Дитя двух лун

«Это мне? Правда, мне?» – захлопала в ладошки Ярина, кружась перед зеркалом и ловя свое отражение со всех сторон.

«Конечно, котенок», – ответила я, и сердце сжалось от нежности. За это время я так привязалась к девочке, что уже не представляла, как жила раньше без этой солнечной непоседы.

Баксу, Лилу, Мраку и Тени я вручила ошейники из мягкой выделанной кожи, украшенные небольшими искрящимися камешками. Бакс щеголял в солнечно-желтом, Лилу – в глубоком изумрудном, а Мрак – в таинственном индиго, Тени достался пепельно-розовый. Все выглядели невероятно довольными и важными.

За эти месяцы питомцы здорово подросли. Бакс, мой котенок, вымахал почти в полтора раза и теперь был размером со взрослого кота. Если бы не его аккуратные маленькие ушки, прижатые к голове, я бы поклялась, что в его жилах течет кровь величественных мейн-кунов! Лилу вытянулась, и теперь, встав на задние лапки, она легко достигала мне до колена. Мрак заметно возмужал и был уже размером со взрослую дворовую собаку, Тень чуть-чуть от него отставала. Мрак больше не прятался за широкой спиной Бакса – теперь он сам, при необходимости, готов был прикрыть кота своим подросшим телом.

Праздник кипел весельем. Детвора запускала в небо пестрых воздушных змеев, мужчины степенно сидели за столами, обсуждая дела с глиняными кружками вина в руках, женщины – свои насущные заботы. Молодежь кружилась в заливистых хороводах под звонкие напевы.

«Орки идут! На праздник идут!» – закричали мальчишки, выпуская веревки змеев из рук. Девушки на выданье тут же приосанились: поправили платки, зарумянились. Парни же чуть насупились – уж больно высоки, могучи и ладны были эти орки, не ровня местным добрым молодцам; опасались, что невест позаглядят да поволоокут.

Я сидела за столом рядом с Вереславой, как раз собираясь попробовать дымящуюся, невероятно аппетитно пахнущую рыбу. Услышав шум, повернулась, широко улыбнулась приближающимся оркам и помахала рукой в знак приветствия Дарргу, который шел первым. Но гастрономический интерес перевесил: я решительно вернулась к беседе с золотистой корочкой на рыбе.

Напротив, нас, попросив женщин подвинуться, уселся Даррг и оставил возле себя место кому-то еще. Лавка под его весом дружно скрипнула. Женщины оживились, засмеялись, и тут же полились шутки-прибаутки в сторону орков добрых молодцов – крепких, да ладно скроенных. А я, довольная, слушая смех и шутки, с улыбкой поглощала нежнейшее мясо той самой дивной рыбы.

Солнце скрылось за горизонтом, окрасив небо в последние всполохи заката. На поляне вспыхнули костры, отбрасывая длинные, пляшущие тени. Старшее поколение неспешно сидело за столами – разговоры, смех и шутки текли неторопливой рекой под мерцание огня. Детвора резвилась в полумраке, их смех звенел в прохладном воздухе.

А мои питомцы... Они возлегли с достоинством древних стражей в высокой траве под белеющей березой на краю поляны, неподалеку от круга света и тепла. Мрак и Тень, словно юные духи сумерек, начинали мерцать. Тени под ними шевелились, как живые, то сгущаясь в бархатную черноту, то истончаясь до дымки. Они будто растворялись в воздухе на мгновение, чтобы материализоваться чуть поодаль, пробуя свои силы в этой новой, тающей грани между светом и тьмой. Первые уроки владения собственной сутью. Бакс как всегда где-то ел. Лилу лежала под деревом и наблюдала за волчатами.

Основная часть молодежи теснилась у самого большого костра – там гремели песни, пляски, игры. Но кое-где среди островков света от малых костров виднелись парочки. Они медленно бродили меж огней, сливаясь с тенями, их тихие разговоры терялись в общем гуле праздника.

Легкое опьянение от вина туманило мысли приятной дымкой. Встав, я двинулась к питомцам, дремлющим под белоствольной березкой. И тут же – цепкая ветка соседнего дерева поймала мою прядь, которая выбилась из-под платка. Я дернула – ветка лишь упрямо качнулась, играя с моими волосами. «Ах ты, липучка...» – пробормотала я сквозь зубы, вступая в тихую войну с упругим деревом и непокорной прядью.

«Позволь помогу», – прозвучал за спиной низкий, гортанный голос.

«Позволяю», – кивнула я, не оборачиваясь.

Мощные руки, испещренные шрамами битв, словно карта иных миров, осторожно высвободили мой выбившийся локон. Пальцы – удивительно ловкие, вопреки грубой мощи этих ладоней, – мягко провели по коже, заправляя прядь за ухо, под платок. Прикосновение было неожиданно теплым на фоне прохладного вечера.

«А это – чтобы больше не путалась», – прозвучал низкий голос Горха, и в тот же миг что-то коснулось виска.

Тяжеловатое и прохладное. Заколка. Мои пальцы инстинктивно нащупали ее, под подушечками пальцев металл, казалось, едва вибрировал, будто живой, хранящий тихую песню своей ковки или шепот заклинания, вплавленного в его суть. «Что это?» – выдохнула я.

«Знак».

«Какой знак?»

«Мой… — он помолчал, и я почувствовала, как его пальцы на мгновение замерли у моего виска. — …Благодарности.

Я кивнула, машинально почесала за ухом Бакса, лежавшего рядом с Лилу. Взгляд скользнул к спящему сурикату, к волкам, все так же игравшим в свет и тень у опушки. Потом я вернулась к столу.

«Еще рыбу хочу», – заявила я, опускаясь на скамью.

Женщины, только что оживленно болтавшие, повернулись ко мне. Ответом стало гробовое молчание. Их взгляды, полные изумления– были устремлены на мою голову. Точнее, туда где из-под платка чуть выглядывала заколка.

«Вереслава, что не так?» – спросила я ее, голос дрогнул от внезапной тревоги.

«Леюшка... голубушка...» – старуха медленно покачала головой, глаза ее были округлены. – «А заколку-то... откуда?»

«Волосами за ветку зацепилась, думала, выдеру клок. Подошел Горх, помог... И чтоб не мешались, вот, заколку дал. Да что в ней такого-то?!»

Глава 50

И в этот миг я снова почувствовала его. Тот самый тяжелый, незримый взгляд в спину, давящий. Инстинкт сработал быстрее мысли – я резко обернулась.

И поймала его…. Взгляд Горха. Глубокий, темный, как ночное озеро, и такой же непостижимый. Он сидел на лавке с мужиками, и вел не спешную беседу с Селиваном, посматривавшего в мою сторону, глаза Горха были прикованы ко мне. К заколке. В них не читалось ни злобы, ни насмешки. Только непробиваемая, каменная серьезность и... ожидание? Тот самый гнетущий груз внимания, что преследовал меня неделями, теперь обрел источник. И он сидел в десяти шагах, сжимая в руке глиняную кружку.

«По нашим вековым заветам, – заговорила Вереслава, и ее тихий голос прозвучал как набат, – в сей единственный вечер на праздник "Ночи Шепчущих Ветров"... коли парень... коли сердце его пылает к девице, если он серьезно настроен и хочет видеть ее хозяйкой в своем доме, то цепляет он к ее волосам цветочную заколку. Знак его избранности. Дабы видел весь мир: под взором его и защитой девица сия отныне. Занята».

«Я поняла это уже тогда, – голос Вереславы дрогнул. – Поняла, что он выбрал тебя. Думала: "Может, старая ошибаюсь?"... когда он вплетал тебе ленту в косу после твоего похода в Стожъ, когда ты за Дарргом ходила. – Она сделала паузу. – Волосы женщины для орка – святыня. Чужих кос касаться не смеет. Лишь волос своей избранницы».

Земля ушла из-под ног, и я на мгновение почувствовала себя так, будто снова лечу в той белой бездне, где Сфера решала, кем мне стать. В памяти вспыхнуло то самое мгновение: мертвая, звенящая тишина, окутавшая всех, пока его руки работали над моей косой. А я, оглушенная усталостью, прошла сквозь нее, как сквозь туман, ничего не почуяв.

Будто мельничный жернов обрушился мне на темя. Воздух вырвался из легких с хриплым стоном, горло сжалось невидимой дланью. «Но... орки?» – выдавила я, едва слышно, сквозь спазм, перехватывающий дыхание. Глаза, против воли, приковались к Горху, ища в его каменном лице хоть тень сомнения. «Он... он сказал... что это лишь знак… благодарности…» Голос прервался, замер на хриплом шепоте, словно последний лист, сорванный ураганом.

Вереслава взглянула на меня. «Дитя моё, орки-то корнями в самую глубь времен врастают. Их обычаи – нержавеющая сталь веков. Такой дар… – она сделала паузу, и воздух наполнился гулким эхом ее слов,- Не благодарность. Это – клятва кровью и костью. Навеки.»

«А... как это, а вернуть можно?» – выдохнула я, и горло сжалось так, что каждое слово было пыткой.

«ЕЕ вернуть можно?» – голос сорвался.

«Вернуть-то... сложно очень, дитятко, – Вереслава вздохнула, и в ее глазах мелькнула тень жалости. – Но... думаю, не выйдет у тебя сего. Горх – воин. Сильный. Смелый. Уж который год девушки в селении и за пределами его, на него заглядываются, молясь про себя: "Пусть подарит мне заколку цветочную, пусть вплетет в волосы!" Брачный век его давно настал... но... ни одна дева не тронула его сердца. Уж думали все – век свой холостяком доживет. Что сердце в битвах закалилось, очерствело...Ан нет».

Она помолчала, глядя в прошлое сквозь дымку времени.

«Раньше... о, раньше все было и проще, и осязаемо-магичнее. По старым заветам, парень, чье сердце избрало, совершал Первое Плетение: вплетал в косы избранницы Родовую Заколку, в которой была заключена толика магии. Не просто украшение – сосуд, выкованный предками, хранящий каплю крови рода и шепот древних клятв. Она приникала к волосам девицы, словно корень к камню, и не отпускала их в течении месяца. Лишь воля давшего и его слово об отмене, могла ослабить хватку – признать ошибку Судьбы.

И вот, в течении месяца, когда первые лучи касались земли, совершалось Чудо Признания: на внутреннем предплечье обоих – и юноши, и девицы – расцветал Цветок Судеб. Не просто узор – живой знак, пульсирующий в такт двум сердцам. Цветок Рода. У каждого рода – свой (алые розы с шипами из лунного света для правящих, пышные пионы из волнистых лепестков для воинов, нежные клематисы, сотканные из утреннего тумана для целителей, диковинные орхидеи с прожилками чистой маны для чародеев). Лепестки его дышали, мерцая внутренним светом, словно пойманные звезды, а узор листьев повторял священные руны рода. И видел весь мир: вот они, сердца, сплетенные незримыми нитями самой Великой Пряхи Судьбы. Знамение явное, нерушимое, благословенное предками. Пары, что отмечены Цветком... О, они живут в ладу до последнего вздоха, и любовь их – нерушимый щит, дарованный свыше. Если же Цветок не расцвел... – Вереслава вздохнула, и в воздухе повис аромат увядающих цветов. – Значит, лишь страсть влечет их, не судьба. Бывало и так, часто... Тут уж на волю сердца: ждать ли истинного знамения, или довольствоваться тем, что есть. Но риск велик: избравший путь без знака может навек пройти мимо своей истинной половинки... или один из пары встретит ее позже, и тогда дом рухнет.

Заколка же... Она держалась до самого Дня Вечного Плетения – обряда Брака. Лишь когда Ведающая, Знающая, омытая дымом священных трав, произносила финальную клятву над соединенными руками, заколка сама раскрывалась и падала на ладонь уже мужа, чтобы быть переданной дальше по роду. А на запястьях новобрачных, проявлялись Наручи Единства – татуировка невероятной сложности и глубины. Узор повторял очертания их Цветка Судеб, но теперь он был неподвижен и вечен, как клятва, только что данная – звездный свет лепестков превратился в мерцающие линии, а священные руны листьев застыли в изысканном орнаменте. Символ перехода живой магии судьбы в нерушимый обет, выжженный на телах и душах самой Силой Рода.»

«Теперь же... – голос Вереславы стал тише, усталее, словно говорил сквозь толщу веков. – Теперь сие чудо случается все реже. Истинность прячется в тумане времен, стала призрачной, как отражение луны в бурной воде. Почти не являет миру своего лика. Лишь ведающая, как я, сквозь дым ритуальных трав да при свете трех лунных свечей может с великим трудом узреть нити, связующие пару, да и то – лишь мерцающий намек, а не ясный свет. Проведать: истинны ли они пред Вечными Силами, или... – она горько усмехнулась, и тени заиграли в морщинах. – Но даже для меня это тяжкий труд, отнимающий капли заката собственных лет.

А заколка-то... – ее пальцы сжались в кулак, белея от напряжения. – Она – живой корень Истинности, врастающий в волосы и плоть. Магия Рода в ней дышит! Снять ее насильно – святотатство! Дерзкий вызов самой Судьбе! Ты не просто прервешь начатое – ты навсегда отрежешь возможность узнать, БЫЛ ли он твоим суженым! Даже если нить истинности была – она истончилась до невидимости, и лишь заколка, как якорь, держала ее у берега! Ты прервешь эту нить навеки, не зная, была ли она настоящей! Снимешь – и не узнаешь, от чего отказалась... пока не станет слишком поздно, и пустота не отзовется эхом в душе. Непростое это дело, дитя... Ох, слепое и гибельно непростое...»

«Подожди!» – леденящий ужас сжал горло. Я вцепилась в её рукав, пальцы впились в грубую ткань, как когти. – «Ты же сама говорила – я ещё не достигла брачного возраста! Разве древние обряды цепляются за детей?! Как я могу выбирать навеки, не зная Истины?!» Старуха тяжело вздохнула, положив свою морщинистую руку поверх моей дрожащей. «Верно, не достигла. Ты и не будешь его женой, пока не придет твой час. Но... – её голос стал тише, но весомее. – Но с этого мгновения для всех, для всего села, для него..., для его народа, ты – его невеста. Он будет ждать. А ты будешь жить под этим знаком, под этим взглядом. Все будут знать».

Ярость и обида клокотали во мне. Сильнее всего хотелось схватить первый попавшийся тяжелый предмет – дубовую колоду, топор, камень! – и врезать им по этой наглой, самоуверенной зеленой морде орка, который одним жестом решил перевернуть всю мою жизнь.

Я шагнула к нему, вплотную. Он сидел на лавке, и теперь наши глаза были на одном уровне. Его темные, непроницаемые глаза встретили мой взгляд – в них не было ни тени сомнения или сожаления.

«Зачем?» – выдохнула я, и голос мой дрожал от сдержанной ярости. Словно раскаленное жало, этот вопрос вонзился в тишину между нами.

Горх не отвел взгляда. Его мощная грудь вздымалась под кожей. Когда он заговорил, голос его был низким, глухим рокотом, который я почувствовала скорее грудью, чем ушами:

«Зачем?.. Я уезжаю. Завтра в поход.... Время здесь течет иначе. Но знаю одно: не хочу вернуться и увидеть тебя... с заколкой в волосах от другого.»

Глава 51

Я проснулась среди ночи. Сердце колотилось, как пойманная птица о прутья. Я доплелась до кухни, с жадностью проглотила несколько глотков воды. Но странная, тяжесть у левого виска тянула вниз, напоминая о себе. Подошла к зеркалу – и замерла.

В моих волосах, точно капля застывшего розового рассвета, сияла та самая заколка. Тонкая дуга теплого сплава – розовато-золотистого, как первые лучи солнца – была лишь оправой. Главное чудо (или проклятие?) был цветок. Он будто вызрел из самого сердца полупрозрачного розового кварца: пион, замерший в миг перед полным раскрытием. Его лепестки, нежные, с мягко волнистыми краями, казалось, еще хранили прохладу ночной росы. А в самой глубине… пульсировал живой свет. Пучок тончайших золотых нитей, тоньше паутинки, каждый кончик которых венчала капелька темно-красного граната, как запекшаяся кровь. Я едва качнула головой – и нити встрепенулись, а гранатовые бусинки тихо-тихо запели – хрустальный, ледяной перезвон.

Инстинктивно я подняла руку. Пальцы нащупали гладкую прохладу камня, тепло металла… Потянула. Но заколка – не поддалась. Она впилась в мои волосы с мертвой хваткой. Она срослась с прядью, как корень с камнем. Ни щелчка застежки, ни малейшего люфта.

Сегодня орки уходили в поход. Я решила не ходить. Совсем. Видеть Горха... нет, этого я сейчас не вынесу. Лишь одно утешение теплилось внутри: до моего брачного возраста – целых три года. Три года! Мир за это время может перевернуться. Я почти побежала к озеру, к своим русалочьим подругам. Спрятаться там. Забыться. Пусть утро и полдень пройдут в их тихих водах и смехе.

«Ого, Лея! – Киара всплеснула руками, завидев заколку в моих волосах. – Так он все же проявился! Не утерпел. Хотя, – лукаво подмигнула она, – из кустов-то за тобой присматривать не мешало бы. Обозначился, так сказать!» «Горх – мужчина сильный, надежный. С ним беды не узнаешь, держись его!» – добавила она, явно наслаждаясь моей реакцией.

«Ты смеешься?! – вспыхнула я, не в силах сдержать гнев. – Мне замуж не нужно! У меня есть семья: Ярина, Бакс, Лилу, Мрак, Тьма! Не хватало еще орка в придачу!»

Киара лишь звонче рассмеялась в ответ на мою тираду, брызгая на меня хвостом целым веером прохладных капель.

«Ну скажи правду, Киара!» – Голос мой сорвался, дрожа не только от отчаяния, но и от ледяного предчувствия, сковывающего грудь. – «Как мне освободиться? Как снять эту... штуку с волос?»

Русалка встрепенулась, словно тронутая внезапным холодным ветром. Весь ее румянец и смех угасли, будто их поглотила глубина озера. Глаза Киары, обычно искрящиеся, потемнели, став бездонными колодцами древнего знания. «Никак, Лея, – прошелестел ее голос, тихий, но звучный, как падающая в тишину капля. –Она отпустит твои косы лишь тогда, когда в сердце твоем вспыхнет темное пламя. Не просто гнев – ярость всепоглощающая, жгучая, что испепелит все доброе в душе и обратится в чистую ненависть. Лишь такой разрушительный вихрь способен разорвать нити судьбы, что он сплел. Без него... – Киара покачала головой, и в ее влажных волнах вспыхнули фосфоресцирующие искорки. – Она будет держаться мертвой хваткой. Ты – пленница не только его воли, но и собственных чувств. Заколка вросла в твою ауру, стала частью твоего естества.»

Она замолчала, и тишина наполнилась шепотом невидимых течений. «И помни, Лея, – голос русалки стал еще тише, почти вещим, – даже если ты сорвешь ее силой.. Возможно, тропа истинной пары для тебя закроется навек. И для него тоже. Лишь всепоглощающая любовь, страсть, способная затмить само солнце, его необъятное желание быть только с тобой, сможет... возможно... отменить проклятие твоего выбора. Не делай того, о чем можешь потом пожалеть»

Киара вдруг коснулась прохладными пальцами моей руки, и по коже пробежали мурашки. «Не терзайся сейчас. Ты едва знакома с ним. Горх... – его имя на ее устах прозвучало как древнее заклинание. – Он не просто воин. Он – гром среди ясного неба, скала, о которую разбиваются волны целых армий. Сильнейший клинок среди орков, нагов, драконов воинов и людей, ныне дышащих. Связь Истинности – она не сталь, она – живая лоза. Она пускает корни вглубь с каждым днем, с каждым взглядом, с каждой услышанной историей. Узнаешь его – и сама увидишь... не нужен ли он тебе, как земле – дождь после зноя?» «А если он не истинный?» подумала я.

Вернувшись домой после полудня, я застала всю свою семью – и питомцев, и Ярину – сидящими на крыльце вместе с Вереславой и Моргой. Последняя держала в руках свою вечную трубку, неспешно набивая ее темным табаком.

«А вот и наша пропажа», – произнесла Морга, не глядя на меня. Искра высеклась, затлел табак. «Не смог он с тобой попрощаться. Переживал. Расстроенный – на дозор укатил. – Она наконец подняла на меня острый взгляд. – Ну как так-то, Леюшка? Девка взрослая, не маленькая! Время до брака у тебя впереди – море. Неужто трудно парня в дорогу проводить? Хоть глазком?»

Расстроенная, я кивнула. Ведь и правда – ничего страшного не случилось бы, проводи я его...

«Что? Жалеешь хоть чуть-чуть?» – тихо спросила Вереслава, ее взгляд был проницателен.

Я опустила голову, не в силах ответить.

«Так, счас, – вдруг бодро оборвала тягостное молчание Морга. – Дай-ка ленту с косы, Леюшка!» Ее тон сменился на шутливый, но глаза оставались мудрыми. «Понимаю, дитятко, тяжело тебе принять сие. Но время в запасе – море! Не терзай же парня сейчас. Ему в дозоре и без того ох как нелегко придется...»

Механически я протянула ей вынутую из косы ленту. Моргай ловко свернула ее бантом, что-то быстро и невнятно прошептала над сверкающей тканью – и отпустила. Ветер тут же подхватил пестрый шелк, закружил в веселом танце и стремительно понес прочь, в сторону темнеющего леса, будто унося с собой часть моей неразберихи. «Ветер донесет до него, вот обрадуется то Горх».

Глава 52

Пять дней пролетели в трудах: заготовка мазей и настоек на зиму шла полным ходом. Ярина помогала, как могла, остальные питомцы резвились в лесу под ласковым осенним солнцем. Собрав в корзину настойки от температуры и простуды для Морги (она просила побольше), я велела Ярине быть дома и отправилась в оркское селение.

На опушке леса меня встретила неприятная картина: несколько орчанок, возбуждённо крича, теснили молодую женщину. Их голоса звучали злобно и обвиняюще.

— Что здесь происходит? — окликнула я.

— О, смотрите! Ещё одна пожаловала! — с презрением бросила высокая красивая орчанка. — Очередная, что мужа среди наших мужчин ищет! Охотница за счастьем.

— Уходите прочь, человечка! — зашипела другая, подступая ко мне. — Чего вам от наших мужчин надо? Своих не хватает? Убирайтесь к себе!

— Мне ваши мужчины не нужны, — твёрдо сказала я, чувствуя, как закипает гнев. — Я пришла помочь.

— Врёшь! — орчанка внезапно взорвалась. — Кого присмотрела? Не видать тебе его! — и она с силой толкнула меня в грудь.

Не удержавшись, я упала на бок, больно подвернув ногу. Корзина перевернулась, и десятки пузырьков с грохотом разбились о камни. Воздух наполнился резким, лечебным ароматом разлитых настоек.

— Что это?! — закричала орчанка, тыча пальцем в мокрое пятно с осколками. — Приворот принесла?! Да травить-то некого! Все мужи наши в дозоре!

— Я знаю, кого она присмотрела! — вдруг взвизгнула третья. — Он не будет твоим, чужачка! Он — Дарны! — она резко кивнула на первую, самую яростную. — Она любит его! Их родители всё уж обсудили! А я видела, как он тебе улыбался — хитрая!

Не понятная злость — густая, чёрная, от нелепости обвинений, от всеобщей ненависти — накрыла меня с головой. Без мысли, на чистой ярости, я рванула платок с головы, схватила заколку и, с диким хрустом сломав её пополам, швырнула обломки на землю, прямо к луже разлитых настоек.

— НЕ НУЖНЫ МНЕ ВАШИ МУЖЧИНЫ! — закричала я так, что горло разорвало. — НИКОГДА БОЛЬШЕ МОЯ НОГА НЕ СТУПИТ В ЭТО СЕЛЕНИЕ!

Ор стих. Абсолютная, звенящая тишина накрыла место конфликта. Орчанки замерли в оцепенении, их взгляды прилипли не ко мне, а к сломанной заколке, лежащей на земле, как к ядовитой гадюке. По толпе пронесся испуганный шепот, слившийся в два леденящих слова:

— Пион… Генерала…

В эту мёртвую тишину ворвался запыхавшийся подросток с лицом, искажённым ужасом:

— Дарна! ДАРНА! — он схватил первую орчанку за руку. — Беги! Там... Вулга... твоя сестра... Начала рожать! Слишком рано!

Я молча развернулась и пошла прочь, прихрамывая. Не хочу быть там, где обвиняют в том, чего не делала. Где живут несправедливые.

Не видела я, как к месту склоки бежала, задыхаясь, Морга. Как расталкивала орчанок, её старые, но цепкие руки раздвигали толпу. Ноздри её, опытные знахаркины ноздри, резко расширились, втягивая терпкий, целебный дух разлитых настоек. Взгляд скользнул по осколкам стекла, по лужам драгоценных снадобий… и замер на сломанной заколке, лежащей посреди хаоса, как брошенный вызов.

— Что… что случилось?! — её хриплый голос перекрыл шепот толпы. — Где Лея?!

Орчанки наперебой загалдели, тыкая пальцами в сторону, куда ушла я:

— Да она сама! Ваша эта Лея! Носила заколку одного, а глазки строила моему Дарргу! — выпалила Дарна, высокомерно подбоченясь. — С ней-то ничего не случится! Жизнь кому сломали? Генералу Горху? Да ему без неё только лучше! Девушек других — полное селение!

Стойте, — Морга подняла руку, и голос её вдруг стал тихим, вкрадчивым — опасным. — Вы хоть понимаете, кого обидели?

Она медленно обвела взглядом орчанок, задержалась на их бледных, но ещё дерзких лицах.

— Это Лея. — Она произнесла имя, как заклинание. — Лесная Дева. Та, о ком шепчутся наши воины. Та, кто ходит в Стожъ за душами. Та, кто вытащила Даррга из-за черты, когда даже старая Вереслава, из Рубежья, опустила руки и сказала: «Поздно». — Морга сделала паузу, и в этой паузе повисла тяжесть веков. — И вы… вы её оскорбили. Обвинили в том, чего она не делала. Разбили её лекарства, которые она для всего селения готовила.

Орчанки замерли. Кто-то побледнел сильнее, кто-то приоткрыл рот, не в силах вымолвить ни слова. Та самая Лесная Дева, о которой уже ходили легенды… А они её прогнали.— Кому жизнь сломали? — теперь в её голосе зазвенела горькая сталь. — Я вам расскажу.

Она шагнула к луже разбитых склянок, указала на них костлявым пальцем:

—Вы смогли обидеть Лесную Деву? А она принесла ЭТО. — Её голос дрогнул от гнева и боли. — Настойки, которые Леюшка, не жалея сил, наготовила для ВСЕГО нашего селения! От жара, от простуды, от кашля, для поднятия сил — по моей просьбе! Ибо я уже не так чую запах и силу трав…

Она замолкла, давая тяжелым словам осесть, как камням.