
Полная версия:
Змеиной тропой
Солнце пробивалось сквозь сосновые лапы, разбивалось на золотые лучи, что скользили по мху, по прошлогодним иглам, по нагретым камням. Птицы перекликались на разные голоса, и в этом гомоне было столько жизни, что Навь казалась теперь далёким, почти забытым сном.
Масяня облегчённо вздохнул, распушил перья и каркнул, громко, с присвистом, будто выплюнул застрявший в горле холод:
— Наконец-то!
Они пошли через лес, по едва заметной стёжке, что вилась между сосен, вела на север, где небо казалось выше, а воздух, прозрачнее и холоднее. Масяня летел низко, над самой землёй, изредка каркал, но тихо, будто боялся нарушить что-то важное. Травинка грелась в кармане, только иногда высовывала голову, пробовала язык, и снова пряталась.
И вот лес расступился. Поляна, поросшая низкой, жёсткой травой, была почти круглой, и по краям её, словно стражи, стояли камни. Менгиры, древние, серые, заросшие мхом, с выветренными, почти стёртыми знаками. Некоторые покосились, двое и вовсе лежали на земле, вросшие в неё, будто спали, укрытые зелёным одеялом. Тишина здесь была особенная: не давила, как в Нави, а застыла, замерла, даже ветер не заходил внутрь круга, обходил стороной, словно боялся.
И не было слышно ни птиц, ни зверей, ни стрекота насекомых. Даже комар не пролетел, даже мышь не прошуршала в сухой траве. Воздух стоял неподвижный, густой, будто здесь время остановилось, затаилось, не смея дышать. Ждана чувствовала, ничего живого внутри круга нет и быть не может. Только камни, мох и та древняя, липкая тишина, что проникает под кожу, заставляет волоски на руках шевелиться.
В центре поляны, в самой середине каменного кольца, стоял плоский алтарный камень. Тёмный, почти чёрный, с выемками, прожжённый, с подтёками старой смолы и пепла. Но не только смола чернела на нём, были на камне и тёмные, въевшиеся пятна, что не смывались дождями и временем. Кровь. И не старая, не засохшая до черноты, местами ещё бурая, липкая, будто пролили её недавно. Рядом с камнем валялись обгорелые кости, мелкие, птичьи, а под камнем, в трещине, застрял обрывок ткани, тёмной, грубой, с чужой вышивкой. И пахло здесь не травами и землёй, а чем-то сладковатым, приторным, тошнотворным, запахом, от которого кружится голова и хочется выйти, отдышаться.
Ждана остановилась на краю круга, переступить не решалась. Масяня сел ей на плечо, притих, даже дышать стал реже. Травинка высунулась, повела головой, и замерла, будто почуяла нечто знакомое, древнее, от чего внутри холодеет, но не страшно, а торжественно.
— Здесь, — тихо сказала Ждана, — кто-то приходит до сих пор. Регулярно. Чёрные волхвы или кто похуже. Приносят жертвы иногда зверей, а чаще людей. Души их не уходят, застревают здесь, стонут. Мы за ними и пришли, проводить, упокоить.
— А если они, эти чёрные волхвы, сейчас здесь? — Масяня оглядывался, перья на загривке топорщились.
— Тогда быстро уйдём, — ответила Ждана, развязывая узелок. — Я не воин. Но сейчас их нет, чуешь? Земля холодная, пепел давний. Неделю, а то и больше никто не приходил. Да и не нужны мы им. Они приходят уже с жертвой, им не до нас. Хозяйку погоста трогать не станут, сами знают, с кем связываются. Но лучше, конечно, не встречаться. Ни к чему нам с ними дела иметь.
Она перешагнула невидимую черту, и под ногами, под слоем мха, что-то хрустнуло, кость, мелкая, истлевшая, рассыпалась в прах. Тишина качнулась, приняла. А из-за камня, из-за менгиров, потянуло холодом, и послышался тихий, жалобный плач, не один голос, много, они переплетались, стонали, звали.
Глава 23
Ждана перевела дыхание, скинула с плеча узелок, развязала. Масяня, всё ещё сидевший на плече, прижался ближе, перья его вздрагивали. Травинка высунулась из кармана, зашипела, указывая в сторону самого громкого стона. Там, у подножия менгира, теней было много. Серые, смутные, стояли меж камней, тянули руки, шептали. Тихие. Застрявшие. И у каждой угадывалась одежда. Рубахи длинные, домотканые, у кого-то поясок, у кого-то платок на голове. Как при жизни было, так и осталось. Только выцвело всё, посерело. И одна клубилась чуть гуще других, чуть темнее. В ней угадывалось лицо. Искажённое.
— Слышу, — тихо сказала Ждана, доставая горшочек с живым огнём. — Сейчас помогу. Всем помогу, кто здесь застрял.
Она поставила горшочек на землю, приоткрыла крышку, огонь лизнул воздух, и тени вокруг заметались, отступая от света. Потом достала полынь. Разложила на камне ровно, привычно.
— Начну, пожалуй, — проговорила она. — А вы, — обернулась к ворону и змейке, — не мешайте. И не бойтесь. Я знаю, что делаю.
Масяня только сверкнул недовольно глазом, но взлетел и сел на самый большой камень. Травинка выползла в траву и улеглась на небольшой камешек, прикрыв глаза. Взмах веткой полыни, и воздух перед Жданой дрогнул, разошёлся рябью, как вода в омуте.
Первая душа уходила тихо, через открытые врата, мост принял, только гул стал ниже, глуше, словно он знал каждого, кто по нему шёл. За ней другая, третья. Ждана шептала им вслед, ровно, привычно, и они шли на шёпот, как на нить, чуть улыбаясь.
И тут одна тень шагнула к ней. Ближе, чем остальные. Ждана подняла глаза и узнала. Любомир. Парень из деревни, что за погостом. Год назад ушёл на охоту и сгинул. Вся деревня искала, бабы плакали, мужики с рогатинами по лесу ходили. Думали, медведь. А он вот. Не медведь. Он здесь. И смотрит так, словно ждал её. Словно знал, что она придёт.
И Ждана вспомнила: у него была невеста. Млада. Молодая, чернобровая, она всё ждала его, всё ходила к околице, всё смотрела на дорогу. Год ходила. Год ждала.
И вдруг губы его шевельнулись. Тихо, беззвучно. Но Ждана разобрала: «Скажи ей… пусть не ждёт. Хороший человек её сватает. Пусть замуж идёт».
Улыбнулся краешком губ тихо, виновато, и ушёл на мост. Огонь в горшке загудел сильнее.
А следом ещё одна тень отделилась от других. Грузная, бородатая. Дед Селиван. Ждана его сразу узнала: видела много раз на базаре. Он мёд продавал. Душистый, тёмный, с гречихи и с разнотравья. У него своя пасека была, за околицей, в липовой роще. Вся округа у него мёд брала. И Ждана брала. Пробовала. Сладкий был. Тёплый. Как солнце.
А он вот. Стоит. Шапку снял, поклонился ей, низко, по-стариковски. И зашагал к мосту, не оглядываясь. У Жданы в уголках глаз защипало. Она сглотнула и повела плечом, будто сбрасывала грусть.
Потом двое. Маленькие, смутные, не выше пояса. Двойня. Мальчик и девочка, лет восьми. За руки держатся. Ждана узнала и их. Радомир и Миляна. Весной пропали, в лесу, пошли просто гулять да заблудились. Всю весну искали.
А она их помнила. Живыми. Радомир, шустрый, черноглазый, вечно с разбитой коленкой, с шишкой на лбу. Бегал быстрее всех, лазил выше всех, и мать за ним не успевала. А Миляна, тихая, светловолосая, всё за брата держалась. Молчала больше, чем говорила. И смотрела так, словно понимала больше, чем надо.
А теперь они идут. Улыбаются ей, светлые такие, словно не в Навь, а домой. Поравнялись, остановились. Оба поклонились, низко, не по-детски. И девочка прошептала: «Передай мамке с батькой, чтоб не плакали. Пусть младших растят. Мы не одни тут. Нам не страшно». И пошли дальше, за руки, к мосту. Лёгкие. И не было в них ничего мёртвого, просто дети, которые заигрались и идут домой.
Ждана смотрела им вслед, пока мост не забрал их. И на душе было спокойно. Так спокойно, как не было давно. А потом это спокойствие треснуло.
Последняя, серая тень у менгира дрогнула, вытянулась, вздохнула. Заметалась по поляне, заметалась, заметалась. Из стороны в сторону. К менгиру, от менгира, обратно. И там, где она проносилась, трава пригибалась и чернела, как будто тень выпивала из неё что-то. И вой ударил по поляне, поднялся выше и вдруг оборвался. Тень замерла. И в этой тишине Ждана услышала, как та зарычала. Низко, горлом. Так рычит не жертва. Так рычит тот, кто привык брать, а не отдавать.
И сквозь рык послышались слова. Частые, злые, холодные, древние. Ждана не разобрала. Но уловила: «Мор-ма. Тма-ма. Крвь-ма. Зло-ма. Не уйдёшь. Не отпустишь. Не забудешь. Мор-ма. Тма-ма…» И по спине прошёл холод. Так не просят. Так проклинают.
Деревья вокруг притихли. Огонь в горшочке дёрнулся, припал, словно хотел спрятаться, но устоял. Травинка зашипела тонко, жалобно. Масяня на менгире переступил с лапы на лапу, каркнул хрипло. Взъерошился.
И в какой-то миг тень метнулась так близко, что Ждана увидела лицо. Мужское. Костлявое, со впалыми щеками. И глаза. Чёрные, без белков. И холод от них шёл такой, что Ждана почувствовала его кожей, пахнуло, как из могилы, холодом и сыростью, прямо в лицо. И в этих глазах ненависть. Он знал Ждану. А Ждана его не знала. И от этого было хуже, чем от всего остального.
Огонь с горшочка взметнулся ещё выше, загудел зло, гулко, и пламя его дёрнулось в сторону, будто кто-то дунул. Масяня закаркал яростно. Так, что у Жданы в ушах зазвенело. Он знал. Он предупреждал. И теперь кричал не от страха, а от ярости.
И вдруг хрустнуло. Сухо, коротко, у самого края поляны. Ждана обернулась. И увидела его. Высокого мужчину в плаще с капюшоном. Он стоял у менгира, ближнего к лесу. Не двигался. И Ждана вдруг поняла: он стоял тут давно. Может, с самого начала. Может, ещё до того, как она пришла. Просто она его не видела.
— Ну наконец-то, — сказал он тихо, почти ласково. — Долго ждал.
Он не двинулся к ней. Повернулся к камню. К тому самому алтарю, тёмному, замшелому, с бурыми пятнами по граням. Подошёл. Провёл по нему ладонью, здороваясь.
— Брат мой слаб оказался, — продолжил он, не оборачиваясь. — На ритуале сплоховал, вон, — кивнул он на серую тень, — теперь без тела мается. А без тела он никто. Пустота.
Он достал из-под плаща свёрток. Маленький, кожаный, потёртый. Развернул. И Ждана увидела: волосы. Тёмные, слипшиеся. Прядь. И зуб. Белый, с бурым корнем, и палец. Высохший, жёлтый, с чёрным ногтем.
Она отвернулась с отвращением. А он клал их на камень. Бережно. Медленно. Словно не останки, а святыню. Прядью волос прикрыл зуб. Палец положил сверху. И провёл по ним ладонью, шепча непонятные слова.
— Мы с ним сначала тело Любомира хотели, — сказал он. — Парня того. Молодой. Крепкий. Охотник. Помнишь его? — Он усмехнулся. — А потом брат мой сказал: нет. Не то. — Он помолчал. — Брат сейчас уже дух. Ему всё равно, в каком теле ходить. Мужском, женском. Лишь бы двери открывало. А твоё открывает.
Травинка подняла голову. Поднялась над травой по самую шею, раскрыла пасть и зашипела. Тонко, зло, громко. Так она ещё не шипела. Масяня на менгире замер, перья вздыбились, но не каркнул. Ждал.
Ждана услышала. Шорох. Сухой, частый, со всех сторон сразу. Из-под камней, из травы, из-за менгиров. Змеи. Много. Серые, зелёные, чёрные, они ползли к поляне, обтекали камень, вились у ног. Не бросались. Ждали. Смотрели на колдуна.
Колдун глянул на них. Не на Ждану. На змей. И взмахнул рукой. Легко, будто отгонял муху. И трава под змеями побелела. Покрылась инеем. Не снегом, а тонкой, острой корочкой, будто битое стекло. Змеи дёрнулись, зашипели, но поползли теперь к нему медленнее. Тяжелее. Царапая брюхо и оставляя кровавые следы после себя.
А Масяня взмыл. Взлетел, крылья распахнул, клюв открыл, и кинулся к ней. Заслонить. Закрыть. Успеть. И повис. В воздухе. Не двигаясь. Словно наткнулся на стену, которой не было.
— Хозяйское оно ведь не просто тело, — продолжил колдун, поглядывая на Масяню и змей с усмешкой. — Оно двери открывает. Куда захочешь, туда и пройдёшь. Мимо всех замков, мимо всех печатей. Такое сокровище. А ты его на мелочи размениваешь. Дедов да детишек провожаешь. Стоны слушаешь. Тьфу.
И Ждана вдруг вспомнила, как сама говорила, ещё там, перед менгирами: «Хозяйку погоста трогать не станут, сами знают, с кем связываются». А он тронул. Словами. Взглядом. Тем, что ждал. И она не убежала. Не потому что не могла. Потому что не верила, что придётся.
Он выпрямился. Отряхнул ладони. И только тогда обернулся к ней. И пошёл. Не быстро. Медленно, уверенно. Он никуда не спешил.
— Мы тебя давно ждали, Хозяйка. Ритуал без тебя не начать. Кровь нужна. Твоя. Слово нужно. Моё. И тело. — Он кивнул на серую тень. — Он войдёт в тебя, как в дом. А ты…
Он полез под плащ. Не спеша. Знал, что она никуда не денется. И достал нож. Лезвие было чёрным. Не блестело, не отражало свет. Рукоять костяная, тяжёлая, пожелтевшая от времени. И на лезвии, у самой рукояти, были насечки: три, крестом. Ждана такой нож видела. Один раз. На ноже, что лежал в бабушкином сундуке. Только тот нож бабушка Марфа никому не показывала.
— …Ты не бойся. Не больно будет. Ты просто заснёшь. — И добавил, чуть помедлив, пробуя слова на вкус: — А проснёшься, уже не ты. Уже он. И будет ходить по миру в твоём теле. Двери открывать. Куда захочет. Мимо всех замков. Мимо всех печатей. В Навь. — Он выдохнул. — Хорошо.
И метнулся к ней. Быстро. Слишком быстро для простого человека.
Огонь с горшочка загудел так, что земля задрожала. Масяня в воздухе. Кричал. Каркал. Яростно, так, что у Жданы в ушах звенело. Но не успевал. Она видела: не успевает. И всё равно кричал.
Ждана не успела отступить. Только руки вскинула. А потом кинулась к мешочку. Там, на дне, лежал кол. Осиновый, короткий, заточенный. Только не успела.
Рукоять ножа, тяжёлая, костяная, ударила её по голове. Сбоку, у самого виска. Не сильно. Ровно столько, чтобы погасить. В глазах потемнело, колени подогнулись сами.
Глава 24
Сознание возвращалось медленно. Сначала появились головная боль и тишина. Не просто тишина, глухая, вязкая, словно уши ватой заложило. И только где-то далеко, на самом дне этой тишины, что-то шуршало. Трава? Или дыхание?
Пахло полынью. Горько, знакомо. И дымом. И ещё чем-то тёплым, живым, что было совсем рядом, и кровью.
Потом пришло осознание, что тело существует, и оно очень тяжёлое. На груди лежал мокрый, увесистый камень. Ждана попыталась чуть сдвинуть его ладонью. Камень был мягкий и липкий. Ждана приоткрыла глаза и отняла руку. На пальцах осталось тёмное, густое. Кровь. Тёплая. Свежая.
— Полоззз, точно голову оторвал бы, если бы кто-то сказал ему, где ты и куда полезла, — проворчал камень и чуть сдвинулся. — Хорошо, никто не успел к нему.
Масяня, взъерошенный, окровавленный, сидел у неё на груди с полузакрытыми глазами, и в этих глазах не было страха, только боль, только усталость. Перья местами были вырваны. Клочьями. И сквозь эти клочья виднелась кожа, красная, уже чуть воспалённая. А с клюва у него медленно, густо, как смола, свисала кровь. И вместе с ней что-то белое. Слизистое. Сползало на её рубаху. Не капало, а повисало. Дрожало на кончике клюва, как студень, и не хотело падать. А потом всё-таки падало. Тяжело. С мокрым звуком. И запах. Сладковатый, тошный, точно мясо, которое забыли в тепле. Ждана смотрела на эту слизь и не понимала, что это. Но от неё мутило сильнее, чем от всего остального. И где-то в глубине, под дурнотой, шевельнулось что-то холодное.
Земля под ладонями была сухой и жёсткой, трава кололась, впивалась в кожу. Ждана попыталась опереться, но тело слушалось плохо. Голова гудела, в висках тяжело стучало. Над поляной висело предзакатное солнце, большое, багровое, оно лило сквозь пыль густой, почти осязаемый свет. Тени от менгиров вытянулись, стали длинными и цепкими, и в этом свете всё вокруг казалось чужим и неправильным.
Совсем рядом, в траве, всё ещё слабо тлела брошенная полынь. Та самая, что она держала в руках, когда всё началось. Горький, терпкий дым поднимался тонкой струйкой, вился над землёй и тянулся к алтарному камню. А рядом с камнем, там, где воздух ещё дрожал от прерванного обряда, угадывалась тонкая, почти призрачная линия. Не физическая, а словно сотканная из марева и чужого холода. Калинов мост. Он был ещё здесь. Врата не закрылись.
— И не только тебе, — продолжал ворчать Масяня, переступая лапами по её животу и оставляя на ткани кровавые следы.
Травинка чуть шипела в ухо, поддакивая Масяне. Её холодное, чешуйчатое тело скользнуло по шее Жданы, устраиваясь на плече, и от этого прикосновения по коже пробежал мороз, не от страха, а от резкого контраста с ещё горячей кровью ворона.
— Вы сговорились, — проворчала Ждана, с трудом разлепляя пересохшие губы. Голос звучал хрипло, будто она наглоталась сухой пыли.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Вы ознакомились с фрагментом книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:
Полная версия книги
Всего 10 форматов

