Дитя двух лун

Я отвела взгляд от знахарки и утонула в глазах Мрака и Тени. В этих глазах, стальных, не было ничего щенячьего – лишь глубокая, не по возрасту серьезная осознанность. Они смотрели сквозь, видя больше, чем просто мою фигуру. Видели ли они уже те самые тропы? Их неуклюжие пока лапы, огромные на фоне пока еще компактных тел, топтали траву, но в каждом движении угадывалась будущая мощь, способная сбить с ног оленя. А еще – та легкость, с которой Тень только что чуть не слилась с темнотой. Я чувствовала, как под их тяжелым, доверчивым взглядом что-то сжимается внутри – страх? Ответственность? Предвкушение этих недетских способностей?

– Ну что ж, – пожала я плечи, пытаясь сбросить внезапную тяжесть пророчества Вереславы и странную игру теней. Голос прозвучал ровнее, чем я ожидала. – Пусть растут. Вырастут – захотят уйти, не держать же. – Моя рука сама потянулась, коснулась теплой, как бархатная ночь, шерсти Мрака. Он не отстранился. – Силу не удержишь, Вереслава. Особенно ту, что ходит меж мирами света и тьмы. Да и не должно. Река течет, ветер дует... а они... они пойдут своей дорогой. Своей тропой… если захотят.

Сумерки сгущались, окрашивая верхушки деревьев в лиловый. Мрак вдруг замер, глухо зарычав, и спрятался за Бакса, не сводя настороженного взгляда с опушки леса. Шерсть на его загривке встала дыбом. Бакс, обычно невозмутимый, тоже насторожился, повернув уши в ту же сторону, но стоял твердо, как щит перед волчонком. Он не обернулся, не шикнул на волчонка — только чуть шире расставил лапы, принимая его вес.

– Кто там? – крикнула я, ощущая холодок и чей-то невидимый, тяжелый взгляд со стороны чащи.

В ответ – лишь глубокая, звенящая тишина. Даже вечерние птицы смолкли.

«Пойдемте в дом!» – скомандовала я, стараясь, чтобы голос звучал тверже, чем я себя чувствовала. – «Нет там никого... Показалось, наверное». Но тревога колючим комком засела под ребрами.

Мои питомцы, словно почувствовав мое решение, тут же прижались к ногам. Бакс шел впереди, оглядываясь, а Мрак жался к нему, путаясь в собственных лапах. Тень бежала за ними. Мы почти бегом миновали двор.

В доме нас встретил теплый свет лампы и ароматный пар от ужина. Ярина уже накрыла на стол. На каждой аккуратно расставленной тарелке, возле каждой чашки дымилась еда. Эта посуда – простая, глиняная, но с любовью выбранная Яриной на базаре в тот день, когда сельские взяли нас с собой на рынок, – казалась сейчас особенно дорогой, островком знакомого уюта в наступающей ночи.

Глава 42

Ночью я провалилась в сон — не сама, а будто меня туда столкнули. Глубокий, липкий, как смола. И в этой черной гуще возникла она. Старая женщина. Не просто старая – древняя, будто само дерево, источенное временем. Кожа ее отливала болотной зеленью, с глубокими морщинами, словно трещинами в высохшей глине. Из-под тяжелых век светились мутные, как лесные туманы, глаза. Нижние клыки были стерты почти до десен, словно ими долгие века грызли кости или коренья. Голову венчала не просто куча, а целая шапка тонких, туго заплетенных седых косичек, спускавшихся, как лианы, на плечи. В уголке рта, искривленного в вечной усмешке, дымила короткая глиняная трубка, и едкий, сладковатый дымок стелился вокруг нее сизым ореолом.

Она медленно выдохнула клуб дыма, и он заклубился в воздухе сонного видения. Голос ее прозвучал не из уст, а словно из самой глубины сна – скрипучий, как старая ветвь на ветру, но с неожиданной силой:

– Ну что, Лесная Дева... – проскрипела она, и в ее глазах вспыхнул зеленоватый огонек. – Пора с соседями знакомиться. Жду. Меня зовут Морга. Приходи в стан орков.

Жду тебя... – прозвучало эхом в моей голове, когда видение начало таять, оставляя лишь запах дыма и чувство холодного камня под ногами.

Время пролетело незаметно в густой чащобе древнего леса. Я шла, прислушиваясь к шелесту листвы и крикам невидимых птиц, попутно собирая нужные корешки и стебли, что мудрая Вереслава велела искать вдоль тропы. Каждый изгиб ручья, каждый приметный валун я зарубкой памяти отмечала – карта к оркскому стойбищу должна была отпечататься в сознании четко.

И вот, сквозь последнюю завесу вековых стволов, открылось оно: селение орков. Не ожидала я такой… прочности. Грубые, но крепкие дома из темного камня, будто выросшие из самой земли, встретили меня не враждебно, но настороженно. Поразило другое: на утоптанных улицах, меж зеленокожих великанов с тяжелыми челюстями, спокойно сновали и люди! Они что-то строили, торговали у лотков, кричали детям – явно не пленники, а свои.

«Смешанное племя…» – мелькнуло в голове, пока я ловила любопытные взгляды. Кивнув бородатому дровосеку с топором за спиной (уж больно он смахивал на старосту Селивана Потапыча), я спросила дорогу к Морге, местной шаманке. Мужик хрипло крякнул, махнул рукой в сторону края селения, туда, где дома редели, а лес снова начинал смыкаться:

– Вон там, в глуши. Крайняя хата. Там, где травы сухие под крышей висят да камни странные лежат…

Я двинулась указанной тропой. Последний дом стоял особняком, на самом отшибе, будто страж на границе двух миров: людско-оркского села и дикой, вечно шепчущей чащи. Вот где обитала Морга.

Вдруг кожу затылка обожгло. Чей-то взгляд впился мне меж лопаток. Я резко обернулась, сердце колотясь о ребра. Пусто. Лишь колышущаяся на ветру трава да кривая тень от колодца. Но ощущение — липкое, знакомое — не проходило.

«Паранойя, – усмехнулась я про себя, пытаясь отряхнуть липкий холодок со спины. – Или лесные духи шутят...»

Возле дома на грубо сколоченной скамье, где сухие травы шептались под карнизом, сидела фигура. Неподвижная, как коряга, выброшенная временем на берег. Старая. Та самая. Кожа, что и во сне, отливала болотной тиной, заплетенные в сотни косичек волосы свисали тяжелыми жгутами. И все та же прокуренная трубка, зажатая в беззубом рту, тлела тусклым угольком.

Встретились взгляды. В ее мутных, как лесные омуты, глазах не было удивления – лишь знание, древнее и неподвижное.

– Морга? – сорвалось у меня с губ.

Старуха медленно вынула трубку. Уголки губ, изрезанные трещинами, поползли вверх, обнажая стертые клыки в подобии улыбки. Голос ее, когда она заговорила, был скрипом несмазанных ворот, пропитанным дымом и временем:

– Аааа, Лесная Дева... Пожаловала. – Она кивком пригласила под навес на скамейку, возле которой струился дымок иного, травяного, запаха. – Проходи. Пора и познаться.

«Красивая ты», — протянула шаманка, и ее взгляд, тяжелый и знающий, остановился на мне. — «Понятно теперь, отчего шепот о тебе меж воинов не стихает».

«Шепот? Воины?» — Я растерянно покачала головой. — «О чем они? Я ничего не знаю».

Мудрая женщина улыбнулась беззвучно, уголки глаз собрались в паутину морщин. «Разве предугадаешь? Может, кто-то уже метит тебя хозяйкой в свой очаг».

«Хозяйкой? Женой? Нет!» — выпалила я, и голос задрожал. — «Не хочу замуж!»

«Спокойно, дитя мое», — шаманка закрыла глаза на мгновение, и тень утомления легла на ее лицо. — «Не для этих разговоров звала я тебя. Время свое возьмет. А я... я устала. Силы тают. Но слух у меня чуткий. Слышала о даре твоем. Подумай... когда мой путь закончится, не возьмешь ли ты мой посох?»

«Я не могу ничего обещать, — выдохнула я, чувствуя, как подступает знакомое смятение. — Я сама лишь ученица, многого не ведаю...»

«Ты сильна, дитя, — голос Морги прозвучал глухо, как шорох сухих листьев под ветром. Дым от трубки вился сизым венком над ее седой головой. — Очень сильна. В тебе течет кровь древних, Высших. Чую ее зов сквозь годы. Сила твоя — дикий ручей подо льдом, ты лишь не пробила его еще. Время есть — учись.» Она пустила в прохладный воздух идеальное дымное колечко. — «Я еще жива. Помогу. Подскажу.»

В этот миг мимо, словно зеленая молния, промчался малец с кожей цвета мшистого камня. Из-под нижней губы торчали острые, как шипы, клыки. Его улыбка в нашу сторону оборвалась, когда он налетел на торчащий камень и рухнул наземь с глухим стуком. Отскочив как мячик, он вскочил на одну ногу, смахивая слезу. Но вторая... Вторая нога была ужасна. Острый выступ камня не просто оцарапал – он разворотил плоть. Глубокая, рваная борозда зияла, как пасть, обнажая влажные, темные слои мышц, алая кровь не стекала – она хлынула густым, горячим потоком, моментально залив кожу цвета мха и заструившись по камням к его ногам. Лицо мальца побелело даже сквозь зеленоватый оттенок, а в глазах застыл немой ужас от внезапности и масштаба разрушения.

«Ургок!» — вскрикнула Морга. — «Ну что, дитя? — Она повернула ко мне мудрый, пронизывающий взгляд. — Покажи на что ты способна.»

Сердце екнуло где-то под горлом. Я опустилась на колени перед зеленокожим малышом, его большие карие глаза смотрели на меня с болью. Легонько, почти не касаясь, провела кончиками пальцев вокруг раны. Шепот сам сорвался с губ, наполняясь тихой силой:

Ан'даро миф, аэ'нур эн'телессе…

(Земля глубокая, древняя мать…)

Корнями — свяжи.

Алая река крови не просто свернулась – она втянулась в землю, как вода в иссушенную губку, оставив после себя лишь темный влажный след

Камнем — скрепи.

Водой — напои иссохшее ложе.

Кровь — замри на пороге.

Края рваной ссадины не просто сжались – они затанцевали, стягиваясь тончайшими, невидимыми шелковыми нитями, сплетаясь в причудливый живой узор.

Рана — забудь свою глубину.

Э'ларан миф, э'ларан тор!

(Целостность земле, целостность плоти!)

Как дерево сращивает расщеплённую ветвь —

Срастись.

Как камень помнит своё изначальное русло —

Вспомни себя.

Таэ'нурин!

(Да будет так!)

И вот уже на месте кровавого каньона лежал ровный островок новой кожи – не просто бледный, а мерцающий внутренним светом, как лунный камень, лишь толстой розовой нитью отмеченный границами былого разрыва.

Глава 43

Лица Морги и Ургока вытянулись в немом изумлении, Морга лишь издала крякающий звук «Мда…» Воздух на мгновение застыл, нарушаемый лишь тихим шипением тлеющего табака в трубке.

«Сильна...» — прошептала наконец Морга, и ее голос, обычно такой уверенный, дрогнул. — «Ты гораздо сильнее, чем я полагала, дитя. Словами…не просто кровь остановила – всю рану затянула в миг...» Она медленно покачала седой головой, и в ее древних глазах мелькнуло что-то неуловимое – то ли благоговение, то ли щемящая память. «Мда... У Высших... целителем мощный был лишь Верховный Эльтаирен... Давно это было. Шесть веков... может, больше. Не видела я с тех пор живой силы этих кровей.»

Она оторвала взгляд от моих рук и устремила его куда-то вдаль, за дымчатый горизонт. Пальцы ее бессознательно постукивали потухшей трубкой по коленке, выбивая мелкие крупинки пепла. Казалось, она видела не пейзаж, а саму ткань времени, сотканную из забытых легенд.

Ургок же не произнес ни звука. Он сидел, словно окаменевший, и с благоговейным ужасом разглядывал свою ногу. Его маленький палец осторожно водил по тому месту, где минуту назад сочилась кровь, а теперь была лишь гладкая, розоватая кожица – с нитью красного шрама. Его зеленоватое личико выражало чистый детский восторг, смешанный с суеверным страхом перед только что увиденным чудом.

«Беги, малыш, беги, — мягко, но властно произнесла Морга, словно очнувшись от своих дум. Она махнула рукой в сторону игр. — И помни...» Она на мгновение приостановилась, и ее взгляд, полный нового уважения, скользнул по мне. «...помни, кто тебе помог.»

Ургок вскочил как ошпаренный. Он бросил на меня еще один быстрый, полный восторга взгляд, а затем сорвался с места и помчался прочь, вихрем зелени уже громко крича что-то непонятное на своем языке.

«Пойдем, дитя, посмотришь селение, народ поглядишь», — позвала меня старая шаманка Морга. Мы двинулись медленно, с частыми остановками: то у одного дома, то у другого Морга расспрашивала орков, людей, как кто себя чувствует. Постепенно мы добрались до центра, где возвышался огромный каменный дом — грубый, мощный, с резными столбами у входа, на которых были вырезаны волчьи и медвежьи морды. «Тут наш вождь живет, — пояснила Морга, кивнув на массивные двери. — Коль что случится, за помощью стучись к нему».

«Спасибо, — ответила я, машинально поправляя платок на голове. В последнее время я взяла за правило носить его постоянно при посторонних— чтобы не привлекать внимания ни острыми кончиками ушей, ни яркой рыжей прядью, выбивавшейся из-под ткани. В остальном же я сходила за свою среди людей: ростом не вышла, как эльфы. — Да у меня в селении помощников хватает, с той стороны леса».

«Ну да, ну да, — усмехнулась старая Морга, и в ее глазах мелькнуло понимание. — Селиван-то уж точно в беде не оставит, со своими поможет».

Из просторного дома вождя вышла женщина. Увидев нас, она оживилась: «Морга! Как ты вовремя! Зарна руку обожгла – поможешь бедняжке, облегчишь боль?» Голос ее звучал тревожно.

«Здравствуй, Ругна,» – едва тронув губы улыбкой, ответила Морга. Ее спокойствие резко контрастировало с суетой Ругны. «Идем,» – коротко бросила она и потянула меня за рукав, направляясь в дом.

В большой комнате, пропахшей дымом очага и травами, на грубой лавке сидела молодая орчанка. Ее глаза были полны боли и слез. Она бережно прижимала к груди обожженную руку – от запястья до локтя вздулся огромный, багровый волдырь, влажный и страшный на вид.

«Морга, помоги, облегчи боль... Болит нестерпимо...» – выдохнула Зарна, и слезы покатились по ее щекам.

Морга медленно вынула изо рта короткую трубку, выпустив колечко дыма. Ее взгляд скользнул с руки орчанки на меня. «Ну что ж, дитя, – проговорила она с едва уловимой искоркой в голосе, – покажи, как твои силы справляются с ожогами. Уж любопытно мне на них поглядеть.» И легонько подтолкнула меня вперед, к страдающей Зарне.

Я закрыла глаза, пальцы едва коснулись пылающей кожи. Голос мой зазвучал низким, мерным напевом, заполняя комнату:

Наур'эссен, ламма э'халем…

(Пляшущий жар, чужое пламя…)

Жар пляшущий, искра злая —

Аэ'нур ан'даэ!

(Не твоё здесь время!)

Лёд дыханья, роса ночная,

Хэлк'ирим, аэ'тель!

(Холод звенящий, приди!)

Угль тлеющий — в пепел сгинь!

Та'ур ван'ва!

(Огонь — уйди!)

Боль пылающую — стынь!

Хэлк'анур то'ма!

(Холодом стань!)

Я сжала кулак — и незримая нить натянулась, дрогнула:

Итиль'ран маур анар'хэн,

(Как Луна гасит гнев Солнца,)

Хэн'таур ма раэ, хэн'таур ма эль!

(Так и жар твой — утихни, так и плоть твоя — исцелись!)

Таэ'нурин.

(Да будет так.)

С тихим хлюпающим звуком волдырь лопнул. Вязкая сукровица потекла по руке, но на глазах кожа подтягивалась, розовела, затягивая страшный ожог, будто годы прошли за мгновения. Зарна в изумлении вертела руку, тыкала пальцем в бывшее ранение – лишь гладкий, чуть розовый след остался.

«Чудо! Морга, это чудо! Спасибо, спасибо тебе огромное!» – Зарна запрыгала вокруг меня, сияя. – «Морга, она… твоя ученица?»

Ругна смотрела на нас широко раскрытыми глазами, в которых смешались благоговение и легкий страх. Ее могучие руки беспомощно повисли вдоль тела.

Морга, не спеша выпуская струйку дыма из своей вечной трубки, лишь усмехнулась – усмешка эта была старой, мудрой и чуть насмешливой. «В нашем мире, дитя, возможно всё – произнесла она в сторону Зарны, и в ее хрипловатом голосе звучала вся тяжесть прожитых лет. – Лишь бы воля была сильна, да сердце – чисто.»

«Морга… – Ругна осторожно подобралась ближе, понизив голос до шепота, будто боялась спугнуть саму возможность. – Я правильно понимаю? У девочки… силы? Такие силы?»

Морга кивнула, ее взгляд, острый как кремень, скользнул по мне. «Да, Ругна. В разы сильнее моих что были в ее годы. Самородок редкий закатился в наше селение. Такого дарования – беречь надо. Как зеницу ока.»

Ругна тут же повернулась ко мне, ее массивная фигура вдруг показалась менее грозной, а в глазах засветилась простая, искренняя благодарность. «Дитя, – заговорила она мягко, – чем мы тебя отблагодарим? Скажи – и будет сделано.»

Я почувствовала, как горло сжала сухая спазма. «Попить… – выдохнула я, голос едва не сорвался. – Пожалуйста… в горле… пересохло…»

«Правильно, – кивнула Морга, поднося трубку ко рту. – Силы ушли – жажда пришла. Как водится. А теперь, — она усмехнулась, — готовься. Скоро про тебя узнает всё селение.

В этот миг дверь с грохотом распахнулась, ударившись о стену. На пороге, заполняя проем своей богатырской статью, стоял Горх. Его глаза метали искры тревоги. «Зарна?! Что случилось?!» – прогремел он, и гул его голоса заставил задрожать чашки на полке.

«Ничего, солнышко, ничего!» – как ласточка, взмыла к нему Зарна и повисла на его могучей шее. – «Уже все зажило! Смотри!» – И она торжествующе протянула ему руку – гладкую, целую, с едва заметным розовым следом на месте страшного ожога.

Ругна налила мне большую глиняную чашку до краев. Напиток был холодным, терпковато-сладким, с густым ароматом лесных трав. Я осушила чашу крупными, жадными глотками, чувствуя, как живительная прохлада разливается внутри, смывая остатки магической сухости. «Спасибо, невероятно вкусно! – поблагодарила я, возвращая пустую чашу. – Могу я попросить рецепт? Думаю, Ярине тоже понравится».

«Конечно, дитятко, конечно! – Ругна тепло улыбнулась.

Усталость внезапно накатила тяжелой волной, согнув плечи. «Я…, пожалуй, пойду. Домой. Там меня уж заждались». Я едва сдерживала зевок, направляясь к двери.

«Горх! – окликнула Ругна. – Отвези девушку. Не дело ей одной по лесу в таком состоянии плестись».

Орк молча кивнул. Его взгляд, скользнул по моей уставшей фигуре. Мы ехали неспешно по проселочной дороге, окаймленной темной стеной леса. Тишину нарушал лишь мерный стук копыт да громкое, чуть хрипловатое дыхание Горха у меня за спиной. Я сидела, скованная неловкостью и этой близостью, чувствуя, как усталость буквально впивается в кости, делая каждое движение вязким.

У самого крыльца моего дома Горх резко осадил коня. Он слез, помог мне спуститься – его рука была твердой и неожиданно аккуратной. Затем он выпрямился во весь свой богатырский рост, крепко стукнул кулаком в орнамент на груди – древний знак глубочайшей признательности орков – и, не проронив ни слова, развернулся. В следующее мгновение он уже был в седле и исчез в сумеречной дымке, лишь стук копыт еще долго отдавался в тишине.

Глава 44

Чей-то тяжелый, неотступный взгляд преследовал меня теперь постоянно – утром, днем или глухим вечером. Сперва наводил жуть, но, поняв, что Мрак и Тень уже не реагируют, я тоже успокоилась. Списала все на паранойю – последствия пережитого.

А меж тем вступала в права осень. Деревья оголяли ветви, сбрасывая багрянец и золото, воздух с каждым днем студило все резче. Базарный день в городке выдался на славу – шумный, пестрый, пропитанный ароматами специй, свежего хлеба и людского веселья. Я съездила с мужиками из села, продала свои настойки да мази с кремами, а на вырученные деньги – обзавелась добром.

Для нас с Яриной прикупила теплую одежду да обуви крепкой. Не забыла и про дом: докупила посуды, да набрала всяких баночек-скляночек – зимой для закруток да снадобий пригодятся. Приправ душистых взяла щедро, чтоб в холода супы да каши согревали не только тело, но и душу. Теплые одеяла, подушки пуховые – без этого в краях, где зимы, говорят, лютые, никак. А еще – добротной шерстяной ткани, ниток несколько мотков, иголок целую коробочку. Мало ли что? Может, питомцам нашим к зиме теплые попонки шить придется.

Старый гном стоял у прилавка с травами, перебирал коренья сухими, узловатыми пальцами — и не покупал.

Он жаловался. Продавцу, соседям по ярмарке, проходящей мимо козе, самому себе. Голос у него был густой, с хрипотцой, как у старого вулкана, который вот-вот заснёт окончательно.

— …у лекаря был, у травницы был, даже к шаманам ходил, тьфу! — Он сплюнул под ноги. — Все одно: мазь да мазь. Серебро дерут, а нога… — он с досадой хлопнул ладонью по колену, — нога всё равно ноет. И хрустит. И не гнётся, чтоб её…

— Разрешите посмотреть? — я осторожно положила руку ему на плечо. — Уважаемый.

Гном дёрнулся, будто его оса ужалила. Обернулся, уставился на меня снизу-вверх — из-под густых седых бровей сверкнули колючие, но не злые глаза.

— Ты кто такая, девка? — проворчал он. — Бабы в мужских болячках не понимают. Тут кость, тут жила, тут вековая мозоль, а не то что вы там…

Я молчала. Ждала.

— …но посмотреть, — буркнул он неожиданно, — посмотреть-то можно. И, покряхтывая, закатал штанину.

Я опустилась перед ним на корточки прямо в пыль, не думая о приличиях, о том, что вокруг люди. Положила ладони на колено — распухшее, горячее, напряжённое, как тетива перед выстрелом.

Пальцы сами нащупали, где что не так. Где кость когда-то срослась криво. Где старая трещина. Где камень суставной заскрипел, как несмазанная телега.

Я закрыла глаза.

— Ан'даро миф, аэ'нур эн'телессе…

— Земля глубокая, древняя мать…

Гном затих. Даже дышать перестал.

— Корнями — свяжи. Камнем — скрепи.

— Водой — напои иссохшее ложе.

— Кровь — замри на пороге боли.

— Рана — забудь свою глубину.

Под пальцами что-то дрогнуло. Тёплая волна прошла от запястий в ладони, из ладоней — в его измученную, застуженную годами плоть.

— Э'ларан миф, э'ларан тор.

— Целостность земле, целостность плоти.

— Таэ'нурин.

Я убрала руки… Гном стоял, не шевелясь. Смотрел на своё колено. Потом медленно, очень медленно согнул ногу. Разогнул. Снова согнул.

— Ты чё… — голос у него сел. — Ты чё мне там сломала, дева?

Он поднял на меня глаза — растерянные, почти испуганные.

— Или… починила?

Я улыбнулась и встала, отряхиваясь.

— Походите денёк полегче. Не прыгайте с разбегу, не рубите уголь три дня. И масло… — я помедлила, вот вам, масло» я вытащила не большой пузырек с кармана, втирайте по вечерам несколько дней.

Он кивнул и вдруг убрал клюку на которую опирался, сделал шаг сам. Твёрдо.

Потом развернулся и пошёл. Быстро, почти не хромая.

На прилавке остался лежать кошель. Тяжёлый, кожаный, с тиснёным гномьим знаком.

— Уважаемый! — крикнула я в вдогонку. — Вы деньги забыли! Гном даже не обернулся. Только рукой махнул — мол, отстань.

— Это не забыл! — донеслось из толпы. — Это оплата!

Я взяла кошель. Взвесила на ладони. Там было не серебро — золото.

— Уважаемый, — крикнула я снова, — это слишком много!

Из толпы донеслось уже совсем сердито:

— Не много! А в самый раз! И пропал.

Среди пестрой толчеи, мелькнули знакомые силуэты – Горх и Даррг. Помахала им, улыбнувшись во весь рот. Горх, чуть склонил голову в немом приветствии и растворился в людском море, будто тень. А Даррг – тот откликнулся сразу: широко улыбнулся и махал в ответ так энергично, что рукавом чуть шапку с соседа не сбил!

— Давай зайдём в кофейню, — кивнул он на маленькую дверь под потёртой вывеской. — Кофейку попьём, глоток воздуха переведём после этой ярмарочной круговерти.

Я замялась лишь на миг.

— Давай, — улыбнулась я.

Внутри оказалось тесно, тепло и пахло так, что рот наполнялся слюной ещё до того, как принесли заказ. Сели у окна. Душистый парок вился над чашками, оседал на стылом стекле.

Даррг сгрёб кружку ладонями — в его ручищах она казалась напёрстком, — дул на пенку и щурился от удовольствия.

— Хороший кофе — сказал он. — У нас в степи такого нет. У нас чай. С жиром. С солью.

— С жиром? — уточнила я.

— С жиром, — подтвердил он. — Вкусно. Но это тоже вкусно.

Я засмеялась.

Мы говорили о пустяках. О ценах, о зимних припасах, о гноме, который оставил мне кошель и теперь, наверное, жалеет. О том, что утки улетели рано — к холодной зиме. Даррг слушал и покрякивал, а глаза его— поблёскивали с каким-то странным, изучающим интересом.

— Ты чего на меня так смотришь? — не выдержала я.

Он дёрнул плечом, отвёл взгляд.

— Да так. Думаю.

— О чём?

Даррг помолчал. Покрутил в пальцах сахарную булочку, прихваченную с прилавка.

- О друге, — сказал он наконец, и голос его стал тише, будто он говорил не мне, а себе. — Есть у меня один…Я подняла бровь.

— Уважаемый орк. Старше меня, опытнее. Всю степь знает, все кланы. Умный, хитрый, в бою равных нет. — Он помял булку. — Глупый только.

— Чем же?

Даррга вздохнул так тяжело, будто этот генерал лично ему жизнь портил.

— Ходит, смотрит, молчит. А сказать — не говорит. У него знаешь, там… — он покрутил пальцем у виска, — порядок. Всё по плану, всё по уставу. А сердце — не устав.

Я не поняла, к чему он клонит, но уточнять не стала. С орками никогда не знаешь — то ли притча, то ли просто так. Мы допили кофе. Я собралась уходить, но он вдруг окликнул:

— Лея.

Я обернулась.