Змеиной тропой

Змейка свернулась на плече, подняла голову, жёлтые глаза глянули на ночницу, и та попятилась. Чуть-чуть, самую малость, но попятилась.

Ждана перевела дыхание. Страх не ушёл, он стал другим. Не липким, не холодным, а острым, как лезвие. Таким, что не мешает, а помогает.

Она перевела взгляд с бабки на ночницу, с ночницы на бесов и обратно на бабку. И улыбнулась. Светло, по-своему, будто не её сейчас сожрать собрались, а она просто вспомнила что-то хорошее.

— Пусть смотрят, — сказала тихо. — Я пришла не с ними разбираться. Я пришла за тобой.

Ночница дёрнулась в воздухе, будто её ударили. Бесы зашипели, заметались, но ближе не сунулись, косились на змейку, что лежала на Жданином плече, и не решались.

А Ждана заглянула в котомку. Горшок с огнём остался у порога, она его даже не трогала, он сам нёс свою службу, черту держал. Достала нить, спряденную против солнца, кривую, неживую, тёмную даже на вид. Достала пучок полыни, сухой, горький, прошлогодний. Достала осиновый кол, короткий, заточенный, с ладонь длиной. Разложила на лавке, у самого края, чтоб под рукой было.

И только когда всё было готово, подняла глаза на ночницу, что всё ещё кружила под потолком, но ближе не лезла. Чёрный кувшин, с мёртвой водой из Нави, чистой, неразбавленной. Поставила прямо на пол, у изголовья, чтоб душа видела, на всякий случай.

Всё.

Ждана выпрямилась, оглядела разложенное: нить, полынь, кол, чёрный кувшин. Всё на месте. Всё готово. Только пальцы всё ещё чуть подрагивали, и змейка на плече это чувствовала, терлась головой о щёку, успокаивала.

— Ну, бабка, — сказала Ждана тихо, но в тишине этой слово прозвучало как выстрел. — Готова? Я да.

Бабка не ответила. Она зашлась. Тонко, визгливо, по-поросячьи, но хуже, чем поросячий визг. Так кричит душа, когда её выдирают из тела раньше времени. Так кричит тьма, когда чует, что сейчас её тронут. Визг метался по избе, бился о стены, ввинчивался в уши, и от него у Жданы заломило в висках, а по спине пробежал холодок, будто кто-то мёртвый пальцем провёл по позвоночнику.

В тот же миг ночница сорвалась с места. Чёрная, мохнатая туча упала с потолка, крылья распахнулись, не закрывая свет, а наоборот, заслоняя его собой, пожирая его. Она не летела, плыла по воздуху, медленно, хищно, и в каждом её движении читалось: сейчас бросится, вцепится в лицо, в горло, будет душить, пока хребет не хрустнет, пока глаза не вылезут из орбит. Глаза у неё горели мокрым, и в этом свете проступали детали, которых раньше не было видно: пасть, полная мелких, частых зубов, и пальцы на крыльях, тонкие, длинные, шевелящиеся.

А по полу, по стенам, по лавкам заметались бесы. Их стало больше, или просто Ждана увидела их всех сразу? Они лезли из щелей, из-под половиц, из бабкиного рта, из её ушей, мелкие, юркие. Шныряли у самых ног, цеплялись за подол, норовили забраться под рубаху, укусить, защекотать до беспамятства, до крика, до смерти. Зубы у них были острые, частые, как у щук, и пахло от них падалью.

Воздух в избе загустел, стал липким, как старая кровь. Дышать и то трудно. Казалось, сама изба давит на плечи, стены надвигаются, потолок опускается, чтобы раздавить, смять, стереть в порошок.

Горшок с огнём у порога мигнул, пламя дёрнулось, чуть не погасло, но устояло. Взметнулось снова, отсекая путь к двери, не давая тварям подступить со спины.

Ждана стояла неподвижно. Сердце колотилось где-то в горле, пальцы онемели. Змейка на плече шевельнулась. Ждана перевела дыхание и шагнула вперёд, взяла нить с лавки, и в тот же миг пальцы свело судорогой. Нить выскользнула, упала на пол.

И тогда бабка засмеялась. Тихо, скрипуче, беззубым ртом. Не над Жданой, над нитью. Над тем, что та лежит на полу, у её ног, и не может подняться. Смех был тонкий, как паутина, и от него по спине шёл холод.

Бесы взвизгнули радостно, кинулись к ней. Ждана успела только прижать руку к груди, чувствуя, как по венам разливается холод. Змейка в косе забилась, зашипела. И в этом шуме, шёпот, цоканье, смех, шипение, Ждана вдруг услышала свой собственный голос. Где-то внутри. Тихо, но твёрдо: «Подними».

И она нагнулась, рванула нить с пола, не глядя, наощупь, сжимая кулак так, что ногти впились в ладонь. Выпрямилась. Подошла к бабке. Разогнула скрюченные пальцы, они хрустнули, не желая поддаваться, но Ждана не отпустила. Вложила нить в ладонь.

— На, держи. Это твоё. Всё, что нажила, с собой понесёшь. Кровью брала, кровью и отдашь.

Нить сама поползла по ладони, обвилась вокруг запястья, затянулась узлом, тугим, мёртвым, намертво. Бабка захрипела, дёрнулась, но поздно. Нить уже сделала своё дело.

Бесы завизжали, заметались пуще прежнего, почуяли, что хозяйка уходит.

Ждана взяла осиновый кол. Короткий, заточенный, с ладонь длиной. Взяла не как оружие, как черту, как нож, режущий само пространство.

Провела им в воздухе, от изголовья к ногам, от ног к порогу, три раза. И с каждым взмахом воздух лопался, расступался, и в эти разрывы выло что-то из-за грани.

— Осина-матушка, древо порубежное, — голос Жданы звучал ровно, без дрожи. — Ты меж мирами стоишь, корнями в Навь уходишь, ветвями Явь кроешь. Отдели своё от чужого. Что нажито кровью, кровью и сгинет. Что прикормлено силой, силой и рассыплется. А душу отпусти. Отпусти, сказала!

Последние слова она не крикнула, рыкнула. По-звериному, по-нездешнему. И бесы шарахнулись от невидимой черты, забились по углам, но переступить не смели. Кол резал пространство, ставил стену, которую им не пройти.

Ночница под потолком забилась, захлопала крыльями, но тоже не смела опуститься ниже, косилась на осину в Жданиной руке и пятилась, пятилась, пока не вжалась в самый тёмный угол.

Ждана отложила кол, взяла пучок полыни, взмахнула ей, но дым не пошёл вперёд, как должен был. Он закрутился на месте, забился, и бесы, почуяв слабину, бросились на него, рвали зубами, гасили. Ждана шагнула, сунула пучок прямо в огонь горшка, пламя взметнулось, обожгло пальцы, но дыхнуло наконец горьким, густым, и бесы шарахнулись, заверещав, но не все. Один, самый наглый, вцепился ей в подол, полез вверх, и Ждана почувствовала, как ледяные пальцы сжимают щиколотку. Она ударила по нему ногой, он разлетелся пылью, но холод остался. Она окурила бабку, с головы до ног, не пропуская ни локтя, ни пятки. Дым вился, полз по телу, забивался в уши, в ноздри, в складки одежды. Там, где проходил дым, бесы отступали, таяли, терялись в темноте. Там же, где оседала полынная горечь, кожа бабки становилась светлее, будто сходила с неё старая, въевшаяся чернота, будто сама смерть умывала её перед дорогой.

— Полынь-трава, горькая вдова, — шептала Ждана в такт движению. — Выкури чужое, выдуй гнилое, выжги лишнее. Чтоб душа как стекло, чтоб дорога как полотно, чтоб никто не держал, ничто не тянуло. Чтоб ушла, сказала!

Дым взвыл. Бросился на бесов, завертел их, разметал по углам.

Бесы завизжали, тонко, отчаянно, и бросились врассыпную. Но Ждана даже не глянула в их сторону. Она вернулась к нити, что всё ещё лежала на ладони, обвивая запястье. Взяла тлеющий стебель полыни, поднесла к нити, и та вспыхнула.

Без огня почти. Синеватым, холодным пламенем. Горела медленно, тлела, рассыпалась пеплом прямо в руке. И когда последний узел лопнул, бабка вскрикнула.

Не по-человечески. Так кричат души, когда рвётся последняя нить, державшая их у живых. Так кричит пустота, когда в неё падают.

Ждана нагнулась ближе. Голос упал до шёпота, страшного, шипящего, как змея перед броском.

— Иди.

Не оглядывайся.

Не дыши.

Не живи.

Там, куда идёшь,

ни крови, ни имени,

ни крика, ни памяти.

Только тьма.

Только покой.

Только... ничего.

Бабкино тело на лавке дёрнулось в последний раз и замерло.

А над ним, в воздухе, соткалась из дыма и пыли прозрачная фигура. Бабка. Только не старая, не сморщенная, а та, какой была когда-то давно, в молодости. Стояла, смотрела на Ждану долго, не мигая.

Губы её, молодые, полные, вдруг сложились в улыбку. Широкую, почти детскую, почти счастливую. Но глаза остались прежними. Чёрными, глубокими, старыми. Они не улыбались. Они смотрели. И в этом взгляде было что-то, от чего Ждана почувствовала, как по спине, от затылка вниз, прошёл холод. Не страх. Хуже. Предупреждение.

— Марфа... — выдохнула она чуть слышно. — За мной... пришла..

И в тот же миг ночница, та, что всё ещё билась под потолком, вдруг затихла. Крылья сложились. Глаза погасли. Она стала пылью. Просто осыпалась вниз, серой, сухой, и её больше не было. А бесы, те, что копошились у изголовья, бросились врассыпную. Не к Ждане. Не к нити. Они бежали от души. От молодой бабки. Словно она была для них опаснее, чем Ждана. Словно они знали: хозяйка уходит, и они остаются ни с чем.

В избе стало тихо. Так тихо, что слышно было, как где-то за стеной женщина всхлипнула, и звук этот донёсся будто сквозь вату, будто из другого мира.

Глава 3

— Подожди пару минут, — сказала Ждана негромко, но твёрдо. — Сейчас провожу тебя. Только о теле позабочусь. Теперь оно лакомый кусочек для нечисти: чует пустоту, и каждая тварь норовит вселиться, пока душа не ушла.

Она взяла осиновый кол, короткий, заточенный, ещё тёплый от её ладони. Не для удара. Для другого. Приставила остриём к сердцу бабки, туда, где под ветхой кожей уже не билось, но ещё теплилось что-то, не желающее отпускать. И надавила, чуть, самую малость. Кол вошёл сам. Без усилия, без хруста, словно тело само приняло то, что должно.

Только пальцы бабки, те, что лежали поверх рядна, скрюченные, жёлтые, вдруг дёрнулись. Все сразу. Сжались в кулаки и разжались. Медленно. Словно тело прощалось само с собой. Или словно отдавало что-то. Ждана отдёрнула руку, но кол уже сидел в груди, тёплый, живой, и не двигался. А бабкины пальцы снова разжались. И замерли.

Потому что не Жданина сила здесь работала. А право. Право Хозяйки. Право той, кто провожает. И закон, что старше любой силы: осина не берёт, она принимает. Кол не душу очищал, тело сторожил. Чтобы, когда душа уйдёт, нечисть не вселилась, не заняла опустевшую плоть, не начала новую игру в старой шкуре.

Осина приняла в себя всё липкое, что ещё держалось в мёртвых пальцах, в груди, в глазах. Забрала и замкнула. Теперь бабкино тело просто тело. Пустой дом, запертый до прихода тех, кто похоронит. Бесы, что ещё жались по углам, взвизгнули и шарахнулись прочь, рассыпаясь тьмой. В избе будто светлее стало, или просто ушло то чёрное, что давило на плечи.

Ждана перевела дух. Достала из котомки две медные монетки, старые, тёмные, с истёршимся узором. Склонилась над бабкой, осторожно, двумя пальцами, свела набрякшие веки.

— Глаза тебе закрываю, — проговорила тихо, по обычаю предков. — Чтоб не смотрели вослед, чтоб не искали никого, чтоб не маялись. Там, куда идёшь, глядеть не надо, там свет свой, там всё видно и без глаз.

Положила монетки поверх закрытых век, тяжёлые, чтоб не открылись ненароком, чтоб не подглядывала нечисть из тёмных углов. И сама себе удивилась: спокойно так на душе стало. Словно бабка, хоть и ведьмой была, а теперь по-людски уйдёт. Как все. Как надо.

Ждана выпрямилась, перевела дух. Взяла пучок полыни, сухой, горькой, догоревшей почти до тла, но ещё хранящей силу. Взмахнула им и разрезала пространство.

Не воздух, именно пространство. Там, где прошёл дымный след, реальность дрогнула, пошла рябью, словно вода в омуте перед грозой. Стены избы качнулись, поплыли, истаяли, и вместо них открылось иное.

Запахло гарью и сыростью. Потянуло жаром, сухим, смоляным, от которого волосы на руках встают дыбом, но не обжигает. Потому что этот жар не для живых.

Перед Жданой, прямо из пустоты, проступила река Смородина. Не вода в ней текла, огонь. Жидкий, смоляной, чёрно-багровый, он клокотал в глубине, плевался искрами, вздыхал тяжело, как зверь. Пламя лизало крутые берега, взметалось выше человеческого роста, и в том пламени чудились лица, кричащие, стонущие, тянущие руки вверх, но не смеющие высунуться из огненной бездны.

И Ждана услышала. Не рёв огня, не треск моста. Голоса. Тонкие, высокие, будто детские. Они звали. Не по имени, просто звали. Тянули руки из пламени. Много. Слишком много. А потом один голос, самый тонкий, самый тихий, вдруг засмеялся. Тихо, довольно. Как будто узнал.

А через реку Калинов мост.

Не деревянный, калёный. От жара реки он накалился докрасна, дышал зноем, но стоял крепко, вековечно. Перила его, если приглядеться, были сложены из костей, человечьих, звериных, а может, и таких, каких и названия нет. Мост пульсировал, словно живой, и каждый, кто ступал на него, чувствовал, как жар поднимается от пяток до макушки, выжигая всё лишнее, всё наносное, всё, что душа нажила грешного.

За мостом, в багровом мареве, угадывалась развилка. Одна дорога уходила вниз, во тьму, в холод, в Навь, туда, где чёрные души дожидались суда. Другая вверх, в свет, в Вырий, но свет тот был далёким, тихим, и души сами знали, куда им.

Ждана обернулась к бабкиной душе. Та стояла рядом, прозрачная, лёгкая, уже почти не ведьма, почти не та, что минуту назад визжала и звала бесов. Просто душа. Усталая, наконец-то готовая.

— Иди, — сказала Ждана тихо, но голос её перекрыл и гул огня, и треск моста, и далёкие стоны из реки. — Видишь мост? Это Калинов мост. По нему все проходят. И ты пройдёшь.

Душа дрогнула, глянула на Ждану, вопросительно, испуганно.

— Не бойся, — Ждана чуть улыбнулась уголками губ. — Живым на него нельзя, сгорят. А ты уже не живая. Ты душа. Для тебя он дорога. Ступай смело.

Она помолчала, глядя, как пламя внизу мечется, лижет устои моста.

— Дойдёшь до конца, там развилка. Куда тебе надо, сама почуешь. Вниз в Навь, вверх в Вырий.

Пламя в реке Смородине вздохнуло, и Ждана увидела на миг лица. Тех, кого бабка загубила. Они не кричали. Смотрели. Ждали. И когда душа ведьмы ступила на мост, огонь внизу дрогнул, то ли узнал, то ли приготовился. А тот голос, тонкий, тихий, снова засмеялся. Ближе. Будто подошёл. Будто ждал её. Именно её.

Ждана отвела глаза. Не её это было, смотреть, как принимают чужую душу по ту сторону.

— Иди, — повторила Ждана. — Я за тобой закрою. Там уже сама.

Душа пошла, медленно, но ровно. Пламя в реке выло, тянулось к ней, но достать не могло. Мост нёс её над огненной бездной, как нёс всех до неё и будет носить после.

Когда фигурка растворилась в багровом мареве, где-то на середине, Ждана взмахнула полынью в последний раз.

— Закрываю, — шепнула. — Ступай с миром.

Пространство дрогнуло, схлопнулось, и вместо реки, моста и развилки снова стали стены избы, тёмные, бревенчатые, с лучиной в углу и бабкиным телом на лавке.

Тихо стало. Только змейка в кармане шевельнулась, высунула голову, глянула на Ждану жёлтыми глазами и снова спряталась. Мол, всё хорошо. Мол, справилась, Хозяйка.

Ждана вздохнула тяжело, глубоко, так, что грудь поднялась и опустилась, словно она только что гору с плеч скинула. Устала. Не тело, душа устала. Там, внутри, всё ещё ныло от чужого, липкого, что пришлось вычищать.

Молча собрала атрибуты: нить обгоревшую, рассыпавшуюся пеплом, завернула в тряпицу, чтоб не рассыпать по дороге; полынь догоревшую, тёплую ещё, положила в котомку отдельно. Огонь в горшке притушила, прикрыла крышкой, пусть дышит, но не горит попусту.

Всё. Можно уходить.

Ждана шагнула за порог и только там, в сенях, привалилась спиной к бревенчатой стене. Руки тряслись. Не от страха, уже от того, что кончилось. Она смотрела на свои ладони: на правой, той, что держала нить, осталась тонкая красная полоса, словно нить сама врезалась в кожу. Будет болеть. Будет помнить. Змейка вылезла из косы, скользнула по запястью, легла на это место, прохладная, живая. «Знаю, — шепнула ей Ждана. — Знаю, маленькая. Справилась я».

Люди толпились. Родственники, соседи, кого принесло горе или любопытство. Все сидели тихо, придавлено, как мыши под голиком. Кто на лавках, кто на полу, кто просто у стенки стоял, подпирал плечом бревно. Ни звука, ни шороха, только дыхание, только взгляды, устремлённые на неё, едва она показалась в проёме.

Ждана обвела всех глазами. Усталыми, но твёрдыми. Такими, от которых хочется в пол провалиться, если что не так.

— Всё, — сказала негромко, но в тишине слово ударило, как колокол. — Ушла ваша бабушка. Туда, куда должно.

По толпе прошёл вздох, общий, облегчённый и испуганный одновременно. Кто-то всхлипнул, кто-то прижал руку к сердцу, кто-то шепнул имя пращура, обводя взглядом чуры в красном углу. Слава предкам, кончилось.

— Тело на лавке. По всем канонам приготовьте к погребению, — голос Жданы стал твёрже, приказным. — Монеты на глазах не снимать. Чтоб глядеть не смела туда, откуда ушла. И кол... — она выдержала паузу, давая каждому впитать следующее слово. — Кол не трогать. Никому. Если не хотите проблем.

Кто-то из баб тихонько ахнул, мужики переглянулись, но никто не посмел спросить: «А каких проблем?» И так ясно, таких, от которых Хозяйка не спасёт, если сами полезет.

— Зашьёте в саван, как есть, — добавила Ждана уже спокойнее. — Осина теперь с ней. Её доля. Не мешайте.

Змейка из-за уха высунулась, глянула на людей жёлтыми глазами и спряталась обратно. По толпе снова пробежал холодок.

— Всё. Я пойду, — сказала Ждана и шагнула к двери.

Но у самого порога обернулась:

— Шесть седмиц не поминайте лишним словом. Путь у души долгий, не мешайте ей. Что было при жизни, там, в Нави, сочтётся. А вы тут живите. Она теперь не ваша.

— Хозяйка...

Ждана уже ступила за порог, в свет нарождающегося утра, когда сзади раздался голос. Тихий, усталый, но тёплый.

Она обернулась. Из двери выглядывал мужичок, нестарый ещё, но уже битый жизнью, с бородёнкой жидкой и глазами виноватыми. В руках мял шапку, мял, теребил, словно не знал, куда руки деть.

— Хозяйка, — поклонился он, в пояс, неловко, от души. — Устала ты. Всю ночь с нашей бабкой маялась... Давай хоть травяного чаю попей. Или взвару какого. Посиди малость, сил наберись.

Ждана хотела отказаться. Во рту горечь полынная, глаза слипаются, и до дома не близко. Но мужичок смотрел так, словно от её согласия зависело что-то важное. Не просто вежливость, потребность. Сделать хоть что-то. Отблагодарить. Унять дрожь в руках, что у всех там, в избе, после этой ночи никак не проходила.

— А после, — добавил он торопливо, видя, что она молчит, — я тебя отвезу. Не пешком же тебе, Хозяйка. Утро только встаёт, дорога дальняя, а ты всю ночь не спала. У меня лошадь смирная, довезёт, и не заметишь, как у своего крыльца окажешься.

Змейка в косе шевельнулась, высунула голову, глянула на мужичка жёлтыми глазами. Он сглотнул, но не попятился. Стоял, ждал.

Ждана поглядела на него, на чистое утреннее небо, на розовые облака над селом. Вздохнула и улыбнулась. Устало, светло.

— Взвар это хорошо, — сказала тихо. — Только недолго. Мне ещё до своего погоста добираться, а там змеи, поди, заждались. И зелёная моя есть просит, всю ночь со мной промучилась, голодная небось.

Погладила змейку по голове, та довольно прикрыла глаза и спряталась обратно в косу.

Мужичок просиял, засуетился, распахнул дверь шире:

— Проходи, Хозяйка, проходи. Сейчас бабы соберут чего боги послали. Ты присядь пока, отдохни.

И Ждана шагнула обратно, в тепло, в людскую суету, в запах свежего хлеба и трав, который уже плыл из открытой двери.

И тут Ждана заметила. За спиной мужичка, в глубине избы, где толпились люди, тени лежали на стенах, на полу, тянулись, повторяли за хозяевами. У всех. Кроме одной.

У парня молодого, что сидел в углу, у самой печи, сгорбившись, руки на коленях, тень на стене двигалась не так. Парень сидел смирно, голову опустил, пальцы сцепил, не шевелился. А тень его, медленно, будто сама, подняла руку. К лицу. К глазам. Пальцы длинные, тонкие, шевелящиеся. Тень делала то, чего парень не делал. Тень жила.

Ждана глянула на парня. Он будто почувствовал, вздрогнул, поднял было голову, но глаза спрятал. Отвёл. В пол. В сторону. Куда угодно, только не на неё. И в этом было что-то такое, от чего Ждана вдруг поняла: он знает. Знает, что у него за спиной. Знает, что тень живёт своей жизнью. И знает, чьё это. И не боится. Ждёт. Будто уже решил. Будто сам так захотел.

А тень, будто почувствовав её взгляд, замерла.

Ждана постояла. Посмотрела на парня. На его опущенные глаза. И отвела взгляд.

Не её это дело. Душа ушла. А коли человек сам принял, да ещё и знает, что принял, это уже не проводы. Это выбор. А за чужие выборы Хозяйка не отвечает. Не её работа.

Попив и поев, Ждана почувствовала, как тяжелеют веки. Тело налилось усталостью, той глубокой, когда уже не спится, а проваливаешься куда-то в мягкое, тёплое, беспамятное.

Мужичок помог ей забраться в телегу, подстелил сена, душистого, сухого, ещё с прошлого года. А сверху накрыл рогожей. Грубой, плетёной из мочала, пахнущей дорогой и ветром. Такими на Руси исстари укрывали товары в дороге.

— Спи, Хозяйка, — донёсся будто сквозь вату голос мужичка. — Довезу, не бойся.

Ждана и не боялась. Только прижалась щекой к сену, поправила косу, чтоб змейку не придавить, и закрыла глаза. Телега качнулась, тронулась, заскрипела по утренней дороге, и сон пришёл сразу, без снов, без шорохов, без той чёрной липкости, что ещё недавно давила на плечи.

Очнулась от того, что кто-то тихонько трясёт за плечо.

— Хозяйка... Хозяйка, приехали.

Ждана открыла глаза, приподняла голову. Перед самым носом стояла её изба. Берёзы вокруг, два кувшина у крыльца, глиняные дощечки над дверью, тихие, не звенят, значит, всё хорошо, ни одна душа не заблудилась, пока её не было.

Змейка в косе шевельнулась, высунула голову, глянула на мужичка жёлтыми глазами и снова спряталась.

— Спасибо, — сказала Ждана, садясь и скидывая с плеч рогожу. Голос хриплый со сна. — Довёз, не растряс. Добрый ты человек.

Мужичок засмущался, замялся, шапку снова затеребил:

— Да что ты, Хозяйка... Это тебе спасибо. Бабку нашу проводила... Мы теперь век должники.

Ждана спрыгнула с телеги, поправила косу, перекинула через плечо. Глянула на небо, солнце уже поднялось, день обещал быть ясным.

— Иди с миром, — сказала она мужичку. — Я своё дело сделала. Дальше вы сами.

И шагнула к крыльцу, к своим берёзам, к тишине, домой.

Глава 4

Позавтракав пшённой кашей да куском свежего ржаного хлеба с травяным чаем, от которого внутри разлилось тепло и спокойствие, Ждана поднялась из-за стола. Хорошо поелось сегодня. Легко. Словно и не было тяжёлой ночи, словно не таскала она чужую душу из липкой темноты.

У крыльца пригрелась на солнышке змейка, зелёная, с жёлтыми глазами, развернулась во всю длину, греет своё пузико. Увидела Ждану, лениво приоткрыла один глаз и снова закрыла: мол, я тут, я рядом, но греться буду, ты уж не мешай.

— Травинка, лодырь ты зелёная, — ласково сказала Ждана, присаживаясь на корточки и проводя пальцем по её голове.

Змейка опять приоткрыла глаз, хитрый, жёлтый, и снова закрыла.

Она пошла в сени за корзиной. Корзина стояла на своём месте, плетёная, ивовая, с крышкой из бересты, чтоб ничего не выпадало и не мялось. Ждана сняла её с колышка, проверила, не прохудилась ли где, всё ладно, можно идти.

А потом повязала фартук. Льняной, светлый, по подолу обережная вышивка. Вместе с бабушкой Марфой вышивала: каждый стежок не просто так, каждый узор защита. Ромбы с точками, поле засеянное, плодородие, чтоб земля давала, а руки брали. Концы с птицами, весточки от предков. А по карману, самому большому, что на животе, змеиный след, волнистой линией, чтоб свои узнавали и чужие обходили.

Ждана огладила фартук ладонями, проверила, ровно ли лежит. И в карман, в самый глубокий, положила пучок полыни. Сухой, горькой, прошлогодней.

— На всякий случай, — подмигнула она деревьям. — Лес-то большой. Всякое бывает.

Только руку из кармана вынула, чувствует: кто-то в карман уже лезет. Опустила глаза, а там змейка голову высунула, жёлтыми глазами хлопает: «Греться потом буду. Возьми с собой!»