узором: ромбы, косые кресты, змеиный след по самому краю, чтоб дорогу свою чуяла, чтоб чужие глаза отводить. Поверх -фартук. Тот самый, с обережной вышивкой. Ромбы с точками -поле засеянное, птицы по подолу -весточки от предков, а на кармане, что на животе, -змеиный след, волнистой линией. В карман она сунула пучок полыни, на всякий случай.

-Идём, -сказала, уже на крыльце поправляя платок, чтоб плотнее лежал, чтоб ветром не сдуло. Змейка из кармана на фартуке высунулась, повела головой по сторонам. -Ты, Травинка, дома сидела бы, -тихнула ей Ждана. -Дело не твоё.

Змейка фыркнула -по-змеиному, тонко, -и спряталась обратно в карман. Не послушалась.

-Как в селе? Спокойно все? -спросила Ждана, когда они миновали погост и вышли на дорогу.

-Да, Хозяйка, -Ратибор шёл рядом, чуть позади, как привык. -Никто не болеет, скотина здорова. К празднику готовимся. Бабы муку сеют, пироги затевают. Молодёжь хороводы водить учится. Дед Корочун сказки старые рассказывает -чтоб не забывали.

-Праздник -это хорошо. Тоже приду, -сказала Ждана.

-Конечно, ждать будем Жданушка, конечно приходи.

Подходили к избе, где, по словам Ратибора, было неладно.

Глава 7

У крыльца стоял молодой мужчина -лицо осунувшееся, под глазами тени, будто не спал ночь. Увидел Ждану, шагнул вперёд, поклонился низко, по-сельски, от сердца.

-Здравствуй, Хозяйка. Благодарствуем, что пришла. Посмотри, помоги.

Рядом с ним жалась молодая женщина — Милована, видно. Платок с головы измяла в руках, теребила край, теребила, а сама глаза опустила, не глядит. Глаза красные, заплаканные, щёки впали, губы сухие. Будто не человек перед Жданой стоял, а тень его.

И за спиной у неё, в воздухе, будто кто-то стоял. Невидимый, маленький, приникший к материнской руке так плотно, что, казалось, врастал в неё, дышал с ней в такт. В том месте, где он замер, воздух стал гуще, темнее, будто кто-то невидимый вырезал из мира кусок и вставил туда тишину. Иногда, когда Милована делала шаг, за ней тянулось что-то — не тень, не звук, а сама память о чём-то очень тёплом, что не должно было остыть. И этот кто-то смотрел на Ждану. Не глазами — их не было, — а всем своим крошечным, затаившимся существом. Только Ждана это видела. И чуяла, как холодеет воздух там, где он стоит.

Ждана остановилась перед ними, сняла с плеча узелок, поставила на землю. Змейка в кармане зашевелилась, высунула голову, повела ею, словно принюхиваясь к воздуху, -и снова спряталась. И спряталась глубже обычного.

-Ты пойдёшь со мной -произнесла Ждана, глядя на молодуху, -или боишься?

Та отрицательно мотнула головой. Коса растрепанная, волосы лезут в глаза, а она не поправляет, будто и не замечает.

-Не боюсь, -шепнула, и голос сел. -Пойду.

Взяв за руку Миловану, Ждана шагнула в избу.

Воздух чуть зазвенел -не ушами, нутром почувствовала, повела носом, поморщилась.

Пахло здесь не так, как в других домах, где покойник лежал. Там -травами горькими да землёй сырой. А тут -сладко. Приторно-сладко, как переспевшие яблоки, что уже начали гнить изнутри, а сверху ещё румяные. И кислинка к той сладости примешивалась -молочная, детская, будто грудное молоко прокисло. И под всем этим -сырость. Не та, что от земли идёт, а другая, липкая, холодная, от которой дышать хочется реже, тише, чтобы не вдохнуть лишнего. И в этой сырости слышалось дыхание -маленькое, частое, будто кто-то спал рядом и дышал во сне, но никого не было. Ждана такой запах чуяла только раз -когда бабушка Марфа её водила к мертворождённому. Тот тоже держался за порог, не уходил.

-Имя ему какое дали? -спросила Ждана у Милованы.

-Та…-та еле слышно ответила. -Жданом. Как тебя, Хозяйка. Говорили, имя это сильное, предков наших. Думали, обережёт. Ждана кивнула -в знак принятия и понимания.

Горница была невелика, как и в любом крестьянском доме: печь в углу, вдоль стен -лавки широкие, на них овчины да холстина в несколько слоёв. В красном углу -чур родовой домашний, рядом с ним -глиняная плошка, в ней ещё не догорели сухие травы. Окна занавешены -не плотно, но свет с улицы пробивался скупо, падал полосами на земляной пол, на стол, на лавки. В углу, стояла маленькая лавка, застеленная овчиной -детское место. Не убрали еще. Не смогли.

Ждана огляделась, помолчала. Потом сняла с плеча узелок, достала кувшин с огнём, поставила возле порога. Огонь тонко загудел, привычно отсекая пространство, очерчивая круг, разгорелся ровно, отрезая путь назад.

Села на лавку, посадила рядом Миловану, взяла её за руку -холодную, мелко дрожащую -и запела. Негромко. Не так, как змеям пела -звонко, вольно. А тихо, тягуче, будто нить сучила:

- Приди, приди, маленький,

Не бойся, не прячься,

Мать тут,

Мать ждёт,

Слёзы льёт,

По тебе извелась.

Выйди, выйди из тьмы,

Из-за грани, из-за черты,

Голос матери слышишь?

Он зовёт.

Иди на голос,

Иди на свет,

Иди к нам.

Мы не уйдём,

Не оставим,

Не прогоним.

Приди, приди, маленький.

Пела, покачиваясь, и голос её то поднимался, то опадал, будто ветер в трубе. И вместе с голосом покачивалась тень на стене -не Жданина, не Милованина, а чья-то третья, маленькая, которая росла и таяла в такт песне. Милована рядом сидела, не дышала почти, только пальцы в Жданиной руке сжимала, сжимала, будто та -последняя нить, что держит её на этом свете.

Змейка в кармане не шевелилась. И огонь в кувшине горел тише, чем всегда, будто прислушивался. Воздух в горнице стал гуще, тяжелее, будто кто-то невидимый вошёл и замер, слушая.

Тень появилась не сразу. Сначала воздух в углу не далеко от лавки сгустился, стал плотным, липким, будто кто-то невидимый натянул паутину от пола до потолка. Потом в этой паутине что-то дёрнулось, забилось -маленькое, испуганное. Краем глаза, не глядя прямо, Ждана увидела, как что-то отделилось от стены, поплыло, не касаясь пола.

Неясное. Нечёткое. Словно соткано из лунного света и утреннего тумана, что стелется над рекой перед рассветом. И в этой неясности угадывалось: маленькая голова, плечи, ручка, протянутая вперёд. Маленькое -ростом с трёхлетнего ребёнка. Плыло не спеша, будто боялось, будто не верило, что можно приблизиться. На голос Жданы. На зов.

Вместе с ним в горницу заполз холод. Не тот, что с улицы, когда дверь отворили, -другой. Глубинный, могильный, от которого кости ноют, а сердце сжимается, забывая, как биться. И в этом холоде слышался шёпот -не разобрать слов, только тонкий, жалобный звук, будто кто-то звал маму, но не мог докричаться. Милована вцепилась в Жданину руку, пальцы впились, как клещи, и вся она задрожала -мелко, часто, будто в лихорадке.

И тогда раздался плач.

Тонкий, жалобный, нечеловеческий. Не голос -стон, не стон -вой. Так ветер воет в печной трубе зимней ночью, когда метель заметает деревню по самые крыши. В нём не было злобы -только тоска. Такая, что воздух в горнице стал горьким на вкус. Он тянулся к матери, искал её, звал, и в нём было столько тоски, что у Жданы самой слёзы навернулись.

Ждана запела снова. Но теперь голос её стал другим -низким, тягучим, с придыханием, будто воздух выходил не из груди, а из самой глубины, откуда змеи выползают по весне греться. В голосе этом слышалось шипение -не страшное, не чужое, а родное, змеиное, каким она с Травинкой переговаривалась, когда никто не видел. Слова тянулись медленно, обволакивали, стелились по земляному полу, как дым от полыни.

- Стой.

Тень замерла.

- Слушай.

Здесь мать твоя.

Здесь та, кто родила тебя,

кто ждала, кто помнит.

Иди к ней. Не бойся.

Я не пущу тебя обратно во тьму.

Я проведу.

Но сначала -подойди.

Дай увидеть.

Голос обволакивал, тянул, не давал уйти обратно в холод. В нём было что-то древнее, змеиное -то, что помнит землю до людей, до лесов, до самого неба. Тень качнулась. Медленно, будто сквозь воду. Сделала шаг. Ждана кожей почувствовала, как тень коснулась пола. Ещё шаг.

В горнице стало темнее. Огонь в кувшине мигнул -раз, другой, устоял. А тень подошла так близко, что Ждана могла бы протянуть руку и коснуться её. Но не протянула. Только смотрела -пристально, не моргая.

И вдруг зацепила глазом то, что нужно.

В самой середине тени, там, где у живого человека сердце, мерцало что-то. Не свет, не огонь -ожидание. Будто маленькая душа всё ещё ждала, что кто-то придёт и скажет: «Вот, держи, это твоё. Теперь можно».

Ждана повернулась к матери.

-Что не положили с ним? А обещали? -строго спросила Миловану.

Та вздрогнула, губы задрожали, слёзы -те, что уже, казалось, все вышли, -снова покатились по щекам.

-Коняшку… -голос у неё сломался, она зажала рот рукой, будто боялась, что крикнет. -С сучка муж сам делал, говорил: «Вот доделаю -тебе будет». Да не успел… Всё руки не доходили, всё завтра да завтра… а я думала, после похорон доделает, положу. Думала, успею.

Она заплакала -не тихо, не в себя, а навзрыд, всем телом, сотрясаясь, как берёза на ветру

-Не дождался… Не дождался мой родненький…

-Ясно. Не выполнили обещание, -Ждана голос не повышала, но в нём появилось то, от чего Милована всхлипнула, затихая. -И сама каждый день к нему ходишь на погост. Зачем?

-Так мой же первенец! -Милована рванулась было, руки вскинула, будто обнять кого хотела, но обняла пустоту. А тень качнулась следом, будто и в самом деле хотели обняться, но не смогли. -Как не ходить-то? Он же там один, в земле сырой, в темноте… Он же мой! Я его носила, я его родила, я его грудью кормила… Как мне не ходить? Как не плакать? Как не звать?

Она упала на колени, прямо на земляной пол, закрыла лицо руками, и плечи её ходили ходуном, а между пальцев текли слёзы -крупные, частые, бесконечные.

-Вот он и возвращается с тобой обратно -сказала Ждана тихо, и в голосе её не было строгости, только горечь. -Не понимает, маленький, что уже нельзя ему тут быть. Видит мать -идёт за ней. А ты его зовёшь каждый раз, как на погост идёшь. Слезами, сердцем своим, каждой жилочкой… И он идёт. И не может уйти.

Милована подняла лицо -мокрое, красное, глаза опухли, глядят невидяще.

-Я ж не хотела… -прошептала она, и голос её был тонкий, как ниточка, вот-вот порвётся. -Я ж по-людски… по-матерински… Я ж люблю его… Так люблю, что сердце разрывается… Как же мне без него? Как жить-то, Хозяйка? Как?

Тень дрогнула. И в воздухе, в самой гуще холода, пробилось что-то тёплое, живое -маленькое, несмелое. Будто душа ребёнка услышала материнский плач и потянулась к нему.

Ждана присела рядом, обняла её за плечи, прижала к себе. Милована уткнулась ей в плечо, и плач её стал глуше, но не слабее -так река подо льдом шумит, не вырваться.