Змеиной тропой

-Знаю, -тихо сказала Ждана, гладя её по растрёпанным волосам. -Знаю, касатка. Потому я здесь. Потому теперь всё исправим.

За спиной у неё, тень выдохнула. Не воздух -облегчение. Тонкое, едва слышное, как вздох новорождённого, когда он в первый раз прижимается к материнской груди.

Ждана повернулась к Миловане.

-Принеси коняшку. Ту, что обещали. И пусть муж с тобой идёт. Вместе проститесь.

Глава 8

Милована кивнула, скользнула к двери. Муж, что всё это время стоял в сенях, переступая с ноги на ногу. Зашли оба. Милована держала в руках игрушку -недоделанную, без гривы, без хвоста, но уже узнаваемую: конёк, вырезанный из сучка. Муж за её плечом, переступил порог, замер, не зная, куда деть руки.

-Заходи, -сказала Ждана. -Оба заходите. Прощаться будете.

Муж шагнул в горницу, встал рядом с Милованой, плечом к плечу. Рука его легла на спину жены -тяжелая, мозолистая, но осторожная, будто боялся сделать больно.

-Давай сюда, -Ждана взяла игрушку, подержала в ладонях. Подышала на неё, шепнула:

- Древо-матушка, сучок рожала,

Руки добрые тебя держали,

Слово твёрдое тебе давали.

Не игрушка -дар,

Не дерево -тепло.

Прими, маленький.

Это твоё- произнесла Ждана, чтобы игрушка стала его, чтобы почуял: вот оно, обещанное.

-Видишь? -спросила тихо, глядя туда, где мерцала тень.

Тень качнулась.

Ждана передала игрушку Миловане.

-Подержите вместе. Он должен взять её из ваших рук.

Милована взяла, пальцы её тряслись, но игрушку держала крепко. Муж рядом молчал, но рука его на игрушке сжалась, побелели костяшки.

Ждана выпрямилась. Взяла пучок полыни -сухой, горькой, догоревшей почти до тла, но ещё хранящей силу. Взмахнула им -не резко, а плавно, мягко, напевом открывая пространство.

Там, где прошёл дымный след, реальность дрогнула, пошла рябью. Стены избы качнулись, поплыли, истаяли -и вместо них открылось иное. Потянуло жаром -сухим, смоляным. Внизу, в глубине, клокотала река Смородина, над ней, раскалённый докрасна, висел Калинов мост.

-Видишь реку? -спросила Ждана тихо, и голос её был мягким, как мать укладывает дитя спать. -Это огненная река Смородина. Не бойся. Она тебя не тронет.

Милована рядом всхлипнула.

-А это Калинов мост, -продолжила Ждана. -По нему все проходят. И ты пройдёшь. За ним -развилка. Одна дорога -вниз, во тьму, в Навь. Но тебе туда не надо. Другая -вверх, в свет, в Вырий. Туда, где тепло, где игрушки сами в руки идут, где маму можно ждать, сколько захочешь. Туда тебе идти. Слышишь?

Тень замерла. Потом -медленно, несмело -двинулась вперёд. К родителям. К игрушке.

- Отдайте - тихо сказала Ждана.

Они протянули руки. Игрушка лежала на ладонях.

-Сынок… -голос Милованы был тихий, но чистый, без надрыва. -Возьми. Это твоё. Обещали -держи.

Муж рядом шмыгнул носом:

-А я… -голос его сел, но он нашёл силы. -Прости, что не успел. Доделаю. Потом принесу. Хорошего коня сделаю, с гривой, с седлом. А ты иди. Не жди. Мы сами.

Он положил руку на Милованино плечо, сжал -и оба замолчали.

Тень шагнула. И в тот миг, когда она коснулась игрушки, та в их руках потеплела, будто живая. И в свете, на миг проступило не тень -мальчик. Светловолосый, большеглазый, с игрушкой в руке. Глянул на мать, на отца -и улыбнулся.

Ждана еще раз взмахнула полынью.

-Иди. Теперь можно.

Мальчик шагнул на мост. Огонь внизу вздохнул, но не бросился-только чуть притих, пропуская. Маленькая фигурка шла медленно, но ровно. И когда она скрылась в багровом мареве, где-то на середине, Ждана взмахнула полынью в последний раз.

-Закрываю. Ступай с миром.

Пространство дрогнуло, схлопнулось -и вместо реки и моста снова стали стены избы, тёмные, бревенчатые, с огнём у порога и Милованой на лавке, сжимающей в руках игрушку рядом с мужем.

Пусто стало. И тихо. Только в тишине той слышалось -далеко-далеко, будто из другого мира, -детский смех.

Глава 9

Солнце своими лучиками пыталось пробраться сквозь приоткрытые ставни, дотянуться до лица, заставить зажмуриться, но Ждана спала крепко -после посещения Берестянки, после плача, после долгого пути, сон взял своё, укрыл с головой, не отпускал. Лучи скользили по подушке, по растрёпанной косе, по седой пряди у виска, щекотали закрытые веки -и всё равно не будили.

Только когда солнце поднялось выше и золотой круг лёг прямо на лицо, Ждана поморщилась, повела носом, потянулась -и открыла глаза.

Все, вставать, вставать. Дел сегодня намечалось много.

Ждана не торопясь вылезла из-под овчинного одеяла, потянулась так, что хрустнуло в спине, перекинула полураспустившуюся косу на спину, улыбнулась чему-то своему и пошла к печи -ставить травяной чай.

Ворон внимательно наблюдал за ней. Сидел на спинке лавки, голову набок склонил, жёлтый глаз поблёскивал. Его крыло и лапа срастались хорошо, раны затянулись, перья по краям уже не топорщились, ложились ровно. И сам он теперь не лежал пластом, как в первые дни, -сидел, оглядывался, даже попробовал однажды перелететь с лавки на подоконник, но Ждана тогда погрозила пальцем, и он затих, обиженно каркнув.

-Буду звать тебя Масяня -сказала она тогда, погладив его по голове. -А в серьёзных делах -Масиантий. Чтобы знал, когда шутить можно, а когда дело есть. Или, может, Массиком? -рассмеялась звонко, грудным смехом, от которого даже ворон, казалось, опешил. Глаза её засияли, веснушки на носу собрались гармошкой, и она сама, вся -живая, тёплая, смешливая -будто светилась изнутри. Ворон насупился, обиженно перебирая перья, но не каркнул, только голову отвернул -мол, насмешница, только бы посмеяться. Ждана наклонилась, чмокнула его в макушку, прямо в чёрные перья: -Ладно, ладно, не ворчи. Масиантий так Масиантий. Поев, попив чай, накормив ворона кашей (Масяня воротил клюв, но съел всё, даже по лавке поклевал), Ждана собралась в Навь. Вода в кувшинах заканчивалась -в чёрном осталось на донышке, белый наполовину пуст. Требовалось обновить, пока совсем не вышли. Не дело Хозяйке без мёртвой воды оставаться -ни душу проводить, ни боль живому унять.

Перед дорогой, по обычаю, она обошла избу -не спеша, ступая ногами по земляному полу, и затянула негромко, вполголоса:

Мать-Сыра-Земля, пусти к корням,

В Навь дороженьку укажи,

Чтоб не сбиться, не заблудиться,

Чтоб вода живая в руках держалась,

Чтоб мёртвая душу не забрала.

Чур меня, чур,

Своя иду, не чужая,

С поклоном, с просьбой, с ключом.

Что взяла -верну,

Что дали -приму,

Порога не переступлю без спроса,

Тропы не сверну без нужды.

Чур меня, чур.

Напевала, перебирая пальцами край фартука, и голос её стелился низко, как туман над оврагом. Масяня затих, голову набок склонил, слушал. Змейка Травинка высунулась из кармана, повела головой, высунула язык -и замерла, покачиваясь в такт напеву, будто тоже слова знала, только сказать не могла. Ждана замолчала, провела ладонью по лицу сверху вниз, коснулась груди -чтобы не принести с собой лишнего, чтобы чужая тьма не пристала. -Поклонилась порогу, шепнула негромко: «Не держи, отпусти. Вернусь» - и взяла в руки большой глиняный кувшин. Перевязала горловину холстиной, чтоб не расплескать по дороге, и шагнула к двери. Белый потом наполнит, когда вернётся, разведёт как надо.

Выйдя за порог, она ступила на тропу, что вела не к погосту -в другую сторону, за избу, где старые сосны стояли плотной стеной, и одна из них, самая старая, самая корявая, росла здесь ещё до того, как первый человек ступил на эту землю.

-Масяня, -позвала Ждана негромко.

Ворон, сидевший на крыльце, расправил крылья, каркнул, но потихоньку перелетел к ней на плечо. Когти вцепились в ткань платка, но Ждана только поморщилась.

-Смотри у меня -сказала ему тихо. -Не каркай там. Не место.

Ворон дёрнул головой, будто соглашался, и замер.

Ждана подошла к сосне, положила ладонь на кору -шершавую, глубокую, всю в трещинах, будто лицо древнего старца. Корни её уходили глубоко, в самую тьму, и там, между ними, в густой тени, угадывалась дверь. Круглая, старая, из плах, сбитых вплотную, с кованым замком в виде змеи, свернувшейся кольцом. Замок не ржавел, не покрывался мхом -змея смотрела жёлтыми глазами-каплями смолы и ждала. Дверь открывалась только по надобности и только Хозяйкам. Никто другой её бы и не увидел -так, корни как корни, ствол как ствол.

Ждана достала из-за пазухи ключ -маленький, вырезанный из птичьей кости. Вставила в замок-змею, повернула. Змея на замке моргнула и дверь бесшумно отворилась, выпуская из себя холодный, спёртый воздух, пахнущий прелой листвой и чем-то очень древним, что не имело названия.

Ждана перешагнула порог, дверь за ней закрылась сама, бесшумно, плотно, как не было её. Ворон на плече притих, даже дышать стал реже, только когти чуть сильнее вцепились в ткань платка. А Травинка, напротив, оживилась. Высунулась из кармана, голова и почти половина зелёного тела, замерла, поводя мордочкой. Глаза её, жёлтые, с узкими зрачками, бегали по сторонам, ловили каждое движение среди корней и мха.

Это была дорога в Навь. Не Калинов мост, не Смородина река, там ходили души, а Хозяйка ходила другой тропой. Змеиной. Она вилась между старыми деревьями, такими старыми, что помнили появление этого мира, когда земля ещё остывала, а в небе только-только загорались первые звёзды. Воздух здесь был густой, тяжёлый, почти осязаемый, он давил на плечи, наваливался на грудь, заставлял дышать глубже, чаще. Пахло не землёй и листвой. Здесь был другой запах, насыщенный, древний, такой, что перехватывало горло: остывший камень, первая вода, время, которое никто не считал, и ещё что-то сладковато-тошнотное, неуловимое, как гниль в глубине леса, которую не видно, но чуешь нутром. Этот запах пропитывал одежду, оседал на коже, лип к волосам, и казалось, от него невозможно отмыться.

Света здесь не было. Не было солнца. Только туман тягучий, серебристо-свинцовый, что струился между стволов медленно, как патока в жаркий день. Он не освещал — он лишь обозначал границы: вот дерево, вот тропа, вот тень, которая шевельнулась. В этом тумане всё казалось ненастоящим, зыбким, готовым в любой момент растаять или, наоборот, сгуститься во что-то, чему нет имени.

Кругом тишина. Такая, что уши закладывает, что слышно, как кровь шумит в висках, как сердце стучит, как дыхание становится слишком громким, почти неприличным. И только тихий шелест, похожий на шёпот тех, кто ушёл раньше всех, он шёл отовсюду, но слов было не разобрать, только дыхание, только вздохи, только чьи-то имена, забытые уже самой землёй. А по краям тропы, в корнях, во мху, в трещинах старой коры, шевелились змеи. Их было много, серые, бурые, чёрные, с тусклым отсветом чешуи, будто каждая была выкована из старого серебра. Они не шипели, не свертывались в кольца при виде живого, только провожали Ждану взглядами жёлтых, зелёных, янтарных глаз, и в этих взглядах не было ни страха, ни злобы. Только узнавание. Своя шла. Та, что понимает.

Они вились по стволам, сползали с веток, пересекали тропу прямо перед Жданой, и она не обходила их ступала там, где они расступались. Иногда кто-то из них, самый старый, с тусклой чешуёй и мутными глазами, поднимал голову, и тогда в воздухе раздавался тихий, свистящий звук, не предупреждение, не угроза, а что-то вроде приветствия. Или вопроса. Ждана отвечала, не словами, а коротким шипением.

Это были его владения. Великого Полоза. Говорят, он свернулся кольцом вокруг самой Нави, и нет в ней места, где бы он не видел и не слышал. К нему приходят те души, что сворачивают с Калинова моста вниз, в холод, во тьму, на суд. Он их встречает, смотрит, решает, сколько и где ждать, а кому и вовсе не выйти. Вырий не его забота. Туда уходят сами, по свету, по зову. А здесь, его власть. И змеи, что ползут по краям тропы, его слуги, его глаза и уши. Они пропускают Ждану. Хозяйка. Та, что пришла по делу, а не просто так.

И этот шелест, и этот шёпот тянулись за Жданой, касаясь плеч, путаясь в волосах, но слов было не разобрать.

Место было не для живых, но Хозяйке здесь ходить.

Глава 10

Не торопливо идя по тропе, поглаживая Масика по голове, ворон сидел смирно, только иногда поворачивал голову, поглядывая на сумрак между деревьями, Ждана вспоминала, как познакомилась с бабушкой Марфой.

Ей было тогда лет шесть, не больше. Зима стояла лютая, реку сковало так, что лёд выдерживал и взрослого, и лошадь с телегой. Ребятня от мала до велика, кто на ледянках, кто просто на ногах, разбежавшись скользя катались на реке, всё село высыпало прогуляться. Гам стоял, смех, визг, собаки лают, снег искрится, солнце низкое, но яркое, щиплет щёки до красноты. И Ждана тогда была такая же, как все: коса в две ленты, нос пуговкой, веснушек, что звёзд на небе, ноги в валенках, в руках, ледянка из старой корзины, которую сама же и приспособила.

Веселилась, бегала, каталась до вечера, пока мать не начала с крыльца кликать. Решила напоследок, самый разгон, самый визг, чтобы все видели, как Ждана летит. Разбежалась, оттолкнулась, скользит, ветер в лицо, щёки горят, сердце в пятки, и от счастья визжит, заливается, голос по всей реке.

А её занесло туда, где начинались камыши. Старые, высохшие, торчат изо льда жёлтыми метёлками, промёрзли насквозь. И лёд там, как потом оказалось, был тоньше. Только Ждана того не знала. Да и откуда? Шесть лет всего.

Минута, всего одна минута, и жизнь изменилась.

Лёд треснул. Сначала тонко, едва слышно, будто кто-то ветку сухую переломил где-то далеко. А потом хрясь! и под ногами уже не лёд, а чёрная, ледяная вода, которая хватает за ноги, тянет вниз, за край утаскивает.

Их река всегда славилась быстрым течением, даже подо льдом не затихала, не усмирялась. Не сумела Ждана промёрзшими, скользкими пальцами за камыши уцепиться, обломились, как сухие, даже не задержали. Затянуло её под лёд, завертело, понесло. Свет сверху, мутный, сквозь лёд, удалялся, мерк, гас. А она всё пыталась руками за что-то схватиться, но вокруг была только вода, холодная, тёмная, равнодушная. И лёд сверху, как крышка, как крышка...

Очнулась от тихого напева.

Голос был низкий, ровный, как смола течёт, не остановишь, не перебьёшь. Слова сразу то и не разобрать, но слушать хотелось, и дышать становилось легче, и боль отступала, заворачивалась в этот напев, как в тёплую овчину.

Жила-была, жить-бывать,

От воды-полыньи отставать,

Кость к кости, душа к телу,

Сердце к груди, жизнь к теплу.

Голова кружилась и болела, в горле пересохло, тело ломило, будто её выжали и бросили сушиться на морозе. Но напев держал, не давал провалиться обратно во тьму, из которой она только что вынырнула.

Ждана открыла глаза.

Старая Марфа, что изредка приходила в село, то травы принесёт, то скот заговаривала, то на сходе слово веское говорила, сидела рядом, большая, грузная, в тёмной шали, лицо в морщинах, как старая кора. Рядом с ней плошка с дымящимся отваром, в руках тряпица, которую она то и дело макала, отжимала и обтирала Жданины руки, лицо, шею.

-Ничего, маленькая -голос у Марфы был низкий, спокойный, такой, что даже боль затихала, слушая. -Ничего, потерпи. Скоро станет легче.

Ждана хотела спросить, что случилось, как она здесь оказалась, но язык не слушался, только губы шевельнулись.

-Смерть тебя отпустила -Марфа склонилась ниже, и Ждана почувствовала на лбу тепло -шершавая ладонь, сухая, крепкая. -Да не совсем.

И старуха дотронулась до её виска. Холодным пальцем провела по коже, там, где сейчас серебрилась седая прядь. Ждана тогда не поняла, что это значит, только вздрогнула, от холода или от странного чувства, которое разлилось по телу, не понять.

-Отметила тебя -сказала Марфа тихо, и в голосе её слышалось что-то, чего Ждана тогда, маленькая, разобрать не могла. -Следующая ты. После меня будешь.

Мать, узнав, что её дочь уже побывала на Калиновом мосту и вернулась, долго не могла прийти в себя. Днями сидела у окна, глядела невидящими глазами, вздрагивала, когда Ждана подходила близко к реке или к оврагу. А как увидела седую прядь у виска запричитала, заголосила, едва бабка Марфа угомонила - Не вой, не поминай раньше времени. Живая она. Живая.

Отец стал молчаливым. Раньше шутки, смех, мог на руках закружить, бородой колючей по щеке провести. А тут будто язык проглотил. Только смотрел. Долго смотрел. И вздыхал.

Но Ждана не изменилась. Такая же была непоседа, веселушка, с искрами в глазах. Хохочет, поёт, с мальчишками в лапту гоняет, змей в лесу ищет, чтоб понаблюдать, как они греются. И смех её грудной, звонкий снова зазвучал в доме, и мать потихоньку отошла, и отец однажды, глядя, как дочка лепечет что-то смешное змее, которую притащила с огорода, усмехнулся краешком рта. Тогда и разрешили. Ходить к Марфе, учиться. За то, за что жизнь вернули, платить надо было. Или не платить, а брать. То, что только ей теперь по силам.

Около одиннадцати лет прошло с тех пор. За душами и в Навь начала она ходить с бабушкой Марфой лет в тринадцать тогда уже не страшно было, только любопытно. А сейчас и вовсе привыкла. Всё тут знакомо: и тропа, и змеи, и шелест за спиной, и холод, что липнет к щекам, когда приближаешься к источнику. Своё место. Чужое для живых, а для неё -нет.

Глава 11

Тропа вывела на круглую поляну, зажатую между трёх огромных камней валунов. Камни были серые, в зелёном мху, таком густом, что казалось мох растёт здесь веками, питаясь чем-то, чего нет в других местах. Камни сомкнулись почти вплотную, оставляя узкий темный проход, и за ними, в самой глубине, прятался омут.

Вода в нём была чёрная, гладкая, как зеркало, и не двигалась. Никогда. Даже когда ветер шевелил ветви деревьев, что стояли рядом, омут оставался неподвижным, тяжёлым, плотным, будто не вода вовсе, а что-то живое, что затаилось и ждёт.

Тишина здесь стояла такая, что становилось больно. Не просто отсутствие звуков,а плотная, давящая пустота, которая закладывала уши, сжимала голову, заставляла сердце биться громче, чем хотелось бы. Ждана слышала собственное дыхание, слишком отчётливо, слишком громко, будто она одна здесь живая, и этот звук нарушает что-то, что должно оставаться нерушимым.

Масиантий на плече молчал, но Ждана чувствовала, как он весь подобрался, как перья на загривке встали дыбом, а когти впились в ткань платка сильнее обычного. Он не каркал, не вертел головой, замер изваянием, только глаза поблёскивали в сумраке, и в этом взгляде читалось то, чего Ждана раньше у него не видела: осторожность. Даже страх. Ворон, который и смерти не боялся, когда волки рвали его, здесь, у чёрной воды, вжал голову в плечи и молчал, будто боялся лишним звуком привлечь чьё-то внимание.

Змейка Травинка в кармане забилась. Не высунулась, как обычно, любопытствуя, а заметалась, заскользила, ища выхода, но не на волю, глубже, подальше от этого места. Ждана нащупала её через ткань фартука, прижала пальцем, успокаивая. Травинка затихла, но не расслабилась, свернулась тугим кольцом и замерла, будто пряталась. Даже она, змея, рождённая в этом мире, здесь, у источника, чувствовала себя чужой.

От воды тянуло холодом. Глубинным, от которого ныли кости, а дыхание сжималось в груди, не желая выходить наружу, и каждый выдох взлетал белым паром. Над омутом, сверху, из непроглядного сумрака, опускался туман, низкий, плотный, он спускался медленно, закручиваясь спиралями, тянулся вниз, к воде, лизал камни, обвивал корни, стелился по самой поверхности. И в этом тумане не было ни звука. Он двигался беззвучно, как сон, как что-то, что не обязано подчиняться законам живого мира.

С одного из камней свешивалась корявая берёза. Ствол белый, но в чёрных подтёках, будто плакала чем-то горьким, а корни её уходили прямо в воду, переплетались с чем-то там, на дне, с чем-то, что не показывалось на поверхность. На ветвях висели ленточки, старые, выцветшие, те, что оставляли Хозяйки до Жданы. Когда-то они были красными, синими, зелёными, теперь все стали серыми, и концы их истлели, свисали тонкими нитями. И среди них, на самой тонкой ветке, что свешивалась ниже всех, висела одна, ещё живая, яркая, синяя и вышит на ней жёлтой нитью одуванчик, пушистый, солнечный, совсем не здешний. Жданина. Её помогла повязать бабушка Марфа, когда впервые взяла Ждану с собой к источнику, и с тех пор ленточка не выцвела, не истлела, не стала серой. Пока Хозяйка жива, лента держит цвет. А когда уйдёт, поблекнет, как все остальные.

И они не двигались. Вообще. Даже когда Ждана проходила мимо, даже когда её дыхание касалось их, они висели неподвижно, будто время здесь остановилось или никогда не начиналось.

Воздух здесь был холодный, сырой, он оседал на коже, на волосах, на одежде, забирался под платок, заставлял ёжиться. И в этой сырости, в этой давящей тишине, в этом неподвижном тумане чувствовалось, место не для живых. Но Ждана стояла здесь. Масиантий молчал на её плече, Травинка замерла в кармане, и все они трое, живые, ждали, когда можно будет уйти.

Поклонившись воде, Ждана потихоньку запела. Голос её был тихий, почти шёпот, но в тишине, что стояла над омутом, каждое слово звучало отчётливо, тяжело, будто падало в воду камнем и расходилось кругами, которых никто не видел.

Вода-матушка, чёрная, глубокая,

Тиной поросшая, сном затянутая,

Не гневись, не серчай,

На поклон пришла, с просьбой пришла,

Края твоего не нарушу,

Дна твоего не коснусь,

Каплю возьму -три отдам,

Тишину твою не нарушу,

Покой твой не потревожу.

Пусти, пусти,

Не держи,

Не тяни на дно,

Не поминай лихом.

Напевала, покачиваясь, и голос её стелился над водой, не нарушая тишины, вплетался в неё, становился её частью. Масиантий молчал, даже дышать стал реже. Травинка в кармане замерла, не шевелилась, будто слушала, боясь пропустить слово.

Ждана присела на корточки у самого края. Потихоньку, не торопясь, движением, которое повторяла сотни раз, плавно, осторожно, чтобы не плеснуть, не коснуться поверхности раньше времени, опустила кувшин в чёрную воду. Та приняла его без звука, без всплеска, только на миг пошли круги, и сразу сомкнулись, будто ничего и не было.

Наполнила. Вытащила. Поставила на землю, прикрыла холстиной, той самой, что захватила из дома, затянула узлом, чтоб не расплескать по дороге.

Потом, всё так же сидя на корточках, провела ладонью над водой, не касаясь, только туман зачерпнула, только тепло своё передала.

-Благодарствую, -сказала тихо, по-своему, как учила Марфа. -Не обманула, не ослушалась, не взяла лишнего. Как брала, верну. Как обещала, исполню. Ты мне воды, я тебе тишину. До поры, до времени.

Помолчала, глядя в чёрную гладь. В глубине, там, где иногда что-то мерцало, сейчас было пусто. Или притаилось.

-До следующей нужды -добавила шепотом и поднялась, чувствуя, как затекли ноги, как холод отпускает нехотя, по чуть-чуть.

Глава 12

Отойдя от омута и выйдя опять на тропу, Ждана вздохнула полной грудью, хоть и привыкла сюда ходить, а всё равно не по себе. Место чужое, не для живых, и даже когда знаешь, что тебя пропустят, всё равно где-то внутри сидит холодок: а вдруг в этот раз нет?

-Стра-а-шно, -прокаркал ворон.

Ждана резко повернула к нему голову. Глаза округлила, брови взлетели.

-Масяня?

-Я -голос у ворона был хриплый, низкий, с каким-то железным скрежетом, будто он не слова выталкивал, а камни перекатывал. -Я. Кто ж ещё.

Ждана так и замерла с открытым ртом. Ворон сидел на её плече, голову набок склонил, жёлтый глаз поблёскивал, и вид у него был такой, будто он сам от себя не ожидал, что скажет.

-Не знаю, не знаю -он взъерошил перья, каркнул коротко, будто кашлянул. -Видать, место так действует.

-Место? -Ждана всё ещё смотрела на него, не веря. -Ты раньше молчал! Всё время молчал!

-И что? -ворон дёрнул головой, отвернулся, делая вид, что рассматривает сумрак между деревьями. -Молчал и молчал. А тут… наговорило. Не спрашивай, сам не пойму.