Дитя двух лун

«Не с войной мы, Лея», – прозвучал знакомый гортанный голос. Из тени деревьев показались Горх и Даррг. «Мой защитник», – успокаивающе провела я рукой по спине кота, – «Это те самые орки, о которых я тебе говорила. Помнишь?» Бакс не сводил с них настороженного взгляда.

«Какими судьбами?» – спросила я, все еще чувствуя легкую дрожь в коленях.

«Вот, отблагодарить пришли да помощь», – произнес Даррг, его темные глаза внимательно изучали меня. – Холода не за горами».

«А-а, – махнула я рукой, очерчивая уже готовое хозяйство вокруг, – так сельчане почти все сделали. Опоздали вы с помощью, друзья».

Их могучие тени легли на траву, перекрывая солнечный свет, и привычный мир — мой маленький, уютный мир — вдруг стал тесен, будто в избу набилось слишком много народа.

«Ничего, найдем работу, – проговорил Даррг, его низкий голос звучал обнадеживающе. – Где что переделать, подправить...» Он ловко снял с седла лошади небольшой, туго свернутый узел и протянул мне. – От мамы тебе.

В его огромных, покрытых шрамами ладонях сверток казался совсем крошечным, почти игрушечным. Мда, – мелькнуло у меня в голове, когда я взяла его. В моих руках тот же узел внезапно обрел вес и объем, став вполне ощутимым грузом. Позже, развернув сверток дома, я ахнула: внутри лежали две пары облегающих кожаных штанов, две откровенные маечки, открывавшие живот, и кожаная жилетка, сплошь покрытая невероятно красивой, завораживающей вышивкой. Я развернула маечку, прикинула на себя и прыснула: в таком виде я даже перед Баксом не покажусь, не то что на люди.

– Спасибо! – улыбнулась я, поворачиваясь к Ярине, которая робко жалась ко мне, крепко ухватившись за подол моей туники. – Не бойся солнышко.

– Тут еще и малая есть! – пробасил один из орков постарше, его глаза сверкнули любопытством. Он неуклюже присел на корточки, стараясь казаться меньше. – Иди сюда, малая! Что-то дам тебе... – Он начал рыться в потертой кожаной котомке у пояса, его широкая морда расплылась в улыбке, обнажив крепкие клыки.

Ярина, к моему удивлению, не испугалась. Сделав шаг вперед, она доверчиво подошла к великану. Тот протянул свою могучую, грубую ладонь и нежно, словно боясь сломать, потрепал ее по светлым волосам. Затем из котомки он извлек несколько крупных леденцов на деревянных палочках, ярких, как рубиновые кристаллы.

– Своим покупал, – пояснил он, аккуратно вкладывая сладости в маленькую ручку. – Угощайся.

К вечеру орки успели провести разведку местности в лесу, наметили подходящие деревья и заявили, что ночуют прямо тут. Признаться, перспектива не обрадовала – я уже порядком устала от многолюдья во дворе. Зато утром они пообещали сходу взяться за дело: срубят сарай под дрова, заготовят топлива на всю зиму, да еще и беседку поставят – «чтобы по теплу чай пить да гостей принимать».

Я невольно фыркнула. Гостей... Вот уж чего мне сейчас хотелось меньше всего. Кажется, мое хозяйство обрастало постройками куда быстрее, чем я успевала осознать.

Молодой орк, последним вернувшийся из леса, приблизился, бережно неся что-то в сложенных ладонях. Приглядевшись, я различила крошечный меховой комочек.

– Волчонок? – удивилась я. – Откуда?

– Там, возле болота. Волчица мертвая... И он – просто пояснил орк, осторожно передавая щенка.

М-да... – мысленно вздохнула я, глядя на дрожащий комочек черной шерсти. Семья растет как на дрожжах. Скоро отдельный пристрой понадобится.

Орки, не теряя времени, уже обсуждали планы:

– Вначале с собой в дом бери, – посоветовал Горх, кивая на волчонка. – Маленький еще. Как подрастет – тогда отдельно жить станет.

Два дня двор оглашался непривычным гулом: орки рубили, пилили, строгали. Этот непрошеный шум ужасно раздражал меня, врезаясь в привычную тишину, которой я так жаждала. Хоть бы уже закончили...

Поэтому мы и решили поехать на ярмарку.

Глава 38

С сельскими — на общей телеге, с мешками, корзинами и бабой Степанидой, которая уже полчаса инструктировала меня, как отличить хорошую корову от проблемной («ты, Хозяюшка, по глазам смотри, по глазам, у скотины глаза — зеркало души, не то что у иных людей»). Я молча кивала.

Ярине из котомки досталось платье — такое солнечное, что на него даже жмуриться хотелось. Тонкий лён, цвета топлёного молока с примесью меда, а по подолу — рассыпанные одуванчики. Не вышитые даже, а будто рассыпанные небрежной рукой: жёлтые головки, пушистые шарики, тонкие стебельки. Ярина погладила один пальцем, и мне показалось — или пушинки на вышивке действительно дрогнули?

— Лея, — шепнула она, — я в нём теперь как полянка.

— Как солнечная полянка, — поправила я.

Лилу довольно фыркнула с подоконника. Мне же досталось по старой дружбе.

Лилу долго копалась в котомке, вытаскивала то одно, то другое, примерялась взглядом и снова прятала. Я терпеливо ждала, сидя на табурете. Бакс у печи делал вид, что его это всё совершенно не касается, но одним глазом поглядывал.

Наконец Лилу извлекла на свет божий тунику стального цвета — мягкая, тяжёлая, с едва заметным серебристым отливом. Ни вышивки, ни лишних деталей — только строгие, сильные линии. На груди — мелкая сборка, переходящая в ровные складки, и длинный ряд крошечных перламутровых пуговок. Разрезы по бокам до самого пояса, а длина — чуть выше колена.

— Серьёзно? — спросила я у Лилу.

Лилу посмотрела на меня с выражением «а ты думала, я пущу тебя на ярмарку в чём попало?».

Я вздохнула и полезла в шкаф за штанами.

Те самыми. Кожаными, мягкими, с тёплой замшевой подкладкой. Мама Даррга подарила их мне.

Штаны сели как влитые. Туника застегнулась на все пуговки — ровно, без единой натяжки.

— Платок.

Я потянулась к котомке. Из неё, уже без всякой команды, выскользнул платок — серо-голубой, цвета утреннего неба в туман. По всему краю — вышитые листья кедра, тёмно-зелёные, с золотистыми прожилками. Я повязала его поверх волос, собранных в тугой узел, и заправила выбившуюся прядь.

Из тёмного зеркала на меня смотрела девушка в стали и коже, с кедровыми листьями у висков и одуванчиками за спиной.

— Красиво, — сказала Ярина.

— Сойдёт, — сказала я.

Лилу довольно зажмурилась.

Бакс наконец позволил себе зевнуть и отвернуться.

За окном уже ждала телега, баба Степанида и обещание большого, шумного, пыльного праздника под названием «ярмарка».

Я поправила платок, проверила, не выбивается ли хоть одна серебряная прядь, и взяла Ярину за руку.

— Идём, солнечная полянка.

— Идём.

И мы пошли.

Ярмарка разворачивалась каждые выходные на широком поле у восточной околицы у города Эхо-град. День пути до него от нас.

Народу — как сельдей в бочке. Люди толкались локтями у прилавков, орки с важным видом торговали шкурами и диковинными травами, эльфы проплывали сквозь толпу, и только острые уши выдавали, что они тут вообще-то не за покупками, а так — посмотреть на суету. Гномы, насупленные и деловитые, перебирали металл, тыкали пальцами в наковальни и сбивали цену с таким азартом, будто это и было главное развлечение.

Мы с Яриной замерли у входа и смотрели во все глаза.

Ярина, дёргнула меня за рукав, — а у той тётки утки жареные! Можно?

— Можно.

— А вон там — свистульки! А там — платки! А там — ножи! А там… а это что?

— Понятия не имею, — честно призналась я. — Давай потом выясним.

Она кивнула и продолжила вращать головой, как сова, у которой шея на шарнирах.

Мы ещё дома, перед выходом, устроили совет. Уселись в кружок — я, Ярина, Лилу на подоконнике и Бакс, который всем своим видом показывал, что ему плевать, но хвост подёргивался.

— Котомка, — сказала я, — штука удобная. Но мы не знаем, сколько из неё можно брать.

— И когда силы закончатся, — добавила Ярина очень серьёзно.

— И когда силы закончатся. Поэтому…Поэтому мы будем покупать как все, — закончила я. — А в котомку заглядывать только временами.

Лилу одобрительно фыркнула. Бакс согласно замурчал.

И вот теперь мы стояли посреди этого шумного, пёстрого, пахнущего жареным тестом и дымом великолепия и пытались не растерять все деньги в первые же десять минут.

— Смотри, — я показала на прилавок, — там ленточки. Синие, под твои глаза.

— И красные — сказала Ярина. — Под твою прядь.

— …и красные, — согласилась я.

Мы купили ленточек. Потом утку. Потом свистульку — она свистела не по-человечески, и продавец клялся, что это свисток для подзывания лесных духов, но я подозревала, что он просто шутит.

Потом мы наткнулись на гнома, который продавал крошечные фигурки зверей, вырезанные из камня.

Ярина замерла у прилавка и дышать перестала.

—Смотри, выдохнула она, — это… это же Тень! И Лилу! И… — она подняла на меня огромные глаза, — и это ты!

Гном хитро прищурился: «Само вырезалось, хозяюшка. Камень такие вещи помнит, которых мы и не видели.

Я посмотрела на фигурку. Крошечная женщина в платке, с волком у ног и маленьким свернувшимся клубочком зверьком на плече.

— Берём, — сказала я.

Гном довольно крякнул и завернул покупку в холстину.

А впереди ещё были ряды с тканями, мёдом и диковинными сладостями, которые Ярина непременно должна была попробовать.

И мы пошли дальше.

Набрали съестных запасов с лихвой — телега наша потихоньку тяжелела, оседала, и лошадь косилась на нас с философским укором. Мы то и дело возвращались к ней, как две хлопотливые белки, приносили узелки, свёртки, холстины и берестяные короба.

Купили сластей — тягучих, в медовой глазури, от которых у Ярина глаза становились круглыми, как плошки. Купили рыбу свежую, серебристую, ещё пахнущую рекой, завёрнутую в широкие лопухи — продавец клялся, что до вечера доживёт, если в тень положить. Купили рыбу сушёную, прозрачную на просвет, янтарную — такую хорошо грызть долгими зимними вечерами. Купили мясо, присыпанное солью, и сыр, тугой, с палец толщиной, источающий запах молока и погреба.

Телега вздыхала. Лошадь молчала, но осуждающе. А я всё оглядывалась.

Он не отпускал. Этот взгляд — тяжёлый, настойчивый, липнущий к спине, как репей к подолу. Я оборачивалась раз, другой, третий — всматривалась в толпу, в лица, в тени между рядами. Люди, орки, эльфы, гномы — все были заняты своими делами, никто не смотрел в нашу сторону.

Но ощущение не проходило.

Ярина дёрнула меня за рукав. — Ты чего?

— Ничего, — ответила я. — Кажется, показалось.

Она с сомнением посмотрела на меня, но спорить не стала — отвлеклась на прилавок с расписными пряниками.

Никого. Только тень метнулась за углом — или показалось? Но мурашки по спине бегали.

Глава 39

Решили всё-таки с Яриной попробовать испечь хлеб. Сами. С нуля. Открыли гримуар, долистали до той самой страницы, где записывали всё, чему учила нас Дарья в Рубежье. Подготовили ингредиенты — и приступили, тихо, по-домашнему, без спешки.

Бакс, устроившийся на лавке, приоткрыл один глаз и лениво поинтересовался:

— Это вы чего затеяли? Опять кулинарный эксперимент с непредсказуемыми последствиями?

— Хлеб, — гордо ответила Ярина, отмеривая муку. — Настоящий, домашний.

— А-а, ну-ну, — Бакс зевнул и снова прикрыл глаза. — Вы только потише там. От грохота у меня усы вянут.

В глиняной чашке смешали просеянную муку — восемьсот граммов. Соль — чайная ложка. Сахар — столовая. И дрожжи, ложку с горкой, чтоб тесто дышало.

Помешивая, вливали воду тонкой струйкой — пол-литра, не больше. Ярина следила за каждым моим движением, чуть приоткрыв рот, будто присутствовала при рождении чуда. А может, так оно и было.

— Смотри, у тебя уже нос в муке, — захихикала она.

— У тебя тоже, — ответила я и мазнула её по щеке мучным пальцем.

Из угла донеслось тяжёлое:

— Если вы сейчас начнёте кидаться мукой, я уйду в свою печаль и не вернусь.

Вымешивали долго. Аккуратно, не торопясь, пока тесто не перестало липнуть к стенкам и не собралось в тугой, тёплый ком. Он лежал на ладонях живой, чуть подрагивающий — и от этого было как-то особенно уютно.

— Ему надо подышать — сказала Ярина серьёзно, как заправская пекарка. — Баба Дарья говорила: тесто любит тишину.

Накрыли чашку холстиной и убрали в тепло. Два часа оно набиралось сил, поднималось, потрескивало — а мы то и дело заглядывали, не могли удержаться, Лилу так вообще уселась рядом я сторожила.

— Если вы будете каждые пять минут поднимать холстину, — раздался голос с лавки, — тесто решит, что вы в него не верите, и обидится. У него, между прочим, тоже есть чувства.

— Откуда ты знаешь? — удивилась Ярина.

— Я кот, — многозначительно ответил Бакс. — Я всё знаю про еду. И про чувства тоже.

Потом смазали глубокую сковороду маслом, выложили тесто, поставили в печь. И сели ждать.

Запах поплыл по дому такой, что Бакс не выдержал — спрыгнул с лавки и приземлился у печи с максимально независимым видом.

— Я просто греюсь, — предупредил он. — А то, что пахнет так, будто сюда зашла сама съедобная нежность, — это случайное совпадение.

Ярина прижалась ко мне плечом и вздохнула:

— Кажется, у нас получается…

— Кажется, да, — ответила я.

А Бакс, не открывая глаз, добавил:

— За корочку с вас отдельное спасибо. В разумных пределах, конечно.

Запах хлеба, казалось, дотянулся даже до орков, потому что удары топора вдруг стихли — будто они тоже прислушивались. Я вышла – и ахнула. Во дворе, как по волшебству, стояла крепкая, ладная беседка. За домом высился аккуратный сарай для дров и всякой утвари. Под окнами красовались две добротные лавочки со спинками. И даже уютный домик для Мрака – так я назвала волчонка, который теперь неотрывно следовал за Баксом, видимо, признав в коте вожака.

Несмотря на всю эту красоту, я вздохнула с облегчением: тишина наконец вернулась.

Мало говорливые орки, закончив работу, стали собираться. Они подошли прощаться. Я искренне поблагодарила каждого, стараясь смотреть прямо в глаза Их ответные кивки были скупы.

Они неторопливо собрали свой нехитрый скарб. Могучие фигуры двинулись к опушке, ведя за узды нетерпеливо переступающих лошадей. Я стояла на крыльце, наблюдая, как они, один за другим, растворяются в сумраке леса – так же неожиданно, как и появились. Бакс мурлыкал у ног, а Мрак, прижавшись к нему, провожал новых знакомых настороженным взглядом. Воцарилась долгожданная, глубокая тишина. Я вдохнула полной грудью, чувствуя, как плечи опускаются, как уходит напряжение, которого я даже не замечала последние два дня.

Глава 40

Мрак неотвязно тянул нас всех – меня и домочадцев – в сторону болот. Продираясь сквозь колючие заросли кустарника, мы с Баксом и Лилу выбрались на самую окраину леса. У самой топкой кромки топи, едва слышно попискивая, из последних сил ползал один волчий щенок, истощенный.

«О, еще один!» – невольно вырвалось у меня от удивления.

Мрак мгновенно метнулся к крохе и принялся нежно облизывать. Слабый волчонок с серой шерсткой, будто найдя спасение, уткнулся мордочкой в бок и затих, дрожа. Я осторожно подняла малышку (это была девочка!). Она была жива, но страшно истощена. «Срочно домой, кормить...» – мелькнула мысль. Я мягко погладила теплый комочек шерсти: «Ну что, малышка? Будешь новым членом нашей семьи».

Солнце уже касалось горизонта, заливая мир багрянцем. Над зыбкой гладью болота стлался холодный, цепкий туман. И вдруг... донесся леденящий душу скрежет, а следом – протяжный, тоскливый вой.

Где-то я это уже слышала... — прошептала я. В тот раз, когда тащила мальчишек из трясины и рубила руку топника. Этот вой… как скрежет ножа по кости в забытом кошмаре. «Надо уходить! Сейчас же!» – мысль пронзила сознание.

Но было уже поздно.

Болото задышало. Зловонный туман сгустился, заклубился, и из самой сердцевины топи, с мерзким, чавкающим всхлипом, начали всплывать фигуры. Не просто тела – пародии на жизнь, слепленные из ила, гниющего тростника и обглоданных костей. Их руки, облепленные черной, живой тиной, тянулись к нам с немой, неутолимой жаждой. На месте лиц – лишь искаженные маски, где застыли вечные гримасы агонии, а в пустых глазницах мерцал болотный огонек – холодный и бездушный. Воздух наполнился леденящим душу воем – не просто звуком, а физическим давлением, сковавшим кости.

«Тааак...» – мой собственный голос прозвучал глухо. «Друзья мои...» – я прижала к груди дрожащие, теплые комочки – волчат.

Обжигающей молнией пронзила мысль: Хорошо, Ярины здесь нет... Бакс и Лилу прижались к моим ногам, их шерсть стояла дыбом от древнего, звериного ужаса. Они не шипели – из их пересохших глоток вырывался хриплый, прерывистый стон, похожий на последний выдох. В их глазах, широких от паники, отражались мерцающие огоньки в трясине – и нечто большее, незримое, что двигалось в глубине.

Инстинктивно рванувшись к дому, я замерла. Из чащи леса, где уже крался сизый туман, вырисовывалось нечто темное, бесформенно-мерзкое. Солнце скрылось, погрузив мир в сумеречный мрак. Нас окружали. И тогда – из самой глубины души – опять поднялась дикая, всепоглощающая ярость. Она сожгла страх дотла.

«А НУ, ПОШЛИ ВСЕ ВОН!» – прошипела я сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как раскаленная ярость пульсирует в висках. – «В ПРОШЛЫЙ РАЗ ВАМ ПЛОХО СКАЗАЛА, ЧТО ЛИ?!»

И тут – взрыв меха и ярости. Бакс, будто тень, сорвавшаяся с цепи, метнулся вперед. Его изумрудные глаза, обычно лукавые, вспыхнули ледяным адским пламенем в полумраке. Маленькое тело припало к иссохшей грязи, спина выгнулась смертоносной дугой, шерсть встала дыбом, превратив его в колючий шар гнева. И тогда раздалось оно: низкое, вибрирующее, исходящее из самой глубины маленькой груди – рычание. Не котячье мурлыканье, а грозный рев миниатюрного дракона, от которого кровь стынет в жилах.

Когти – острые, как отравленные стилеты ассасина, – выстрелили наружу. Он не размахивал лапами – он рубил воздух с бешеной, смертоносной скоростью. Каждый взмах был молниеносным ударом, рассекающим пространство. Это был не котенок. Это был сгусток чистой боевой ярости, готовый разорвать все на пути. Он не ждал. Он врезался в первую же фигуру, и та лопнула под его когтями, как гнилой стручок, разбрызгивая чёрную слизь. Вой нечисти усилился. Он обрушился на нас физической волной, ледяным ножом. Мерзкие создания с мерзким чавканьем и скрипом костей, поползли к нам быстрее. Воздух насытился не просто вонью тления, а сладковатым, дурманящим наркотиком распада, который обещал вечный покой в гниющем объятии болота.

«КАК ХОТИТЕ! САМИ НАПРОСИЛИСЬ!»

Прижимая к груди теплые, перепуганные комочки щенков, я зашептала, слова сами рвались из моего горла:

Шш-шуршало, скри-скрежетало,

Из трясины зло вставало!

Слизь туманов, гниль болот,

Ваш назначен ныне чред!

Песнь низкая, вырвалась наружу. Нога отбивала ритм по вязкой земле – твердый, неумолимый, как удар сердца перед битвой.

Не топить, не пугать, не вести кривой тропой!

Не скрываться под ряской мутно-гнильной водой!

Не шептаться с тварями ночи в корнях у коряг!

Не тянуть живых в трясину, лживый расточая маг!

Болото же... Оно заговорило. Бульканье превратилось в хриплый, пузырящийся шепот, словно десятки утопленников нашептывали нам проклятия прямо из гниющей утробы топи. И этот смрад... он был уже не просто запахом смерти, а ее физическим воплощением. Черные, вязкие волны тлена сгущались в воздухе, обвиваясь вокруг горла ледяными удавками, пытаясь не просто задушить, а высосать последние искры жизни, тепла и памяти, превращая душу в пустую скорлупу, готовую для заполнения болотной скверной.

Слово крепко, воля — сталь!

Слышишь, зло? Моя печать!

Ветром с Севера гоним,

И Ветер проснулся. Не просто завыл – взревел яростью древнего стража, чей сон потревожили. Он ввинчивался в пространство, вырывая с корнями кусты и кружа иссохшую листву в бешеном, неистовом танце смерти. Воздух не рвался – он трескался, как тонкое стекло,

Вернись, тварь, в мир иной,

Где не светит луч дневной!

Где Страж Вечный стережет границу,

Чтоб назад не воротиться!

В черный ил, в бездонный ров.

Сгинь! Исчезни! Запечатан твой предел!

Солнцу — путь, Земле — покой!

Твари лопались, словно гнилые мыльные пузыри, – противное, мокрое «чавк» разрывало воздух. С каждой лопнувшей тварью извергались фонтаны липкой слизи и крошащейся плоти. И с каждым таким отвратительным взрывом топь... не просто сжималась. Она корчилась, втягиваясь в саму себя с глухим стоном, будто гигантская, пробудившаяся на миг губка вдруг вспомнила, что должна быть лишь прахом. Густая, шепчущая проклятиями жижа стремительно отступала, словно отдергиваемая незримой рукой, обнажая дно. Поверхность была усеяна белесыми костями, останками, хранившими неестественные формы – свидетельства древнего пиршества или жертвоприношения. Среди них лежали омерзительные клочья того, что еще мгновение назад жаждало нашей плоти, теперь превращенные в безмолвные, тлеющие угли скверны.

Воздух, еще секунду назад густой, прорезал резкий запах пыли. Воцарилась глухая, звонкая тишина, настолько полная, что в ушах начинал звучать натянутый нерв – тишина после свершившегося ритуала, после ухода чего-то нездешнего.

«Ё-моё и двенадцать поганок… — выдохнула я, глядя на свои руки, которые всё ещё помнили ту дикую, всепоглощающую силу. — Лея, кто ты Воин?..»

Мысли кружились в голове бешеным хороводом, цеплялись одна за другую, не давали продохнуть.

На что я ещё способна? Сфера, твою ж…. медуницу… Ты чего мне подкинула? Я не просила! Я вообще не знала, что так умею… В ушах всё ещё гудело, пальцы покалывало, будто по ним пропустили ток. И этот вкус — железа и грозы — не уходил с губ.

Я перевела взгляд на Бакса — он всё ещё стоял в боевой стойке, шерсть дыбом, глаза горят. На Лилу — та замерла у моей ноги, готовая рвать и метать. На волчат — они тыкались мокрыми носами мне в ладони, дрожали, но уже не скулили.

— Так, — сказала я твёрже, чем чувствовала. — Быстренько все домой. Нас тут не было, это не мы, ничего не видели, ничего не слышали, понятно?

Бакс моргнул.

— Я серьёзно. — Я подхватила волчат на руки, прижала к груди. — Бегом за мной.

И мы рванули прочь от этого места — туда, где пахнет домом, где нет болотной гнили и где можно наконец выдохнуть.

Глава 41

Утром, позавтракав осмотрев нового члена семьи и назвав ее Тень, я с головой окунулась в дело, которое мне стало по душе: были настойки – янтарные, изумрудные; густые мази с запахом хвои; нежные крема для рук, мази от ожогов, порезов, синяков. Когда ко мне заглянула Вереслава, я с гордостью показала обновленное хозяйство – беседку, сарай, лавочки. А потом передала ей целую корзину с сокровищами для деревенских женщин: «Раздай, пожалуйста, в селе. И скажи, пусть принесут воску».

Вереслава внимательно, как знахарка, оглядела каждую склянку, каждую баночку. Потом ее взгляд упал на Мрака и Тень, неотступно следовавших за Баксом к крыльцу.

Э-э, Лея, – протянула Вереслава, прищурив глаза, в которых заплясали искорки древнего знания. – Да это ж у тебя не просто волчата... Погляди-ка.

Она опустилась на корточки, стараясь не нарушить зыбкое равновесие доверия. Осторожно, ладонью вверх, она протянула руку. Мрак, черный как смоль новолунной ночи, лишь глубже прижался к теплому боку Бакса, издав низкое, вибрирующее ворчание, больше похожее на отдаленный гром, чем на щенячий рык. Его сестра, Тень, серая и невесомая, как дым над углями, вдруг мелко дрогнула – и на мгновение ее очертания поплыли, будто пытаясь слиться с длинной тенью от стропил.

– Морда шире, кость тяжелее... – Вереслава водила взглядом, словно взвешивая невидимую мощь. Ее палец осторожно проследил линию мощного, еще детского, но уже несущего отпечаток будущей силы лба Мрака. – Шерсть-то... гуще, плотнее. Чувствуешь? Как будто панцирь из ночи. И растут они не по дням, а по часам. Вымахают, Лея, побольше самого крупного лесного волка, раза в полтора-два как минимум. Гляди, тень-то от них уж сейчас не по размеру ложится... да и не только от солнца, чай, – добавила она многозначительно, кивнув в сторону Тени, чьи контуры снова стали четкими, но в глазах Вереславы читалось понимание увиденного.

Она покачала посеребренной сединой головой, и в жесте этом была тяжесть веков и горьковатая мудрость.

– Редко кому, – выдохнула она, и голос ее стал тише, почти шепотом тайны, – редко кому удается удержать рядом такую животину. Дикая кровь в них сильна, Лея. Горит, пылает – не укротить, не усмирить. Это не псы, что на цепи спят. Они – сама первозданная воля, закованная пока в неуклюжие лапы... и те, кто с молоком матери впитывает Тропу Теней. – Вереслава пристально посмотрела на меня. – Видела? Мелькнула, поплыла... Это не игра света. Они учатся. Учатся ступать туда, где другие лишь видят темноту, растворяться в ней и выходить из нее, где пожелают. Пока – неуправляемые вспышки. – Ее взгляд вновь скользнул к волчатам и задержался на их глазах. – ...Но если выбрали... если сердцем признали хозяина... – Вереслава встретилась со мной взглядом, – то преданней, яростней и мудрей защитника ты не сыщешь во всех землях. Они станут твоей незримой стражей. Тенью, что обернется клыками у горла врага. Той, что придет по тропам, недоступным взгляду, и уйдет в шепот ночи. Сама плоть от плоти дикой силы – и вся она, без остатка, на твоей стороне.