Дитя двух лун

Лилу, как розовая драгоценность в меху, в новой шапке, восседала на руках у Ярины. Бакс же шествовал рядом с царственной неспешностью, величественно неся свой хвост, словно шлейф. Местные, привыкшие к необычной свите, лишь добродушно подтрунивали:

«Ох, и важничает наш Султан Бакс! Прямо повелитель гарема и хранитель принцесс вышагивает!» Кот лишь благосклонно прищуривал свои изумрудные глаза, принимая шутки за должное.

Глава 62

Когда древний обряд, проведенный Старейшиной, отзвучал последним напевом, каждая семья торжественно приняла свой дар – живую искру от «Отца Зимы». Мы, не спеша, позволили себе вдохнуть праздник полной грудью: постояли, любуясь кружением медленного снега, словно танцем ледяных фей, послушали уходящие в морозную высь песни. Купили сладостей. Наш путь домой превратился в неторопливое шествие света сквозь зимнюю сказку. Мы шли размеренным шагом, неся перед собой маленькое, трепетное солнышко, а снег лениво цеплялся за плечи.

Дом встретил нас объятиями тепла и тишины. Сбросив уличные шубы, переодевшись в нарядные, мягкие одежды, заранее приготовленные, Ярина расцвела, как весенний луг, в своем новом платье – пышные облака лавандового шелка вздымались от лифа и мягко ниспадали чуть выше колен, окутывая ее легкостью. Я же облачилась в платье, сотканное из самого спокойствия: нежно-лаймовый шелк, чуть приталенный, струился мягкими складками вниз. По подолу вилась ажурная вышивка, словно морозные узоры на утренней траве. Оно подчеркивало хрупкие линии моего стана, напоминая изящный лесной побег. Пальцы сами собой освободили серебристо-лунные волосы из пут – они рассыпались за спиной роскошным, почти живым водопадом, мерцая холодным светом.

Даже наши хранители очага обрели частичку праздника: Лилу, важно выпятив грудь, демонстрировала ослепительно белый фартучек с кружевной каймой. А Тень, склонив голову, позволила повязать на шею бант изумрудного бархата, чей глубокий оттенок казался каплей ночного леса на ее дымчатой шкурке. Совершили главное: перенесли драгоценную искру Живого Огня в наш родной очаг. Пламя встрепенулось, знакомое и родное, заполнив комнату медовой аурой.

Зажгли свечи в подсвечниках. К очагу придвинули низкий столик, застелили пол пушистыми пледами-облаками. Мрак и Тень, не теряя достоинства, притащили свои новенькие, плотные подстилки и устроились на них у самого тепла, как два огромных, довольных холма меха.

Все было готово для нашего маленького, светлого пира в сердце зимы. На низком столике у очага выросла целая горка угощений для нас с Яриной. А потом настал черед хвостатых гурманов. В новенькие, нарядные миски я разложила еду строго по предпочтениям:

Мраку и Тени – солидные, сочащиеся соком куски мяса на кости и щедрую горку овощей: хрустящие завитки капусты и ломтики яблок для Мрака (его странная страсть к капусте и яблокам вечно вызывала улыбку), сладкую морковь и рубиновые кубики свеклы для Тени. Баксу – достойный кусок отборного свежего мяса в его черную, изумрудноглазую миску и, конечно же, отдельную плошку с густым молоком, непременный атрибут королевской трапезы. Лилу – аккуратный кусочек вареного мяска и половинку крутого яйца в ее нежно-розовую, цветочную чашу.

Сидели в уютном полумраке, неспешно беседуя, как вдруг Мрак и Тень встревоженно заворчали. Их очертания замерцали, словно тающий дым, и растворились в сгущающихся тенях, они уже знали, что кто-то идёт. В тот же миг в дверь раздался настойчивый стук. Лилу, уже ловко освоившая это дело, первой метнулась к порогу и повисла на ручке, открывая дверь с моего разрешения, после того как я успела одеть маску на лицо и платок на голову, прикрыв волосы. На пороге стоял паренек лет двенадцати-тринадцати. Темные влажные волосы падали на лоб, обрамляя изумрудные глаза, в которых мерцала боль. Он судорожно прижимал к груди руку, туго завернутую в какую-то поношенную ткань.

«Я… в лесу… вот…» – голос его дрожал и срывался, слова путались и терялись.

Подведя его ближе к свету, я осторожно развернула импровизированную повязку. Из сумрака донеслось глухое, настороженное порыкивание моих волков. Мальчик вздрогнул, забыв на миг о боли. Его взгляд, дикий забегал по углам комнаты, пытаясь найти источник угрозы. И тогда я почувствовала его – едва уловимый, но отчетливый запах псины, пробивавшийся сквозь запах крови и леса. Передо мной был оборотень.

Рука была сломана, и кость уродливо выпирала под кожей, срастаясь прямо на моих глазах – неестественно, болезненно быстро, не правильно. «Оборачивался? В лесу? Один?» – вопросы вырывались у меня стремительно, один за другим. – «Первый оборот?»

Он лишь кивал в ответ, стиснув зубы от боли и страха. «Родители знают?»

«Н-нет… – голос его сорвался. – Всё… всё началось внезапно, когда я в лесу был. За еловыми ветками ходил…» Сердце сжалось. «Ярина! – резко скомандовала я. – Бегом к нему домой! Зови старших, срочно нужна помощь!» Девочка встрепенулась, как подстреленная птица. Мгновенно набросив верхнюю одежду, уточнив адрес у бледного паренька и выпорхнула за дверь, оставив за собой лишь хлопнувшую створку и вихрь холодного ночного воздуха. Отец и старший брат ворвались в дом буквально через пять минут, запыхавшиеся, с развевающимися на бегу полами одежды. Ярина сидела на руках у старшего, крепко вцепившись ему в плечи. «Здравствуйте», – выдохнул отец, едва переступив порог, его темно-изумрудные глаза метались по комнате, ища сына. В ответ из углов глухо заурчали Мрак и Тень, их силуэты напряглись в тенях, готовые к прыжку.

«Тихо! – властно произнесла я, и рычание оборвалось, сменившись настороженным молчанием. – Не обидят они. Отдыхайте. Пока не мешайте». Старшие оборотни замерли на пороге, их взгляды прилипли к теням, где скрывались Мрак и Тень. Немое изумление читалось в широко открытых глазах, в застывших позах. «Уважаемые, помощь нужна сейчас, – голос мой прозвучал резко, отсекая все лишнее. – Перелом после первого оборота. Кость срастается уродливо, криво. Придется ломать заново и вправлять как следует. Ваша задача – держать его. Крепко. Очень крепко». Ответом были лишь два быстрых кивка. Не тратя ни секунды на раздумья, они сбросили верхнюю одежду прямо на пол в тесном коридоре, готовясь к тяжелой работе. Ярина, аккуратно собрав и сложив брошенные вещи, подошла ко мне. В ее взгляде читалась сосредоточенная готовность: «Мама, что подготовить?»

«Слушай внимательно, малышка, – начала я, мысленно сверяя список. Пока я буду работать, налей в кружку воды и капни ровно тридцать капель настоя «Древнего Леса». Он придаст ему сил, укрепит дух для исцеления. И немедленно приготовь мазь «Кровь Древнего Камнелоза», ею остановим кровь и очистим рану, когда кость встанет на место». ...

Старшие оборотни, по-моему, едва заметному кивку, молча и мощно зафиксировали тело паренька, их мышцы напряглись под кожей, готовые принять его дикую силу. Я положила ладони на искривленную кость, ощущая под пальцами жар и пульсацию неестественного заживления. Вздохнула. Голос мой опустился до древнего, мерцающего шепота, в котором звенели отголоски вековых лесов и лунного света:

«Лумина'эль феарон...

Слушай зов корней и камня,

Кость-ветка, согнись-сломись,

Под моими пальцами раздался глухой, чистый хруст. Парень выгнулся от боли и завыл

Память формы – вновь явись!

Кровь-ручей, замедли ход,

Боль – в туман, туман – в восход...

Нити света, нити силы,

Соединись, сплетись, срастись!

Кость не просто поддалась – она будто сама распрямилась, как согнутый лук, отпустивший тетиву, и легла на место с ощутимой правильностью.

Пусть лунный свет втечет в излом,

Как в русле рек – глубоко, ровно...

Анара'ту эссен'тар!»

Паренек обмяк, как подкошенный колос. Крупные капли пота, выступили у него на висках и лбу. Ярина молча поднесла к его лицу прохладную, влажную ткань, бережно обтерла его кожу, смывая следы боли. Я опустилась на пол рядом с парнем, спиной прислонившись к стене положив свою ладонь на открытую рану паренька и тихо запела:

«Эйла'мен дар'энис...

Боль-река, замедли ход,

Стань росою, стань слезою,

Унесись в ночной простор...

Ледяной звезды прикосновенье,

Жар погасит, даст забвенье.

Иглы холода тихий укол,

Онемеет плоть от корней до вен...

Ткань живая, нить светла,

Заплетайся, и укрепляй!

Мезра'эль феа'лин!

Как лоза весной вольна,

Соедини разрыв, сомкнись,

Ярина передала мне небольшую темную склянку, мазь «Кровь Древнего Камнелоза». Ее густая, почти черная субстанция холодила пальцы, когда я наносила ее прямо на место перелома и открытую рану. Мазь впитывалась мгновенно, оставляя на коже тонкий мерцающий слой, а кровоточащие сосуды под ней будто сжимались по мановению незримой руки.

Мясо к мясу, жила к жиле!

Кость к кости лунный мост!

Жар регенный, чистый ток,

Лейся в жилы, в каждый сок...

Отец, сидя на корточках, осторожно приподнял голову младшего сына. Ярина поднесла к его губам кружку с настоем «Древнего Леса». Паренек сделал несколько глотков, густая, пахнущая хвоей и влажной землей жидкость медленно потекла в него. Почти сразу по его телу пробежала легкая дрожь, и бледность кожи начала отступать, сменяясь едва заметным румянцем жизни.

Ярче звезд, быстрей ручья!

Сила предков, внемли мне!

Волчий дух, восстань в огне!

Анари'эль таур'мин!»

«Готово, уважаемые – мой голос прозвучал тихо и устало. – Теперь ждем регенерации. Силы... у него уже должны появиться». Отец, всё ещё державший сына, поднял на меня глаза. В них было что-то, чего я не ожидала увидеть в глазах взрослого оборотня: благоговение. — Спасибо — выдохнул он. — Спасибо.

Глава 63

Отец и брат, словно эхо моего изнеможения, молча опустились рядом, образовав защитный полукруг вокруг мальчика. В ту же секунду Бакс, мой верный черный котофей, мягко подкрался и запрыгнул ко мне на колени. Его мощное урчание, низкое и утробное, как шум подземной реки, заполнило тишину. Я ощутила, как теплая волна энергии, чистой и животворной, начала струиться от него в мою изможденную плоть, подпитывая угасающие силы. Они не проронили ни слова, но я видела, как их взгляды скользнули по Баксу, устроившемуся у меня на коленях, и задержались. В них было что-то вроде уважения и, возможно, лёгкого недоумения. Они понимали, что это не просто кот, но не могли понять, кто же он на самом деле.

В тишине, нарушаемой лишь мощным мурлыканьем Бакса и ровным дыханием заснувшего паренька, раздалось смешное шарканье. Лилу, моя маленькая помощница, семенила по полу, изо всех сил удерживая в лапках огромную для неё кружку, та качалась в её лапках, и казалось, что вот-вот упадёт, но она упрямо несла её, пыхтя от усердия. Из кружки струился густой пар и пряный аромат целебного глитвейна, травяного сбора, который всегда помогал мне восстановить силы после изматывающих ритуалов. «Умница, солнышко» – улыбнулась я, освобождая драгоценную ношу из ее цепких лапок. Тепло кружки тут же согрело ладони. Ярина, понимая без слов, уже разливала такой же дымящийся напиток в глиняные кружки для отца и старшего брата. Они молча приняли их, их усталые, напряженные лица смягчились на миг под воздействием тепла и знакомого, успокаивающего запаха лечебных трав. Тяжесть происшедшего еще висела в воздухе, но этот простой акт заботы, кружка горячего снадобья в руках, стал первым шагом к покою и восстановлению для всех нас. Я не смогла сдержать тихий укор, глядя на их усталые, виноватые лица: «Уважаемые, как же так вышло? Первый оборот, время хрупкое и мучительное. За ним нужен глаз да глаз... Разве не знали?» Старший брат потупил взгляд, его голос прозвучал глухо, как стук камня о камень: «По всем нашим расчетам... должно было случиться лишь через месяц. Мы отслеживали луны, приметы...» Он замолчал, глотнув воздух, прежде чем выдохнуть самое горькое: «Матери... они больше чувствуют такие вещи кожей. А нашей матери... нет с нами. Десять зим, как она погибла».

Я тихо вздохнула, ощущая тяжесть век. «Его следующие обороты... – голос мой стал тише, глубже, – еще два, а то и три раза будут жесткими. Болезненными до крика». Я провела пальцами по вискам, собирая мысли. «Я дам вам настой. Для обезболивания. Пусть носит его с собой всегда. Глотка – буквально одного глотка! – будет достаточно, чтобы боль отступила на время, нужное для обращения». Я открыла глаза, встретив их напряженные взгляды. «И мазь... ту самую, «Кровь Древнего Камнелоза», что я ему нанесла. Если вдруг окажется один, сможет втереть сам. Она немного холодит, притупляя остроту, очищает рану от скверны и помогает крови свернуться в разы быстрее». Я откинулась на прохладную стену. «Но... если что-то пойдет не так, как предвидели... вы дорогу знаете. Моя дверь открыта. Днем и ночью. Помогу».

Я прикрыла веки, откинувшись на прохладную стену. Глоток пряного глитвейна обжег горло сладким теплом, и я снова погрузилась в темноту за опущенными ресницами... И вдруг, ощутила взгляд. Тяжелый, пристальный, изучающий. Резко открыла глаза. Старший оборотень. Его изумрудные, глубокие глаза, были широко распахнуты от немого шока. Они скользнули по платью цвета молодого лайма, подчеркивавшему изящные линии стана, но замерли на моем лице. И лишь тогда ледяная волна осознания накрыла меня: капюшон, всегда скрывавший волосы, уши, висел на вешалке! Серебристый водопад прядей, мерцающий как лунная дорожка, струился по плечам, а острые кончики ушей были чуть открыты взору. В его взгляде было потрясение. Он видел то, что должно было прятаться под глухим капюшоном. Видел молодость. Глаза ярко голубого цвета брови в разлет. Его губы чуть приоткрылись от невольного изумления.

«Я... забыла капюшон, – прошептала я, поправляя ткань платка дрожащими пальцами, пытаясь снова спрятать уши и волосы. В моем голосе прозвучала горечь, которую я не смогла сдержать. Горечь от того, что даже здесь, в своём доме, в кругу тех, кому только что спасла жизнь, я не могу быть собой. Горечь от того, что его взгляд, полный открытого восхищения и потрясения, напомнил, почему я всегда ношу маску. «Я думаю...» – голос старшего оборотня прозвучал тихо, но каждое слово падало, как камень в тишину – «под этой маской ты скрываешь не шрамы, как болтают». Его голос дрогнул, когда он произнёс это. Он видел не просто «красивую женщину» — он видел ту, чья кровь была древнее, чем у многих из тех, кого он знал, взгляд скользнул по моим открытым ушам, по мерцающим волосам, по лицу, наполовину закрытого маской.

Рядом с отцом замер старший сын. Его глаза, еще минуту назад полные боли за брата, теперь горели живым, неприкрытым интересом. Он разглядывал меня так, словно видел впервые, не знахарку, а женщину. Чужую. Красивую. Этот взгляд обжёг сильнее любого огня. Не враждебный, нет. Хуже. Он был... заинтересованным. И Мрак это понял раньше, чем я. И тут же, как эхо моей паники, из сумрака у печи взметнулось низкое, вибрирующее рычание. Не просто недовольное, смертоносное. Мрак выступил вперед из тени, большой, мощный, медленно, как жидкая ночь. Его огромная голова была опущена глаза, суженные до щелочек, горели холодным огнем, а пасть открыта, обнажая ряды ослепительно-белых клыков. За его спиной, сливаясь с полутьмой, замерла Тень. Ее очертания дрожали от готовности броситься вперед по первому сигналу, тихое, злое порыкивание рвалось из ее глотки. Воздух сгустился.

Тишину разрезал только зловещий рык волков. Старший оборотень, не отводя взгляда от Мрака, чьи клыки все еще сверкали в полумраке, медленно поднял руки ладонями наружу, древний жест мира и безоружности.

«Мы не причиним вреда – его голос прозвучал низко, ровно, но каждый слог был отчеканен в напряженном воздухе. – И не откроем твоей тайны. Ни единой душе». Его глаза, наконец, встретились с моими. «Если ты скрываешь свой истинный лик, значит, на, то есть веская причина. Мы уважаем это». Рядом с ним старший сын кивнул, но его взгляд, полный не утихшего изумления, все еще скользил по моим волосам, затем перешел на застывших в угрожающих позах волков. Он добавил, и в его голосе прозвучало что-то между трепетом и предостережением: «И… никому не скажем про Сумрачных. Знаем, что их почти не осталось в этом мире. Знаем, что увидеть их, и большая честь, и… опасность».

Мрак не отвел горящего взгляда от старшего сына. Рычание в его груди не стихло, лишь стало глубже, низкочастотной вибрацией, ощущаемой костями. Тень ответила тихим, зловещим рыком. Они не верили. Не могли поверить. Я провела ладонью по лицу. Моя рука легла на загривок Мрака, чувствуя напряжение каждой мышцы под шкурой. Я поднялась с пола. Пальцы сжали края платка, вновь скрывавшего волосы, но не дрожали теперь. Выпрямилась, встречая их взгляды, старшего оборотня, все еще с поднятыми в жесте мира руками, и его сына, чье изумление сменилось настороженной сосредоточенностью. Голос мой прозвучал негромко, но с такой силой древнего камня, что рычание волков мгновенно оборвалось, сменившись настороженной тишиной:

«Я открываю вам врата своего Дома. Принимаю вас под сень его очага и тайн.»

Ритуальные слова повисли в воздухе, тяжелые и необратимые. Сказать это, значило предложить высшее доверие. Теперь выбор был за ними: принять дар и стать братьями по крови и духу, связанными узами крепче стали... или отвергнуть и навеки стать врагами, чья дорога отныне будет лежать в обход моего порога.

Старший оборотень опустил руки. Не спеша, он приложил правую ладонь к груди, чуть левее сердца, туда, где бьется кровь зверя. Его голос зазвучал глухо, но каждое слово было чеканным ударом:

«Принимаю Доверие Твоего Очага. Становлюсь Стражем Твоих Тайн и Братом Твоей Крови. Отныне мой род – твой род, твой враг – мой враг.»

Рядом с ним, не сводя с меня широко раскрытых глаз, старший сын склонил голову в таком же почтении, повторяя клятву отца, голос его дрожал от юношеской торжественности:

«Принимаю Доверие. Клянусь Стать Твоим Щитом и Братом. Да сгинут те, кто поднимет руку на Твой Дом.»

Слова затихли, и в комнате повисла тишина. А потом я почувствовала это, едва уловимое, но необратимое изменение. Будто невидимая нить протянулась от моего сердца к их сердцам. Связь. Кровная. Нерушимая. Глаза, Мрака еще минуту назад полные ярости, теперь смотрели на оборотней с.. принятием? Он медленно кивнул огромной головой, словно одобряя выбор. Тень ответила тихим почти мурлыкающим звуком. Бакс запрыгнул мне на плечи, его громкое урчание смешалось с тишиной, наполняя комнату теплом. Даже Лилу перестала прятаться за моими ногами и выглянула, любопытно разглядывая новых «братьев». Я закрыла глаза, ощущая, как ледяной ком страха в груди растаял, сменившись странным, непривычным теплом... и тяжестью новой ответственности. Они вошли в мой Дом. Теперь их судьба была навсегда связана с моей. Тишину комнаты, наполненную теперь новым, незнакомым теплом братства, прорезал мой усталый голос: «Мне приятно... что обрела братьев. Тяжело бывает одной в чужом месте». Я не смотрела на них, а лишь опустила голову, позволяя платку окончательно упасть с головы. И словно в ответ на это признание, из-за черной стены леса донесся протяжный, леденящий душу вой. Тоскливый и полный дикой силы.

Глава 64

Мрак лишь бросил на меня быстрый, понимающий взгляд своих глаз, Тень отозвалась коротким тявканьем и в следующий миг их очертания растворились в сумраке, устремившись в сторону зова. В доме внезапно стало пусто, несмотря на присутствие людей.

Старший оборотень напряженно вслушивался в затихающее эхо. Его лицо омрачилось. «Полная луна... – произнес он тихо, с тревогой глядя в заледеневшее окно. – Значит, не только мой младший...

«Сегодня – праздник!» – объявила я, и голос прозвучал неожиданно легко в тяжелом воздухе, еще хранившем отголоски рычания. «Давайте отмечать его. Ваш младший спит и проспит час как минимум. Не будем же сторожить его в гробовой тишине?» Легкая улыбка тронула мои губы.

И, движимая новым, странным чувством доверия к этим людям-зверям, к этим братьям, я сделала то, чего не делала перед чужими. Пальцы нашли завязки на затылке и развязали их. Ткань маски привычная, соскользнула вниз, открывая лицо полностью.

В комнате повисла тишина, густая, как мед. Яр (отец) и его старший сын Серг замерли. Их глаза, звериные, проницательные, округлились, а взгляды стали пристальными, почти жадными, скользя по чертам моего лица, лишенного теперь всякой защиты. Они видели молодость, кожу, светящуюся внутренним светом, и черты, слишком утонченные для смертной. Но их взгляды, снова и снова, непроизвольно перескакивали на Ярину, сравнивая, ища сходство.

«Она... – голос Яра прозвучал хрипловато от нахлынувших эмоций. Он ткнул подбородком в сторону Ярины, не сводя с меня темных, горящих глаз. – Точно твоя дочь? По виду... ты сама едва брачного возраста достигла». В его взгляде читалось не только изумление, но и нарастающее, смущающее даже его самого, любопытство. Сын стоял рядом, бледнея и краснея попеременно, его кружка дрогнула в руке, пролив каплю глитвейна на пол. Я встретила их взгляды спокойно. Ответ был прост и обрывал все домыслы: «Приемная.»

Глухой удар в дверь сотряс тишину праздника. Не стук, именно удар, словно в нее врезалось что-то тяжелое. Яр и Серг среагировали молниеносно. Два мощных тела встали передо мной живым щитом, прикрывая спинами.

«Маска!» – бросил Яр через плечо, его голос стал резким, командным. «Сумрачные пусть не показываются мы сами». В ту же секунду Серг сорвал с вешалки мой длинный, темный плащ и швырнул его прямо в мои руки. Пока я, движимая древним инстинктом самосохранения, натягивала маску на лицо и запахивала плащ, скрывая волосы и фигуру, Серг шагнул к двери. Его движение было неспешным, но в нем чувствовалась пружинистая готовность к бою. Он щелкнул засовом и распахнул дверь.

На пороге, едва держась на ногах, стояли двое. Мужчина, могучий, но с перекошенным от ужаса лицом. Она была бледна как смерть, на ее рубахе и щеке алели пятна свежей крови, не ее, судя по всему. За ними, в черной пасти ночи, слышался сдавленный, хриплый вой, полный нечеловеческой муки. «Яр!» – женщина вырвалась из объятий мужа, ее глаза, дикие и мокрые от слез, искали вожака. «Мы за тобой! Ты как вожак стаи... должен помочь! Сын... Первый оборот...» Ее голос сорвался в истерический шепот. «Мучится уже часы! Кость хрустит, кожа рвется... а обернуться не может! Не полностью! Он... он умирает там, в темноте!» Она забилась в рыданиях, указывая дрожащей рукой в сторону леса, откуда и доносился тот жуткий, прерывистый вой.

«Ярина!» – мой голос прозвучал как удар хлыста, разрезая панику. «Сон Паучьей Росы! На виски – по капле! Срочно!» Девочка, словно выпущенная стрела, метнулась к полке с флаконами. Ее пальцы безошибочно схватили крошечную склянку с жидкостью цвета лунного света. «Она погрузится в сон мгновенно», – добавила я, уже обращаясь к мужу истерзанной женщины. «Иначе будет мешать... или станет жертвой паники».

Мужчина, его лицо было маской отчаяния и решимости, крепче сжал плечи бьющейся в истерике жены, буквально развернув ее хрупкое тело к Ярине. «Делай!» – хрипло бросил он, прижимая супругу к себе, чтобы она не вырвалась. Ярина не дрогнула. Она ловко откупорила флакон. Запах, холодный и сладкий, как дыхание зимней поляны, мгновенно разлился по воздуху. Две капли, точные, упали на виски женщины.

Эффект был мгновенным и пугающим в своей безмятежности. Истерический вопль обернулся вздохом. Дикий блеск в глазах погас, сменившись пустотой глубокого колодца. Женщина обмякла в объятиях мужа, как тряпичная кукла, ее голова безвольно упала ему на грудь. Глубокий, неестественно ровный сон сомкнул ее веки. Тишина, зыбкая и хрупкая, вновь опустилась на комнату, нарушаемая лишь прерывистым дыханием спящей и жутким воем из леса.

Мой крик перекрыл жуткий вой из леса. «Калитка на задний двор – прямо в чащу! Через нее! Шевелитесь!» Я уже неслась в глубь дома, к задней двери, не оглядываясь, зная, что оборотни бегут по пятам.

Мы вывалились на задний двор сплоченной, стремительной группой. Ночной воздух, холодный, морозный ударил в лицо. И вой, он был уже не отзвуком из дали. Он рвал тишину буквально в сотне шагов, за стеной вековых елей. Это был звук рвущейся плоти, ломающихся костей и чистой, животной агонии.

«Там!» – прохрипел Серг, его рука, превращающаяся в лапу с длинными когтями даже в человеческой форме, резко указала чуть левее. Яр ответил низким рыком, уже наполовину зверь от ярости и боли за сородича.

Без лишних слов мы рванули к калитке. Я откинула щеколду, и мы ворвались в царство лунного света, теней и этого душераздирающего крика, ведущего нас прямо к месту кошмара.

Я замерла на краю небольшой прогалины, освещенной мертвенным светом полной луны. Луна висела низко, заливая поляну мертвенным, холодным светом. В центре этого кошмара, в луже чёрной, пахнущей железом крови, корчилось тело. Оно было уже не совсем человеческим, и ещё не совсем волчьим. Нечто среднее, застрявшее между двумя мирами, разрываемое изнутри. Воздух был густым от запаха свежей крови, разорванных внутренностей и дикого, животного страха. В центре этого кошмара лежал он.