Дитя двух лун

«Нет, нет, – поспешно ответила она, и на ее усталом лице впервые мелькнула легкая, благодарная улыбка. – Только завтра утром, белье полоскать. Знаете, – добавила она с искренним удивлением, разглядывая забинтованные руки, – уже легче стало! Боль как рукой сняло. И мазь эта... она не только обезболивает, но и кожу холодит приятно. Словно родниковая вода».

Я кивнула, удовлетворенная действием снадобья. «Так и должно быть. Теперь слушайте внимательно: утром снимите повязки, промойте руки. Затем вот этим кремом намажете, – я достала небольшую глиняную плошечку с беловатым содержимым. – Он тоже чуть боль снимет, но главное – создаст на коже тончайшую, неощутимую пленку защиты. Она как вторая кожа, невидимая. С ней вы спокойно сможете заниматься своими делами – вода и щелочь не доберутся до ранок так сильно».

Я видела, как в ее глазах загорается надежда на возможность работать без этой мучительной боли. «А вечером, после работы, – продолжала я, – снова промойте руки ромашкой и нанесите густую мазь, вот эту «Медвяную». И так – каждый день, пока руки не заживут крепко. Я дам вам баночку с мазью на дорогу. Ярина, солнышко!» – позвала я девочку. – «Вон там, на средней полке, стоят чистые маленькие баночки из-под ягодного варенья. Возьми одну пузатенькую, хорошенько вытри и переложи туда мази из большой банки, сколько поместится».

Ярина тут же засуетилась, радостно выполняя поручение. Женщина смотрела на нас, и в ее взгляде светилась глубокая благодарность – не только за мазь, но и за внимание, за надежду, что ее труд больше не будет каторгой для рук.

Когда дверь закрылась, я прислонилась к косяку и выдохнула. Бакс спрыгнул со стола, подошёл, потёрся о ногу.

— Первые пациенты — сказал он. — И ты справилась.

Я погладила его по голове, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое, успокаивающее. То, что называлось «я на своём месте». Я откинула капюшон, сняла платок, провела рукой по волосам. Усталость приятно тянула плечи вниз, и я уже собиралась идти на кухню — заварить чай, посидеть в тишине, перебрать в голове сегодняшних пациентов. Сделала шаг — и замерла.

Левое предплечье горело. Не так, как последние дни — тупой, ноющей болью, которую я списывала на простуду. Теперь оно пульсировало живым, ровным теплом, будто под кожей кто-то зажёг маленькую, но упрямую свечу. Я машинально закатала рукав, поднесла руку к свету лампы — и слова застряли в горле.

Кожа на внутренней стороне предплечья светилась.

Тонкие линии, бледно-золотистые, как первый луч солнца, проступали на ней, складываясь в причудливый рисунок. Ещё нечёткий, ещё расплывчатый, но уже узнаваемый. Лепестки вились, переплетались, тянулись друг к другу, будто кто-то невидимый терпеливо выводил их тончайшей кистью, смоченной в лунном свете.

Пион. Тот самый, что был на заколке. Тот, который, как сказала Вереслава, расцветает на руках Истинной пары.

— Нет, — прошептала я. — Нет.» Но цветок не исчез.

Я провела по нему пальцем — и вздрогнула. Линии цветка чуть выступали над ней, тёплые, живые, будто кто-то невидимый вывел их тончайшей кистью, и краска ещё не успела высохнуть. Лепестки — мягкие, чуть бархатистые на ощупь — слегка пружинили под пальцами, отзываясь на прикосновение лёгкой, едва уловимой вибрацией. А в самой глубине, там, где сердцевина, чувствовалось биение — ровное, спокойное, неумолимое. Будто под слоем плоти у меня билось второе сердце. Его сердце.

Я отдёрнула руку, словно обожглась. Но тепло осталось.

Бакс, до этого молча сидевший на полу, поднял голову, посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом. Потом подошёл, ткнулся носом в моё запястье, понюхал и — фыркнул.

Я хотела огрызнуться, но не смогла. За окном шумел лес. Где-то там, далеко, был Горх. И если у него сейчас поднимался рукав, он видел то же, что и я.

Цветок. Я закрыла глаза, и первое, что пришло на ум, была его фраза: «Не хочу вернуться и увидеть тебя… с заколкой в волосах от другого».

Заколки больше не было. Но цветок — был. И он говорил громче любых слов.

Я смотрела на свою руку, на этот живой, пульсирующий знак, и чувствовала, как внутри всё сжимается.

Три года, — сказала я себе. — Три года. Он там, я здесь. Мы не увидимся. И всё пройдёт.

Я медленно опустила рукав, спрятала цветок под тканью. Если не смотреть — может, он и правда перестанет напоминать о себе? Может, если делать вид, что ничего не случилось, всё само рассосётся, как утренний туман?

Я легла, укрылась одеялом, закрыла глаза. Под рукавом, там, где спала ткань, чувствовалось ровное, спокойное тепло. Оно не исчезало, не пряталось. Оно просто было. Как сердцебиение. Как что-то, что не зависит от моей воли.

Три года, — повторила я про себя. — Три года. И всё пройдёт.

В темноте за окном ветер шевельнул ветви, и они тихо заскрипели. Я слушала этот скрип, смотрела в потолок и чувствовала, как под рукавом пульсирует чужое сердце. Или своё. Я уже не разбирала. И, может быть, это уже не имело значения.

Глава 56

На следующее утро, когда первые лучи солнца только начали пробиваться сквозь листву, Ярина отправилась на базар – он был недалеко, минут десять неспешной ходьбы. Вернувшись с теплым хлебом и кувшинчиком парного молока, она сразу же поделилась новостями, ее глаза блестели от важности услышанного.

«Мама, – начала она (это обращение теперь звучало естественно и тепло), – вчера Вирих спросил, почему у тебя повязка на лице? Я, как советовал Бакс, ответила, что у тебя на то серьезные причины и ты лицо не показываешь. Больше ничего не сказала.»

Она поставила покупки на стол и повернулась ко мне, понизив голос, будто сообщая секрет: «А сегодня на базаре… уже вовсю судачат! Говорят, что поселилась новая лекарка, и что у нее… большие, страшные шрамы на лице, которые она прячет под повязкой!»

Вместо тревоги на моем лице (скрытом, как всегда, под тканью) появилась легкая улыбка, которую, впрочем, никто не видел. Голос же прозвучал довольным и теплым: «Ну вот и отлично! Именно то, на что мы и рассчитывали. Бакс, – я повернулась к нашему пушистому стратегу, – спасибо тебе за мудрый совет. Все получилось просто идеально.»

Бакс, восседавший на краю стола и тщательно вылизывавший заднюю лапу, на мгновение остановился. Его изумрудный глаз, полный кошачьего знания и едва уловимой усмешки, поймал мой взгляд и… подмигнул. Мол, "Пожалуйста, хозяйка. Работает же, моя тактика сплетен!"

«Теперь, – добавила я, удовлетворенно поправляя свою маскирующую повязку, – у людей не возникнет лишних вопросов. Пусть думают о шрамах.»

Мрак и Тень за это время преобразились. Они больше не были неуклюжими волчатами – они выросли, налились силой, став размером с небольших, но крепких телят. Вереслава оказалась права, глядя на них когда-то: «Растут не по дням, а по часам».

Но их истинное чудо было не в размере. Они научились владеть тьмой. Там, где обычный глаз видел лишь непроглядный мрак, они ступали уверенно, будто по солнечной поляне. Сумрак стал их стихией, их дорогой и дверью. Они растворялись в ней – не просто прячась, а словно становясь ее частью, живой тканью ночи. И появлялись вновь не там, где скрылись, а там, где пожелают – бесшумные, неосязаемые, пока не выберутся из черного шелка теней на видимый свет. Эту таинственную Тропу Теней они освоили в полной мере, видимо, обучая друг друга в тишине ночных бдений.

Основную часть дня они проводили с нами – в тепле дома, среди запахов трав и мазей, или на заднем дворе, в залитом солнцем саду, где их темные шкуры казались инородным, но мирным пятном. Они дремали у порога, терлись о ноги, принимали ласку. Но с наступлением сумерек уходили – недалеко, в свою сферу влияния на границе света и тьмы вокруг нашего жилища. Их физически не было видно, но их присутствие ощущалось.

И стоило лишь стуку стать громче обычного, или незнакомому звуку нарушить покой – они являлись мгновенно. Не через дверь, не из леса. Из самой тени. Из угла комнаты, из-под стола, из складок занавески – в любом месте, где могла укрыться хоть капля мрака, вспыхивали две пары умных, внимательных глаз. Их морды, серьезные и настороженные, возникали из ниоткуда, озирая пространство, готовые в любой миг шагнуть из сумрака в явь, чтобы встать на защиту.

День пролетел в хлопотах: травы, мази, нескончаемые баночки. К вечеру я уже думала, что на сегодня пациентов не будет — но в дверь постучали – не громко, но настойчиво. Ярина бросилась открывать, и в проеме, слегка сгорбившись, чтобы не стукнуться о притолоку, возник сосед-кузнец. Его могучая фигура, пропахшая дымом и потом, казалась вдруг неуклюжей в тесноватом пространстве сеней. Он не решался шагнуть дальше.

«Добрый вечер… Хозяйка, – начал он глуховато. – Я… насчет снадобья…» Он запнулся, потупил взгляд. «Столярова жена … Сказывала, ты давала ему настойку… От головы. Говорит, помогло знатно. Спит теперь хорошо и голова не болит». Он умолк, явно подбирая слова. «А у меня… спина… И руки, знаешь ли…» Он неуверенно показал свои огромные, покрытые шрамами ладони. «Ожоги пекут после смены. Думал… может, и мне что…» Голос его звучал почти извиняюще. Он украдкой, быстрым взглядом окинул меня – маленькую по сравнению с ним и хрупкую, в повязке на лице – и снова уставился в пол. Сомнение читалось в каждой морщине его лба: Справится ли?

Я отложила травы и подошла. Его живые голубые глаза метались, избегая прямого взгляда.

«Садись, – сказала я мягко, указывая на табурет. – Расскажи поподробнее. Спина болит часто? А руки только от ожогов ноют, или ломит?»

Он тяжело опустился на скрипнувший под его весом табурет, сглотнув. «И спина… да, особенно к вечеру. А руки… – он снова посмотрел на свои ладони, – и ожоги, да… и просто ломит, кости ноют. Прежняя бабка Агафья… та давала какую-то растирку. Помогало… чуть».

«Давай посмотрим руки-то», – предложила я. Он нехотя протянул одну ладонь. Кожа была грубой, как кора, в сетке старых белесых шрамов и свежих розовых пятнышек. Я осторожно взяла его руку – пальцы у кузнеца дрогнули от неожиданного прикосновения – и поднесла ее к свету лампы. Потом взглядом прошлась по его могучим предплечьям, напряженным плечам. Такой знакомый силуэт мощи… На миг в памяти мелькнул Горх — те же горы мышц под кожей, та же широкая спина. Сердце кольнуло, и я резко отвела взгляд, отгоняя тень прошлого. — Понятно, — проговорила я, отпуская его руку. Он тут же убрал ее, словно обжегшись. – Настойку для спины дам. Она помогает. А для рук…» Я подошла к полкам, чувствуя его настороженный взгляд в спину. «…подберу мазь. Согреет, разгонит застой в мышцах. Попробуешь?»

Он молча кивнул.

Я подошла к темному шкафчику, где рядами стояли наши сокровища. Я медленно провела кончиками пальцев по ребрам полок, будто читая невидимые письмена. Стекло, керамика, дерево – подушечки пальцев скользили по поверхностям, выискивая нужное. Кузнец сидел неподвижно, его взгляд, прилип к моим маленьким рукам.

«Вот...» – мой голос прозвучал тихо, но отчетливо в тишине. Я извлекла пузатый флакон из темного стекла. Внутри, играя бликами в свете лампы, плескалась густая жидкость глубокого рубинового цвета. «Это – «Крепкие Спицы». – Я осторожно встряхнула флакон, и настойка заиграла темно-вишневыми отсветами. – На крепком ягодном вине, с силой кореньев и железом земли. Принимать будешь внутрь: по пять капель в воде или чае, утром и вечером. Укрепляет кости и суставы изнутри, снимает ту самую ломоту». Я поставила флакон на стол рядом с его огромной, сжатой в кулак рукой. Он покосился на него, словно оценивая крошечный объем против своей мощи.

Не давая ему усомниться, моя рука снова скользнула по полке и извлекла небольшую глиняную баночку с коричневой глазурью. «А это – для твоей спины и ноющих мышц рук.» Я открыла крышку, и в воздух тут же ударил резковатый, но чистый аромат – камня, раскаленного на солнце, горьковатой полыни и жгучего имбиря. «Согревающая мазь. Глубоко прогреет мышцы, разгонит застоявшуюся боль. Втирай хорошенько после бани или перед сном.» Он невольно потянул носом.

Затем я взяла небольшой пузырек из матового стекла, внутри которого виднелся светящийся синевой, почти жидкий свет. Поставила его рядом с коричневой баночкой. «И это – «Прохлада Горна». – Я слегка встряхнула пузырек, и гель внутри замерцал, словно содержал осколки льда. – Гель, а не мазь. Он от ожогов. Нанеси – и мгновенно снимет жар, как если бы окунул руку в ледяной ручей. Успокоит, снимет красноту. Держи его всегда под рукой в кузнице.»

Я обвела взглядом три снадобья на столе, а потом перевела его на кузнеца. Он смотрел то на рубиновую настойку, то на коричневую баночку, то на синий пузырек. В его глазах– любопытство. Снадобья пахли... основательно.

«Бери, – сказала я мягко, но твердо. – Попробуй. Для спины и костей – терпение и регулярность. Для ожогов – скорость. Если через неделю спине не полегчает – приходи. А «Прохладу» ты оценишь сразу». Он медленно, почти нерешительно, протянул свою испещренную шрамами руку к сияющему синему пузырьку. Его палец осторожно коснулся холодного стекла. Улыбнулся, и в этой улыбке, робкой и удивлённой, вдруг проступило что-то мальчишеское, совсем не вяжущееся с его могучей фигурой

Глава 57

Радостная суета царила в доме несколько дней. Столяры приходили с рассветом, и до самого вечера в доме пахло свежей стружкой, воском и честным трудом. Мастера, которых я наняла, оказались настоящими мастерами и людьми слова. Они привезли и бережно установили главное сокровище – просторную кровать-чердак, крепкую, как дубовый корень, и вместительную на четыре спальных места, как я и просила. Балки скреплены на совесть, лесенка – удобная и надежная. Под самым потолком теперь была наша крепость, островок сна и покоя.

Но на этом чудеса не закончились. Вслед за кроватью появились практичные тумбочки с ящичками для мелочей, аккуратные шкафчики, где сразу же разложились наши нехитрые пожитки и баночки с травами. У стены встала добротная лавка, способная выдержать и гостей, и гору кореньев для обработки. А напротив очага, где лучше всего грелось, появилось настоящее чудо – два кресла. Не роскошные, но удивительно удобные, чуть шире обычных, с подлокотниками и чуть наклоненной спинкой, обтянутые плотной тканью. Место, где можно отдохнуть уставшей спине и просто смотреть на огонь.

С каждой новой вещью, занявшей свое предназначенное место, наш дом преображался. Грубые стены и потолок, прежде казавшиеся лишь укрытием, наполнились теплом и жизнью. Пахло свежей стружкой, воском и чем-то неуловимо домашним. Беспорядок первых дней сменился упорядоченным уютом. На полках в нужном порядке стояли баночки, в шкафчиках лежали сложенные вещи, на лавке ждал плед, в одном кресле уже пристроился, мурлыча, Бакс. Лилу предпочла большую и просторную кровать чердак. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь чистые занавески, ложились на отполированные деревянные поверхности теплыми квадратами.

Я обвела взглядом наше маленькое царство – от прочной кровати под потолком до уютных кресел у очага. По спине пробежало приятное тепло, смешанное с глубокой благодарностью к мастерам. Дом перестал быть просто убежищем. Он стал Нашим Домом. Мрак и Тень, обходившие новую мебель и нюхавшие углы, казалось, тоже одобрительно кивнули своими темными мордами. Теперь здесь можно жить. По-настоящему.

Слова столяровой жены, подхваченные и горячо подтвержденные кузнецом (чье спину мазь взяла, а ожоги гель успокоил уже на следующий день!), сработали лучше любой городской кричалки. Слух о новой знахарке, живущей на окраине, пополз по округе быстрее лесного ручья после дождя.

И потекли к нам люди. Сначала робко, по одному – соседи с натруженными спинами, старушки с суставной ломотой. Потом – увереннее, чаще. Кряжистые гномы, пропахшие каменной пылью и металлом, заковыляли к дому, жалуясь на застарелые травмы шахт. Их лица хмурились от недоверия, но боль заставляла просить помощи. Могучие орки что жили в городе, с шрамами-медалями на зеленой коже, чьи взгляды обычно наводили страх, теперь смотрели с надеждой (и изрядной долей скепсиса) – их мучили старые раны, воспалившиеся нарывы или последствия неудачных поединков. Они говорили грубо, но вежливо, уважая место и возможную силу.

А еще... появились молодые девицы. Смущенные, озирающиеся, они приходили не с болью в теле, а с болью в душе – от несовершенства кожи. Одни шептали о веснушках, которые хотели сделать "невидимыми, как лунный свет на воде". Другие, пряча лицо платком, просили избавить от угревой сыпи, "уродующей, как проклятье лесной ведьмы".

День за днем у дверей звучали разные голоса, пахло по-разному – лесом, землей, металлом, порохом, духами из города. Ярина с утра до вечера помогала принимать, сортировать травы и готовить простые снадобья. Мрак и Тень научились появляться из теней, когда нет посторонних, чтобы не пугать робких посетительниц, но их незримое присутствие всегда ощущалось, надежный щит в потоке новой, шумной жизни.

В потоке самых разных посетителей у нас появились два незаменимых, пушистых дипломата и стража – Бакс и Лилу. Они быстро смекнули, что любопытный взгляд гостя, блуждающий по углам, задерживающийся на запертой дверце в подпол или слишком пристально изучающий тени под кроватью-чердаком, это тревожный звоночек.

И тогда в дело вступала диверсия. Бакс, наш изумрудноглазый стратег, предпочитал тактику величавого отвлечения. Он мог внезапно вспрыгнуть на стол прямо перед заинтересовавшимся гномом или орком, громко мурлыча, и устроиться так, чтобы перекрыть обзор всем телом. Или начинал тщательно вылизывать лапу с таким царственным видом, словно совершал священный ритуал, который просто невозможно игнорировать. А его пристальный, не моргающий взгляд из-под полуприкрытых век обладал гипнотической силой – человек или орк невольно отвлекался от своих мыслей, встречаясь с этим зеленым, всепонимающим оком.

Лилу же была мастером игривого хаоса. Она внезапно ныряла под скамью, где сидел клиент, заставляя его вскрикнуть от неожиданности. Или затевала бешеную погоню за невидимой мухой по периметру комнаты, виртуозно петляя между ног и вызывая смех или умиление. Особенно хорошо это работало с молодыми девицами, Лилу могла нежно тереться о ноги или играючи ловить край платка, которым девушка прикрывала лицо, мгновенно переключая ее внимание с собственных переживаний на розовый комок шерсти.

Их слаженная работа была поразительна. Стоило чьему-то взгляду задержаться дольше положенного на подозрительной тени (где мог притаиться Мрак) или на неприметной щели (откуда могла выглянуть Тень), как один из них тут же бросался в "атаку" на внимание гостя. Ревнивый вопль Лилу, внезапное падение со стола якобы спящего Бакса (с грохотом!), нежное мурлыканье прямо под носом, методы были разными, но цель одна: разорвать нить нежелательного любопытства.

Благодаря их бдительности и артистизму, слишком личные вопросы о доме задавались реже, взгляды скользили по поверхностям, не застревая на запретном, а наши волчьи стражи могли оставаться невидимыми тенью в тени, не вызывая лишних подозрений. Никто из гостей даже не догадывался, что их так мастерски «развели» хвостатые. А мы с Яриной переглядывались и молча улыбались: у нас была лучшая охрана, какую только можно пожелать.

Глава 58

Ярина, как уже водилось, с утра умчалась на базар. Девчушка могла торговаться с упоением — сбивать цену было для неё особым, почти азартным искусством, и она отдавалась ему со всей страстью недавно обретённого ремесла.

Вернулась она с рыбой. Большой.

— Мне тётенька, торговка, дала, — выпалила Ярина, едва переступив порог, и в голосе её звенело торжество. — Сказала, это аванс. Вечером придёт. Что-то у неё болит.

Рыба лежала на столе — свежая, чешуя ещё влажно блестела, пахло рекой и чем-то далёким, студёным. Ярина стояла рядом, раскрасневшаяся, с капельками талого снега в волосах, и смотрела на свою добычу с такой гордостью, будто вытянула её из полыньи голыми руками.

Закатав рукава на домашнем платье — сером, тёплом, мягком от множества стирок, — и повязав розовый фартук в белый горох, я принялась за дело.

Ярина тут же оказалась рядом, пододвинула табурет к столу, чтобы было удобнее помогать. Лилу, учуявшая кухонную суету раньше всех, уже вертелась под ногами. Она взобралась на табурет, оттуда, на край стола, и теперь сидела, свесив хвост. Я попыталась её отодвинуть, она обиженно фыркнула, но с места не сдвинулась.

Рыба лежала на столе, и я принялась её потрошить, разделывать на порционные куски. Запах свежести смешивался с теплом дома, оседая на ладонях липкой, прозрачной чешуёй. Ярина стояла рядом, подавала то нож, то миску, то чистое полотенце, не мешая, но и не отходя. Маленькое ведёрко с внутренностями я отдала ей: «Мраку и Тени». Она кивнула и выскользнула на заднее крыльцо, волки уже кружили там, незримые, но нетерпеливые, их тени метались в сумерках, как языки чёрного пламени.

Муку просеяла, чтобы насытить кислородом, избавить от случайных примесей. Облако белой пыли взметнулось над миской и медленно осело, припорошив стол, мои пальцы и… Лилу. Розовая шёрстка на её боку стала белой, на усах повисли мучные нити, но она даже не чихнула, только моргнула и продолжила наблюдать с видом строгого эксперта. Ярина, вернувшаяся с крыльца, фыркнула, увидев Лилу, но промолчала, только уголки губ дрогнули.

Рыбу промыла, обсушила чистым льняным полотенцем, которое Ярина уже держала наготове. Солить не стала, не надо, иначе станет сухой, как осенний лист; соль воду тянет, а нам нужна сочность.

В отдельной миске смешала муку с крупной солью, добавила свои любимые приправы, щепотку паприки для румянца, сушёный укроп, что пахнет летом, и чуть-чуть белого перца, для лёгкой, согревающей остроты. Лилу, решив, что её экспертиза требуется и здесь, сунула нос в миску, и чихнула так, что белое облако взметнулось вверх и осело уже на нас троих. Ярина охнула, зажмурилась, я проморгалась, а Лилу сидела, припудренная с головы до хвоста, с совершенно невинным выражением на мордочке.

— Помощница — сказала я, смахивая муку с лица.

Ярина, отряхивая волосы, тихо засмеялась. Лилу довольно дёрнула хвостом.

В другую миску разбила яйцо, взболтала вилкой, добавила щепотку соли. Желток разошёлся золотистыми прожилками. Я окунала кусок за куском в жидкую глазурь, чувствуя, как яйцо обволакивает рыбу тонкой, невесомой плёнкой. Ярина подавала рыбу, убирала готовые куски, следила, чтобы тарелки не сдвигались. Лилу, припудренная, как маленький розовый пряник, следила за каждым моим движением, иногда пододвигая лапкой то миску, то тарелку, не всегда вовремя, но с огромным старанием. Ярина терпеливо переставляла всё обратно, не проронив ни слова упрёка.

Потом, в мучную смесь, прихлопывая ладонью, чтобы корочка легла плотнее. Лилу попыталась повторить мой жест и прихлопнула лапкой прямо по муке — облако взметнулось снова, на этот раз осев на моих волосах, на Ярининых ресницах и на только что вымытом подоконнике.

— Лилу — сказала я.

Она посмотрела на меня, и в её чёрных бусинках глаз читалось такое искреннее «я же помогаю», что я сдалась. Ярина молча взяла тряпку и принялась стирать муку с подоконника, пока я продолжала.

Для кляра покрепче, снова в яйцо, снова в муку. Лилу, наученная опытом, на этот раз держалась чуть поодаль, но нос её всё равно то и дело оказывался там, где ему быть не полагалось. Ярина успевала перехватывать лапку до того, как она ныряла в очередную миску.

Масло на сковороде уже шипело, ждало. Первый кусок лёг, и тотчас по дому ударил запах, густой, румяный, обещающий хрустящую корочку и нежное, тающее мясо внутри.

Я переворачивала рыбу, слушая, как шкварчит корочка, как масло пузырится вокруг. И тут же поняла, что в кухне стало тесно.

Первым, конечно, явился Бакс. Он не просил, не мяукал, просто сидел у самых ног, поджав хвост, и смотрел на сковороду с таким выражением, будто перед ним разворачивалась священная мистерия. Лилу, забыв про свою муку, забралась на табурет, вытянула шею и мелко подёргивала носом, втягивая аромат. Мрак и Тень, забыв про свою незримость, материализовались у порога, два тёмных, терпеливых силуэта, их глаза горели в полумраке янтарным светом.

Ярина стояла у стола, сжимая в руках тряпку, и тоже смотрела на сковороду, но с улыбкой.

Рыбы хватило всем. У нас давно уже заведено: делим на всех, а если кто-то не хочет, может отдать свою порцию другому. К рыбе решили сварить сбитень.

Сбитень я варила редко, только понастоящему холодными вечерами, когда хотелось не просто согреться, а, чтобы тепло разливалось изнутри медленно, как воспоминание о лете. Воды налила в котелок, ключевой, из родника, что бил из-под старого дуба. Поставила на печь. В кипяток бросила палочку корицы, несколько кружков сушёного имбиря, щепотку кардамона и пять гвоздичных звёздочек, не больше, чтобы пряности не перебили друг друга.