Змеиной тропой

Змей приблизил свою голову к упырю, навис над ним, как скала над пропастью. Жёлтые глаза сузились, и в воздухе что-то дрогнуло, он сжался, замер, будто испугавшись дышать. Голос, низкий, шипящий, разнёсся над погостом, и от этого голоса даже тени заметались по земле, силясь уползти подальше.

— Ты, — прошипел он, и в этом шипении слышалась не просто угроза, а целая вечность презрения. Воздух стал колким, как битое стекло, и каждое слово впивалось в уши холодными иглами.

Упырь дёрнулся, хотел отползти, но тело не слушалось. Он замер, как кролик перед удавом, только красные глаза бешено метались, силясь найти хоть какое-то спасение, и челюсть дрожала, выбивая сухую, дробную дрожь.

— Как ты посмел, — голос Полоза стал тише, но от этого ещё страшнее, ещё злее, будто змея замерла перед броском. — Как ты посмел даже думать о том, чтобы тронуть ту, кто мне суждена?

И в этом вопросе не было сомнений, было только ледяное, древнее право наказывать. Он не кричал, не метался, он просто констатировал факт, который не требовал ответа.

Упырь дёрнулся, хотел что-то выдохнуть, но вместо слов из его гнилого рта вырвалось только сухое, шипящее сипение, и тут же захлебнулось.

Полоз выдохнул облако чёрного тумана, густого, маслянистого, без запаха, но такого холодного, что воздух вокруг заскрипел, как лёд под ногами в лютый мороз. Упырь покрылся инеем, побелел на глазах и рассыпался на мелкие куски, как перемёрзшая земля, которую ударили молотом, с сухим, дробным хрустом. Красные угли глаз погасли последними, утонув в морозной пыли. На том месте, где он только что стоял, осталась лишь чёрная, выжженная земля, да тонкий запах серы, который тут же развеялся под порывами холодного ветра, словно и не было ничего.

Ждана хотела сказать хоть слово, но тело не слушалось. Холод, что шёл от змея, сковал её до самых костей, и она вдруг почувствовала, как земля уходит из-под ног. Не то чтобы она падала, просто мир стал мягким, зыбким, будто она смотрела на него сквозь мутную воду. Красные глаза упыря уже погасли, а белая голова змея всё ещё была где-то рядом, но Ждана уже не различала, близко или далеко. Последнее, что она услышала, испуганный карк Масяни и тонкое, тревожное шипение Травинки. А потом тьма.

Она пришла в себя на своей постели. Голова лежала на льняном подголовнике, набитом сухими травами, пахло мятой и зверобоем, тело укрывала овчина. Рядом, свернувшись у виска, грелась Травинка, она чуть шевельнулась, когда Ждана пошевелилась, высунула язык и снова спрятала. А рядом возле кровати, сидел Масяня, нахохленный, злой. И тут же закаркал...

— Ты чего это? Я чуть сам не упал! Носились, носились….Хорошо, он...

Ворон осекся, переступил с лапы на лапу, перья распушил.

— Кто? — хрипло спросила Ждана, голос сел, в горле пересохло.

— Полоз — буркнул Масяня и отвернулся, делая вид, что рассматривает что-то в углу.

А за окном вставало солнце, и где-то в лесу, очень далеко, что-то огромное и белое уползало в свою тьму, оставляя за спиной светлеющий мир.

Глава 20

— Сказал, сам лично тебе голову откусит, если еще раз полезешь туда, где тебя быть не должно, — нахохлился Масяня. Перья его зашевелились, будто он сам уже чувствовал эти зубы на своей шее. — И я с ним согласен, — повернул голову в её сторону, жёлтым глазом сверкнул, но не зло, а с усталой тревогой. — Твоё дело, души провожать, помогать уйти тем, кто сам не может: ведьмам там, колдунам, разным потерянным. А не упокаивать поднятые тела, упырей этих. Не твоё это, зачем полезла? Хорошо, что уже в Нави знают, чья ты суженная, быстро змеи весть до него донесли, куда ты пошла, — пыхтел и пыхтел ворон, взъерошенный, злой и на себя, что не углядел, и на неё, что не послушалась, а под конец и вовсе замолк, только клюв щёлкал, будто глотал что-то горькое.

Травинка согласно кивала головой, то высовывая, то засовывая язык, он мелькал розовый, тонкий, будто сердитая нитка, она тоже была недовольна вчерашним днём, вся напружинилась, даже кончик хвоста подрагивал, как струна.

— Хорошо, хорошо, я поняла вас, — вздохнула Ждана, чуть поведя плечами, и перед глазами сама собой встала та большая, страшная голова: белая, с глазами-безднами, с клыками в руку. Представила, как она нависает, разевает пасть, и холодный, могильный ветер уже тянет изнутри, обдаёт лицо, сушит губы. Как захочет её, проглотить. По спине пробежали мурашки, и она поёжилась, хотя в избе было тепло, пахло сушёной мятой, полынью и зверобоем, и солнце, пробиваясь сквозь щели в ставнях, золотило бревенчатую стену.

— Масик, слетай за Ратибором. Дело есть для него и для сельских мужиков. Могилки-то в порядок надо привести, зарыть как положено, — попросила Ждана, приподнимаясь с кровати. Голос её был тихий, но твёрдый, хотя ноги ещё не слушались, и в пояснице ныло, будто вчерашний холод въелся в кости, и даже сейчас, в тепле, где-то глубоко под рёбрами ещё тлела та ледяная, неживая пустота, что осталась после взгляда Полоза. — Да и мне вставать надо. Не думаю, что смогу что-то большое сегодня делать, но отвары, те что не сложно готовятся, приготовлю. Травы вон, сушёные, на печи ждут. Дело знакомое.

Она провела ладонью по лицу, отгоняя остатки сна, и глянула в окно, где за берёзами уже вовсю сияло утро, и птицы перекликались, и где-то далеко, за погостом, куковала кукушка, кому-то век отмеряла, кому-то, может, и счастье сулила. Свет был ещё свежий, росистый, и в этом свете, казалось, сама земля умылась и дышала спокойно.

Вскоре на крыльце послышались голоса, шаги, тяжелое покашливание. Ждана не удивилась, знала, что придут, не могли не прийти, как услышали от Масяни. Поправила платок, провела ладонью по лицу ещё раз, собирая мысли, и вышла на крыльцо.

— Ратибор, там на старом погосте вчера… — начала Ждана, но не успела договорить.

Ратибор и пять мужиков с села, что пришли к ней с утра, замахали руками, заговорили наперебой, голоса их сливались в тревожный гул, как осиный рой перед грозой:

— Знаем уже, Хозяйка, знаем. Ворон твой поведал нам по пути всё. Ужас-то какой творится в наших краях. Волхвов звать надо, непременно звать! — толкали друг друга локтями, вздыхали, качали головами, старым знаком осеняли себя, ладонью к сердцу, к губам, ко лбу.

Ратибор стоял в стороне, молчал, только оглаживал широкой ладонью бороду, медленно, задумчиво, будто мысли перебирал вместе с волосами. Смотрел на Ждану пристально, не отрываясь, и в глазах его была не только тревога, но и какая-то тёплая, отеческая жалость.

— Жданушка, — сказал он наконец, и голос его, обычно скрипучий, как несмазанная телега, вдруг стал мягким, почти ласковым. — Ты нам скажи, что и как правильно сделать. А сама не ходи. Вон, белая вся какая стоишь, и глаза не твои, чужие, будто ты ещё не здесь, а там, где вчера была.

Он шагнул вперёд, хотел, видно, поддержать, но руку не протянул, засомневался на миг, замер. Только вздохнул тяжело, по-мужски, всей грудью, и снова ушёл в свою бороду, задумался крепко, как старый лес перед бурей.

— Могилки-то в порядок надо привести, зарыть как положено, чтоб земля не мутилась. - сказала Ждана.

Она объяснила Ратибору коротко, но толково: землю, что приняла в себя неупокоенное тело, после такого нужно запечатать по-особому, не то она начнёт злиться, плоды портить и новые напасти в село притягивать. Велела каждый холмик по краю окропить ключевой водой, студёной, из самого родника, что у старой сосны бьёт. А под самый конец, обойти трижды с правой стороны, не торопясь, ступая мягко, и бросить на зарытую могилу горсть свежего зерна, ядрёного, с осеннего запаса. Сказать при том негромко, но внятно: «Земля-матушка, прими, чем богаты, и успокойся. Что в тебе лежало, то перележало, пора тебе черёд знать».

— Ратибор, ты только сам ритуал проводи, — голос у Жданы был тихий, но в нём чувствовалась та же твёрдая жилка, что и вчера, когда она кол вбивала. — Мужики пусть закапывают, а ты уж всё остальное, чтоб не мешались друг другу. И походите по погосту, вдруг мы что вчера упустили, посмотрите. Но сами не лезьте, сразу если что, ко мне идите.

Она перевела взгляд на ворона, который сидел на перилах, нахохлившись, и всё ещё искоса поглядывал на неё с укором.

— Масяня, слетай с ними, мне так спокойнее будет. Ты-то в случае чего быстрее прилетишь, да и глаз у тебя острее, чем у иного мужика.

Ворон дёрнул головой, хотел, видно, буркнуть что-то про «няньку из меня делают», но смолчал, только перья распушил и каркнул коротко, будто соглашаясь.

Она перевела дух, прижала ладонь к груди, где всё ещё ныло от вчерашнего холода, и добавила тише:

— Не ровён час, что ещё осталось. А я пока отвары приготовлю, кому нужно.

Днём Ждана занималась отварами для села, разбирала травы на лавке, смешивала коренья, заваривала в котелках, шептала негромкие слова над зельями, чтобы силу брали. В избе плыл горьковато-сладкий дух дубовой коры и ромашки, мешался с запахом сушёного зверобоя и полыни, и этот густой, пряный воздух понемногу вытеснял из углов вчерашнюю могильную сырость.

После обеда пришли Ратибор с мужиками. Усталые, пропахшие землёй и потом, но спокойные. Сказали, что всё сделали, как она велела: могилы зарыли, солью осыпали, зерно бросили. По погосту прошлись, больше разрытых могил не нашли.

— А ещё… — Ратибор замялся, сунул руку за пазуху и вытащил что-то, завёрнутое в тряпицу. Развернул осторожно, будто боялся обжечься. На тёмном холсте лежала чешуйка, большая, с мужскую ладонь, белая, с чёрным замысловатым узором, переливавшаяся на свете, как перламутр. — Вот. Нашел на том месте, где упырь рассыпался. Земля вокруг почернела, трава пожухла, а это… это лежало сверху, будто само выпало.

Мужики зашептались. Кто-то отступил на шаг, кто-то, наоборот, потянулся посмотреть, но руку не протянул, боялись.

— Не трогайте, — тихо сказала Ждана, беря чешую в руки. Та была холодной, гладкой, почти невесомой, но от неё тянуло той же древней, ледяной силой, что и вчера от белой головы. — Это его. Полоза.

Мужики попятились, кто-то выдохнул: «Полоз…» — и голос его сел, будто само имя перехлестнуло дыхание. Старший из них, седой, с тяжёлыми руками, провёл ладонью по лицу сверху вниз, коснулся груди, старый обережный жест, чтобы не пристало лихое. Другие повторяли за ним, шептали заговоры, какие кто помнил. Давно уже в Яви не слышали о Полозе, не видели его, не чуяли. Он стал сказкой, которую рассказывали детишкам на ночь, про древнего змея, что живёт в Нави и судит души. Девушкам в Живин день напоминали спеть, чтобы он услышал, чтобы не прогневался, но давно уже никто не верил, что он и вправду слушает. А вот, поди ж ты, явился. И не в сумерках, не в глухом лесу, а вот она, чешуя его, на ладони у Хозяйки лежит, холодом тянет, и не придумаешь, не отмахнёшься.

Ратибор стоял молча, только усы дёргались, и он всё гладил бороду, будто искал в ней ответ. Глядел на чешую, на Ждану, потом на мужиков. Ничего не сказал, только вздохнул глубоко и перевёл взгляд на погост, где ветер шевелил ленты на голубцах.

Ждана завернула чешую обратно, положила в карман фартука. Мужики переглянулись, но спросить не решились. Только седой, прошептал едва слышно: «Хозяйка… а он… он теперь… часто будет?»

— Не знаю, — ответила Ждана тихо. — Но чует моё сердце, не в последний раз.

— Земля на погосте будто успокоилась, — промолвил Ратибор, вытирая лоб. — Не дышит уже той чёрной тошнотой, что при нас стояла.

Мужики выдохнули, не все разом, а кто как, будто до этого затаили дыхание и только теперь позволили себе вздохнуть. Плечи опустились, кто-то провёл ладонью по лицу, смахивая не пот даже, а сам страх, что всё это время держал их за горло. Даже седой, что спрашивал про Полоза, чуть приободрился, голову поднял. В воздухе, ещё минуту назад таком густом и тяжёлом, будто поплыла лёгкость, и Ждана почувствовала, как напряжение, висевшее над крыльцом, наконец отпустило.

Глава 21

Ночь прошла тихо. Ни ветра, ни шороха, ни шёпота за стеной. Сны не тревожили Ждану, не приходили ни тяжёлые, ни светлые. Она спала глубоко, без вздохов, и утро встретила отдохнувшей, словно земля под погостом, наконец умывшаяся росой, выдохнула облегчение. Даже бревенчатые стены, казалось, дышали легче, и пахло в избе не вчерашней тревогой, а сухой мятой и чем-то спокойным, домашним.

Рядом, на краю лавки, свернувшись кольцом на сложенном фартуке, дремала Травинка. Кончик хвоста её чуть вздрагивал во сне, чешуя мерцала тусклым зелёным, как мох после дождя, и иногда она тихо, едва слышно, шипела, видно, что-то своё, змеиное, досматривала.

Когда первый луч солнца скользнул сквозь щель в ставне и лёг золотым пятном на бревенчатую стену, осветив древесные трещины и капли застывшей смолы, Ждана открыла глаза. Потянулась и села.

— Масяня, собираемся! — хлопнула она в ладоши, и звонкий звук разлетелся по избе, заставив сухие травы под потолком качнуться, будто ветерок прошёлся по ним, будто сама изба встрепенулась от её бодрого голоса. — На старое капище пойдём.

Ворон дремал на печи, свернувшись чёрным комком, голову под крыло спрятал, и перья его, густые, с синим отливом, сливались с тенью печной заслонки. Услышав её голос, нехотя приоткрыл один глаз, жёлтый, мутный со сна, с ленивым прищуром.

— С ума сошла, дева, — проворчал он хрипло, с проскрипом, как несмазанная дверь, и голос его, казалось, выползал из какой-то тёмной, заспанной глубины. — До того капища моего лёту два дня. А твоим пешком… — он запнулся, зевнул, щёлкнул клювом, сухо, отрывисто, и закончил уже с обречённой ворчливостью: — И все три, поди.

Травинка шевельнулась, заворочалась на фартуке, подняла голову. Высунула язык, и повела им, пробуя утренний воздух. Пахло нагретой смолой, сухой полынью и дорогой, которой ещё не было, но которая уже дышала из-за порога, звала. Ждана протянула руку, и змейка лениво переползла на её ладонь, скользнула по запястью прохладной, живой лентой, свернулась у локтя.

— А ты что скажешь, Травинка? — спросила Ждана, поглаживая её по голове, касаясь пальцами гладкой, влажноватой чешуи. — Идти?

Травинка чуть высунула язык ещё раз, будто пожала плечами, и замерла, положив голову на хвост. Ей что, лишь бы солнце да спокойствие. А куда Хозяйка, туда и она. Даже в самую глубь Нави.

— Ну что, Травинка? — Ждана чуть прикрыла глаза, в голосе её зазвенела лукавинка, та самая, что всегда вылезала перед тем, как затеять что-то необычное. — Покажем старому ворчуну, что не три дня ходу, а за час можно добраться?

— Я не старый! — возмущённо каркнул Масяня, распушив перья и вытянув шею, отчего стал похож на взъерошенную, чёрную тряпку на ветру. — Я в самом рассвете сил! Да я ещё… даа я… у меня птенцы ещё могут быть, если бы я не возился с тобой, такой неугомонной!

Он обиженно замолк, только клюв щёлкал, будто глотал что-то невысказанное, обиду, страх, усталость, и смотрел на Ждану с таким видом, словно она только что отобрала у него самое дорогое: его молодость и свободу.

Ждана прикрыла глаза, пряча улыбку, и ласково погладила Травинку по голове, чувствуя, как та потянулась под пальцами.

— Ладно, ладно, не старый, — мягко сказала она, и голос её был тёплый, как парное молоко, — такой, что птенцы ещё будут. Это я чтобы ты проснулся, так пошутила. Ты у меня самый лучший ворон. Собираемся.

Она легко поднялась, поправила рубаху, надела фартук. Тот самый, крапивный, тёмно-зелёный, цвета мха в сосновом бору. По подолу его алым огнём горели вышитые знаки, волны берегинь, что держат границу между мирами. Фартук был мягкий от времени, пахнущий сухими стеблями и чем-то горьким, давним. Она огладила его ладонями, проверила, ровно ли лежит, сунула в карман пучок полыни.

— Дорога долгая, а дел впереди много. Негоже мешкать, когда мир не спит.

Масяня, ещё взъерошенный и полный чувства собственной неоценённой значимости, сердито сверкнул жёлтым глазом, но всё же тяжело поднялся с печи, перелетел на спинку лавки и принялся чистить перья, деловито, с достоинством, с таким видом, будто он не ворон, а боярин на смотринах, показывая, что он, в отличие от некоторых, всегда готов к любым приключениям.

Перед дорогой, по обычаю, она обошла избу, не спеша, ступая босыми ногами по прохладному полу, касаясь пальцами нагретых солнцем половиц, и затянула негромко, вполголоса:

Мать-Сыра-Земля, пусти к корням,

В Навь дороженьку укажи…

Ждана тихо напевала, перебирая пальцами край фартука, и голос её стелился низко, как туман над оврагом, проникал в щели, в углы, в самую душу избы, заставляя даже сухие травы под потолком вздрагивать и шелестеть в ответ.

Масяня сидел как обухом по голове ударенный. Перья на загривке встали дыбом, глаза округлились, жёлтые кольца расширились.

— Как опять в Навь? — прошептал он, и голос его сел до хрипотцы, а потом сорвался на встревоженный скрип, как несмазанная ось в мороз. — Жданушка, да пожалей ты старика!

Он замотал головой, завозился, переступая с лапы на лапу, будто уже чуял тот ледяной, неживой холод, что въедается в кости и не отпускает, и от каждого его движения перья по телу вздрагивали, шевелились.

— Мои ж крылышки, лапки от холода Нави болеть будут! — запричитал он, покачиваясь из стороны в сторону, как старая кукла на верёвочке, и в этом покачивании было столько отчаяния, что даже Травинка высунула голову, посмотреть. — Да что ж делается-то на этом свете! С утра не позавтракали, не погрелись толком, а уже, в Навь?! В Навь?!

Он замолк, обиженно взъерошился, отвернулся к стенке и замер, только перья на затылке вздрагивали мелко, часто, как сердце перепуганной мыши, выдавая его тревогу.

Травинка посмотрела на ворона, потом на Ждану, и снова спряталась. Ей что, она змея, холод не страшен. А вот крылышки… крылышки жалко.

— Масик, ну ты ж не старый птиц, — чуть посмеиваясь сказала Ждана, пряча улыбку в уголках губ, и в голосе её слышалась та самая тёплая, грудная нотка, от которой даже ворон не мог долго сердиться. — Мы тут ещё птенцов ждём, наследников. Какие лапки и крылья? Молодой ты, не ворчи.

Масяня дёрнул головой, хотел что-то буркнуть про «нашли молодого», про «птенцы еще за горами, а Навь вон где, рядом», но смолчал. Только перья распушил, приосанился, будто надел на себя невидимую важность, и отвернулся, показывая, что обижен, но уже не смертельно. Даже глаз приоткрыл, щёлку, следит.

Выйдя за порог, она ступила на тропу за избу, где старые сосны стеной стояли, и одна из них, самая старая, корявая, с корнями, уходящими в самую тьму, скрывала дверь в Навь. Отворила замок-змею, повернула ключ, перешагнула, и знакомая тьма сомкнулась за спиной, отрезая мир живых. Тот же тягучий туман, та же тишина, что уши закладывает. И змеи по краям тропы провожали взглядами, узнавали, поднимали головы, кланялись.

Троп в Нави много. Расходятся в разные стороны, как нити из одного клубка: одна, к мёртвой воде, другие к таким местам, где и время течёт иначе, и воздух не дышит, а стонет. Ждана выбрала ту, что вела на север, к истокам, куда даже не все змеи заползали.

Масяня нахохлился, прижался к плечу, когти вцепились в ткань, и он не каркал, не вздыхал, только дышал тихо-тихо, боясь лишний звук. Травинка высунулась из кармана, повела головой, пробуя воздух, и снова спряталась, глубоко, к самому телу, ища тепло.

— Не бойся, — шепнула Ждана, ступая на змеиную тропу, и голос её в этой тишине прозвучал громко, как камень, брошенный в воду. — Мы не одни. Здесь всегда были свои.

— Полоз, например, — чуть каркнул Масяня, оглядываясь по сторонам, и в голосе его проскребла едва заметная усмешка. — А что? Он теперь тоже свой, — ворчливо добавил он и тут же замолк, будто сам испугался того, что сказал. Перья на загривке снова встали дыбом, но он не стал ничего объяснять, только отвернулся и спрятал клюв в перья, делая вид, что таким образом разглядывает сумрак между деревьями.

Травинка высунулась из кармана, глянула на ворона жёлтым глазом, высунула язык и снова спряталась. Мол, сказал, не бери назад. Поздно. А Ждана только покачала головой, пряча улыбку, и пошла дальше, ступая мягко, как по знакомой тропе, хотя ноги сами собой чуть дрожали, от холода ли, от того ли, что ворон правду сказал, а от правды не уйдёшь.

Глава 22

— А почему именно этой тропой идём? А что будет, если другой пойдём? — спросил Масяня. Голос его звучал приглушённо, будто он боялся спугнуть тишину, что стелилась вокруг, тягучая и холодная, и даже собственные слова казались здесь лишними, чужими.

— Другие тропы ведут в другие места, — произнесла Ждана, и голос её был тих, но твёрд. — В другие земли. Я туда не ходила. Бабушка говорила.

Она помолчала, глядя в серебристую мглу, где тропа терялась среди корней.

— А сама-то она пробовала? Ходила? — спросил ворон, и в голосе его проскребло любопытство, которое он не смог спрятать даже под слоем напускной ворчливости.