Дитя двух лун

«Лесным лучником пущена стрела —

Не в честном бою, а исподтишка.

И откликнулась мать-земля:

«Нет в моём сердце для вас уголка.

Не будет вам больше подножной травы,

Ни дуба-защитника, ни озорных ручейков.

Будете жить вы отныне

Среди тины, да плачей, да вязких оков.

Топь вам заменит и дом, и семью,

И будет она вашим зеркалом вечным.

Сгниёте, как ваша былая слава,

В болоте, что станет судьбой вашей встречной…»

С последним словом её шёпот оборвался, уступив место хрипу. Лес вокруг, будто внемля заклятью, вздохнул сырым, гнилостным дыханием. Воздух сгустился, запах хвои и цветов сменился запахом спрессованной тления и сырой глины. Сама земля под ногами Лучиэль, всего мгновение назад плотная и упругая, подалась, став зыбкой.

Альтаирель рухнул перед Лирой на колени. Его руки, ничего не понимая, обхватили её, пытаясь удержать ускользающее тепло. Она смотрела на него, и в её карих глазах, помутневших от боли, вспыхнула последняя, отчаянная ясность.

«Найди… нашу дочь. Ты… должен. Её зовут…»

Имя растворилось в кровавом пузырьке на её посиневших губах. Свет в её глазах сделал последний круг, как солнечный зайчик на дне колодца, и погас. Голова безвольно упала ему на плечо.

Тишина сомкнулась вновь, но теперь она была иной — густой, тяжёлой, живой. Её нарушали лишь два звука: ужасающий, всепоглощающий вой, рвавшийся из его собственной груди, и жуткое, мерное посвистывание, почавкивание и скрежет, уже доносившиеся с того места, где стояла Лучиэль — звук засасывающей топи, принимающей свою первую жертву.

Земля под ногами Лучиэль обмякла с тихим чавкающим вздохом. Она отступила — и трясина прильнула к её лодыжкам, как живая, как мать, узнавшая дитя после долгой разлуки. Ещё шаг — и уже по грудь. Её крик захлебнулся, превратившись в булькающий хрип. Слёзы, стекая по лицу, густели в мутные потоки, смешиваясь с тиной, стекая вниз, в темноту.

Он смотрел и не мог отвести взгляда. Эта женщина, чья красота когда-то казалась ему ледяным совершенством, чей смех звенел пустым хрусталём, чьи глаза не отражали ничьей души — сейчас она таяла. Не умирала — именно таяла, растворялась.

Волосы цвета изумруда, которыми она гордилась больше жизни, слиплись в чёрные, скользкие водоросли, тяжело поползли по плечам, впитывая гниль. Точёные черты лица, безупречные, как у статуи, оплывали, теряли форму — сквозь благородную бледность проступила синева, а затем и трещины, тонкие, как паутина, словно узоры на высохшем иле, что веками хранит память о тех, кто канул на дно. Руки, ещё миг назад порхавшие в изнурительной грации, теперь беспомощно шарили по краю трясины, вязли, уходили вглубь, и кости проступали сквозь посиневшую кожу.

Она смотрела на него. И в этом взгляде не было ни мольбы, ни ненависти, ни прежней ледяной пустоты. Там клубилось что-то первобытное, тёмное, влажное — то, чем она становилась. Её рот открылся в последнем беззвучном крике, и оттуда хлынула не кровь — чёрная жижа, смешанная с ряской.

Последний пузырь воздуха вырвался на поверхность. Лопнул. И тишина стала полной.

В глубине, под толщей воды и гнили, открылись глаза. Два тусклых омута, мерцающих зелёным болотным светом — тем самым, что заводятся в самых гиблых местах, куда не ступает нога живого. Они смотрели на него оттуда, из-под воды, и в них больше не было Лучиэль. Там была только тьма, тина и древняя, дремлющая сила, принявшая её облик.

Она шевельнула рукой — той, что ещё миг назад беспомощно тонула, — и тина послушно обняла её, стала плотью, стала продолжением воли, стала новой кожей. Она больше не тонула. Она становилась этим местом.

Глава 28

Альтаирель опоздал на одно дыхание. И это дыхание, ставшее проклятием, забрало у него всё. Но подарило ему новый, чудовищный мир — мир, где его горе и её месть навеки сплелись в единую, бездонную трясину.

Так великий лесной народ и лишился сердца своих владений. Проклятие умирающей ведьмы, вырвавшееся из её уст вместе с последним хрипом и клятвой крови, не просто прозвучало — оно впилось в самую суть земли.

То, что началось как зыбкая трясина под ногами Лучиэль, поползло. Не как вода разливается, а как живая, чёрная зараза. Оно пожирало корни вековых дубов, и те, вместо соков жизни, начинали качать в свои стволы стоячую, ядовитую сырость. Звёздный Корень — великий город Эльдарин, чьи башни были сплетены из света и живой древесины, — потемнел. Его стены, некогда тёплые на ощупь, покрылись скользким лишайником и багровыми прожилками, будто вены трупа. Воздух, всегда напоённый ароматом хвои и ночных цветов, стал тяжёлым, спёртым, пахнущим гниющими водорослями и металлической гарью.

Лес перестал шептать. Это было страшнее любой ярости. Вечный, ласковый гул понимания, что сопровождал лесных эльфов с колыбели, умолк. Деревья больше не отзывались на их прикосновения. Тропы, что сами вели путников, запутывались и обрывались у края зловещих, покрытых ряской луж. Пение птиц сменилось кваканьем жаб и утробным бульканьем болотных газов.

Они пытались бороться. Вызывали древних духов леса, пели песни очищения, лили на землю лунный эль. Но магия ведьмы была иного рода — она была проклятием, выкованным из несправедливой смерти и материнской боли. Это была не порча, которую можно снять. Это был приговор, вынесенный самой землёй. И земля принимала его.

Великий Эльдарин, город-легенда, город-звезда, погрузился. Не сразу, а как тонет уставший великан — медленно, неотвратимо, с тихим стоном ломающихся балок. Башни склонились, будто в поклоне перед новой, болотной владычицей. На их месте теперь зияли лишь чёрные, заполненные жижей провалы, увенчанные корягами, похожими на скрюченные руки.

Лесные эльфы ушли. Не с гордым видом покорителей новых земель, а как изгнанники. Они брели на север, в ещё не тронутые чащи, и спины их были согнуты не под тяжестью пожиток, а под невыносимой тяжестью потери и стыда. Они оставили позади не просто территорию. Они оставили часть своей души, свою историю.

Вечнозелёный Лес навсегда смолк по эту сторону болот. А на его месте теперь раскинулось «Топь Отвергнутых» — вечный, зыбучий памятник одной вспышки ярости, одной стрелы, одного сломанного сердца, которое утянуло на дно целый мир.

И город Рубежник, когда-то шумные врата между мирами, постепенно скукожился, как высохшая ягода. Без оживлённой торговли с эльфами, без праздников, что собирали людей со всей округи, он потерял свой стержень. Великие караваны сменились редкими телегами местных фермеров; каменные дома знати, чьи окна смотрели на лес, теперь стояли с заколоченными ставнями. Постепенно, словно отступая под натиском всё той же незримой печали, что исходила от болот, он стал просто поселком Рубежье — местом на краю, где заканчиваются дороги и начинаются тёмные легенды.

А что же лорд? Прошли века. Альтаирель, юный наследник, стал Альтаирелем Правителем, главой Высших эльфов. Его мудрость стала легендарной, а власть — абсолютной. Но трон его был вырезан из одного гигантского алмаза скорби. Он так и не женился. Никакие династические союзы, никакие уговоры Совета не могли заставить его предать тот единственный обет, данный умирающими губами.

«Найди нашу дочь».

Это стало навязчивой идеей, крестом и компасом всей его бессмертной жизни. Но как найти то, чего никогда не видел? Чей образ не знаешь? Чьё имя унесено ветром?

Его поиски были слепы и отчаянны. Он посылал соглядатаев в самые глухие уголки мира, внимая любым слухам о девушках с медными волосами или с магией болот. Он изучал древние ритуалы поиска крови, которые оставляли его ослабевшим на недели, но указывали лишь в сторону уже известного, проклятого болота — туда, где её мать отдала земле свою жизнь и свою месть. Он под видом странника обходил человеческие деревни, всматриваясь в лица, надеясь увидеть в чьих-то карих глазах отблеск того последнего, прощального солнечного зайчика.

Но находил лишь тени и миражи. Каждый намёк оборачивался тупиком, каждая надежда — горьким пеплом. Его дочь стала для него фантомом, призраком, сотканным из чувства вины, долга и неутолимой тоски. Она могла быть кем угодно и где угодно. Могла уже давно постареть и умереть по меркам короткоживущих людей. Могла жить, не зная правды о себе. А могла... могла быть ближе, чем он думал.» Вереслава замолкла.

Сумерки тихо опустились на Рубежье, как мягкий, пепельный саван. Вереслава замолкла. Долго молчала, глядя куда-то сквозь нас, сквозь сумерки, сквозь этот вечер — туда, где всё ещё стонал проклятый лес. В посёлке всё стихло, затаилось. К ребятне, околдованной словами Вереславы, давно присоединились взрослые. Присели на брёвнышки, прислонились к заборам, замерев с недопитой кружкой в руке. Слушали всем посёлком, всем родным миром, историю, что копошилась под самым их порогом.

«А в той топи, детушки, — продолжала она так тихо, что все невольно наклонились ближе, — жизнь… она ведь не ушла. Она сгустилась. И стала иной..., поэтому вам и запрет туда ходить, темное там.»

Костры, растопленные против вечерней сырости, трещали и шипели, отбрасывая на бревенчатые стены и соседские лица длинные, пляшущие тени. Они тянулись к лесу, будто пытаясь достучаться до его тайны или слиться с ней. Свет пламени играл в морщинах на лице Вереславы, делая их то глубже, то бездоннее, и зажигал искорки в её потухшем, ушедшем в прошлое взгляде.

«Ну, все, мне пора, – вздохнула я. – Дома-то уж заждались. Лилу сегодня с малышкой оставила. Кстати, Вереслава, – обернулась я, – что за кроху мне в услужение прислали? Вы все тут с ума посходили? Родители вместе с вами тоже!»

«Не ругайся, доченька, – мягко, но твердо ответила Вереслава. – Сиротка она. Звали многие – не пошла. Говорит: «Сама проживу». А тут ты... Видно, сердце ее к тебе потянулось. Не гони Ярину. И тебе помощь: хозяйство знает. Да и не одна она у тебя будет. Скоро холода – спокойнее нам будет, что ребенок не один в доме остается.»

«Мда… Озадачили, – пробормотала я, ощущая тяжесть новой ответственности. – И так двое – Бакс да Лилу… Теперь Ярина.»

Глава 29

Придя домой, я позвала Лилу. Розовая суриката, шустро перебирая лапками, примчалась на зов, и её чёрные глаза-бусинки с готовностью уставились на меня. Она уже привыкла, что после долгих отлучек хозяйка обычно ныряет в котомку за чем-нибудь нужным или чудесным.

— Лилу, нам нужно приодеть Ярину. Смотри, — я показала на девочку, которая скромно сидела на лавке. — В одном платьице пришла, да и то, видать, не новое. А туфельки скоро слёзно проситься будут на покой.

Лилу деловито кивнула, подбежала к моей неизменной спутнице — походной котомке, что висела на крюке у двери, — и без лишних церемоний юркнула внутрь, лишь розовый хвост мелькнул и скрылся в глубине.

Котомка согласно вздохнула, приоткрывая горловину пошире — она уже привыкла к внезапным визитам этой полосатой разбойницы.

Я присела рядом на корточки, ожидая.

Из котомки донеслось сосредоточенное сопение, шорох ткани, лёгкое звяканье — и вот показались передние лапки, сжимающие что-то мягкое.

Платьице.

Лилу вытянула его наружу, отряхнулась от невидимых пылинок и с гордым видом разложила обновку у моих ног. Ткань — тончайший лён, но плотный, почти невесомый, цвета топлёного молока, а по подолу и рукавам рассыпаны вышитые алым шёлком ягодки земляники с зелёными хвостиками. Пуговки — маленькие деревянные бусинки, пахнущие лесом.

— Хорошо, но на улице бывает уже свежо, — заметила я. — Нужно что-то потеплее.

Суриката снова мотнула головой — и сиганула в котомку. Хвост радостно хлестнул воздух и исчез. На этот раз возни было больше: котомка ворчливо булькнула, оттуда посыпались какие-то лоскутки, но спустя мгновение суриката вынырнула, волоча за собой пушистое серое облако.

Короткая, чуть приталенная курточка из выделанной шкурки молодого горного козлика. Мех — густой, короткий, нежно-серый с голубоватым отливом. Подклад — крапивное полотно, гладкое и тёплое. Застёжка необычная: вместо пуговиц — три костяных коготка, которые сами смыкаются, стоит только соединить полы.

Лилу, довольная собой, потёрлась щекой о мех и чихнула.

— А на ноги? — спросила я.

Суриката деловито отряхнула лапки, поправила несуществующий воротник и нырнула в третий раз. Из котомки донеслось приглушённое ворчание — кажется, Лилу с кем-то там препиралась, — и на свет появились…

Туфельки из мягкой замши нежно-серого цвета, с узорной насечкой на носке и боках. Пяточный ремешок на маленькой перламутровой пуговке.

На носах — крошечные бантики из тонкой шёлковой ленты в цвет туфелек. Бантики съёмные, пристёгиваются на маленькую булавку. Можно носить с бантиками — нарядно, можно без — повседневно.

Сапожки. Маленькие, почти кукольные, из мягкой, но прочной кожи цвета топлёного масла. Подошва — в несколько слоёв прошитой замши. Внутри — заячий пух, тёплый и невесомый. А на носах — крошечные капельки-росинки из полупрозрачного зелёного камня. Лилу ткнула лапкой в один камешек, и тот слабо замерцал в сумерках.

— По росе бегать — ноги не замочит, — усмехнулась я. — Что там ещё?

Лилу перевела дух, отряхнула усы и исчезла снова. Котомка забавно раздувалась, по бокам ходили волны, и спустя минуту розовая разбойница вынырнула с охапкой добра, которое принялась раскладывать рядком.

Сорочка. Почти невесомый батист цвета утреннего неба, с длинными рукавами и кружевом, что плелось изо льна и лунного света.

Чулочки. — мягкие, выше колена, связанные из пуха тех самых горных козликов.

Шапочка-чепец — белая, с прошитыми внутрь сухими лепестками сон-травы, чтобы дитя спало крепко и не боялось ночных шорохов. И нижние белье маечки и трусики.

И напоследок — когда Лилу уже тяжело дышала и сидела, свесив язык набок, — из котомки вывалилось последнее сокровище. Суриката вытолкала его носом и передними лапами.

Передник. Маленький, по колено, из льна, выбеленного солнцем. По краю — вышивка красными и чёрными нитками: мелкие рябиновые гроздья и листья. Карман — в виде совиного силуэта. Лилу сунула туда нос и вытащила… настоящую маленькую рябиновую бусину, просверленную и нанизанную на кожаную нить. Видимо, в подарок.

Я окинула взглядом разложенное добро. У Ярины заблестели глаза — девочка даже привстала с лавки, не смея подойти без спросу.

Лилу сидела посреди этого великолепия, взъерошенная, с выбившейся прядкой шерсти на загривке, но невероятно гордая. Она обвела взглядом свою добычу, пересчитала вещи — кажется, сошлось, — и вопросительно посмотрела на меня.

— Ну что, Ярина, вначале купаться, потом… — я поманила девочку рукой. — Примерять будем. Лилу у нас сегодня — главный кладовщик.

Суриката довольно фыркнула, подгребла лапкой забытую рябиновую бусину поближе к себе и приосанилась.

Котомка устало, но довольно затянула клапан и затихла — на сегодня её разорили, кажется, до самого донышка.

Глава 30

Утром я проснулась от запаха кофе. Настоящего, свежесваренного, с той самой горьковатой ноткой, что способна поднять мёртвого если не из могилы, то хотя бы с постели.

Ярина стояла у плиты на маленькой скамеечке. В одной руке не большая турка, другой она придерживала край своего нового передника с рябиновыми гроздьями. Язычок серьёзно высунут, на переносице — сосредоточенная морщинка. Она следила за поднимающейся пенкой с таким выражением лица, будто вершила судьбу королевства.

Я прыснула в кулак, но тут же сделала вид, что закашлялась. Лилу, дремавшая на подоконнике, приоткрыла один глаз и осуждающе зыркнула на меня — мол, не мешай человеку работать.

— Всё, — выдохнула Ярина и, прихватив турку тряпицей, торжественно водрузила её на стол. — Я чуть-чуть корицы добавила. Можно? Бабушка всегда корицу в кофе клала, говорит, от печали помогает.

— Можно, — серьёзно кивнула я, пряча улыбку в кружку.

Кофе и правда вышел отменный.

После завтрака я принялась собирать корзину для трав. Едва зашуршала мешковина, как из-под лавки высунулась чёрная голова.

— Я с вами, — заявил Бакс и зевнул, продемонстрировав коллекцию уже внушительных клыков. — Травы — это, конечно, скука смертная, но в лесу хотя бы пахнет тем что поймать хочется.

— Мы все идём, — подытожила Ярина и принялась завязывать шнурки на сапожках. Завязала бантик. Поправила. Перевязала, потому что первый бантик вышел кривоват.

Лес встретил нас запахом прелой листвы, хвои и чего-то сладковато-грибного. Бакс сразу умотал в кусты с важным видом — «проверить, кто тут шастал без спросу», — а Лилу пристроилась у меня на плече, время от времени тыкая лапкой в особенно пышные кустики мяты или душицы.

Ярина оказалась прирождённым сборщиком. У неё был тот редкий дар, который не купишь и не выучишь по книжкам: она чувствовала, где прячется самая сочная медуница, под каким листом таится молодой подорожник и почему вот эту травинку рвать нельзя — она ещё не нашептала свою силу земле.

— Это зверобой? — спрашивала она, склоняясь над жёлтыми цветами.

— А это? Ой, а колючее какое! А оно лечебное или просто злое?

Лилу хихикала в усы, наблюдая, как девочка осторожно, обходит чертополох.

К полудню мы устали, разлеглись прямо на траве у старого поваленного дуба. Бакс вернулся, сыто облизываясь, и рухнул в тень, занимая собой столько места, сколько полагалось бы медведю, а не коту. Ярина лежала на спине, раскинув руки, и смотрела в небо.

— Лея, — вдруг спросила она. — А облака — они откуда? Они же не просто вода, да? Они… живые?

— Живые, — ответила я, не задумываясь. — Просто живут по-своему. Медленно.

— А муравьи? — она перевернулась на живот и уткнулась носом в муравьиную тропу. Маленькие труженики сновали туда-сюда, тащили хвоинки, крошки, какую-то ерунду. — Они же знают, что они маленькие? Или им всё равно?

— Думаю, им всё равно. У них своя война и свой мир. Мы для них — великаны, которые иногда приходят.

Ярина засмеялась и осторожно, кончиком пальца, переставила сухую травинку с пути муравья.

— Пусть не мучается, — пояснила она.

Лилу, дремавшая у меня на животе, приоткрыла глаз, посмотрела на эту сцену и снова зажмурилась.

Вечер опустился на нас тихо, как занавес после долгого представления. Мы сидели за большим столом, и весь наш лесной улов был разложен на холстине — аккуратными горками, пучками, россыпями. Зверобой тянуло медовой горечью, мята холодила воздух, а от ромашки, казалось, исходило ровное, тёплое свечение, словно она впитала в себя весь ушедший день.

Ярина разложила свои сокровища отдельно. У неё была своя система: зелёные травинки к зелёным, цветки к цветкам, а корешки вообще лежали по росту — от самых маленьких до великанов. Лилу сидела рядом и строго следила, чтобы ни одна сухая былинка не сбежала со своего места. Бакс дышал под столом, изредка вздыхая во сне, и его чёрный нос подёргивался — видимо, ему снилось, как он снова гоняет наглых белок.

— Ну что ж, — я обвела взглядом наше богатство. — Завтра с утра закатаем рукава. Кремы, мази, настойки — зимой всё пригодится.

Ярина подняла на меня серьёзные глаза и кивнула. Она уже знала цену этим запасам. Знала, что зима в Рубежье длинная, что болезни не спрашивают, когда приходить, и что банка хорошего бальзама может стоить дороже золотой монеты.

— А можно мне свою баночку сделать? — спросила она тихо. — Для себя. Чтобы… ну, просто.

— Можно, — ответила я. — Даже нужно.

Лилу довольно фыркнула и принялась вылизывать лапку — дескать, разумно, хозяйка, правильно воспитываешь молодёжь.

Бакс во сне мявкнул и засучил лапами. Наверное, догнал-таки ту наглую белку.

Я перебирала пучок тысячелистника и думала о том, как странно устроена жизнь.

— Лея, — Ярина зевнула, прикрывая рот ладошкой. — А зимой мы тоже в лес пойдём?

— Если будет нужно — пойдём. Но лучше запастись сейчас, чтобы зимой сидеть у печки и пить чай с малиной.

— С мёдом, — поправила она.

— С мёдом, — согласилась я. — И вареньем.

Она улыбнулась, потянулась и, пошла умываться. Лилу соскочила со стула и побежала следом.

Я осталась одна среди трав, в тёплом свете масляной лампы, под размеренное посапывание Бакса. Стол, заваленный нашим лесным богатством, казался алтарём. Жертвенником тихой, домашней магии, которую никто не видит, но которая, может быть, и есть самая настоящая. На столе ждали завтрашнего утра стопки чистой тары, ступка и воск. За окном шептался Вечнозелёный лес — вернее, то, что от него осталось, маленький островок моей радости. Шептал, напоминая: он рядом, он дышит и ждёт.

Я потянулась и подумала: зимой и правда всё пригодится.

Глава 31

Весь день мы с Яриной и маленькой розовой помощницей Лилу толкли, резали, парили, варили, смешивали, настаивали, отцеживали и снова смешивали. Травы, воск, соки, смолы, корни и даже кое-что посерьёзнее — всё это кочевало из ступки в котелок, из котелка в сито, а оттуда — в терпеливо выстроившиеся на подоконнике баночки, пузырьки и плоские флакончики.

Лилу к вечеру стала ярко красно-розовой от ягодного сока и глубоко философски относилась к тому факту, что отмываться всё равно придётся. Бакс, нанюхавшись паров настойки «Крепкие спицы», спал под столом с выражением полного блаженства на морде — видимо, видел сны, где кости у него железные, а враги — хлипкие.

Я же чувствовала себя настоящей ведьмой из сказки. Особенно когда на огне неспешно булькали сразу три котелка разного калибра, источая пар цвета слоновой кости, болотного тумана и закатной меди.

Вот что у нас в итоге вышло:

**Зов Тетивы (Vocatus Nervi)

Золотисто-янтарная настойка на зерновом спирте. Окопник, арника и смола эластичных деревьев долго нашептывали друг другу свои секреты в тёмном шкафу, пока не слились в единую, тягучую силу.

Втирается в уставшие руки, плечи, спину.

**Крепкие Спицы (Radii Firmi)

Густая, рубиновая настойка на ягодном вине, в которой плавают крошечные искорки — коры дуба, усмирённые дягилем и боярышником. На вид — как жидкий гранат, на вкус — горьковатая ягода с металлическим послевкусием.

Принимать по нескольку капель в воде или чае. Кости крепнут, суставы перестают ныть на сырость.

**Медвяные Ладони (Palmae Mellitae)

Самая скромная, но самая ходовая мазь. Жёлтая, как майский воск, пахнет мёдом, ромашкой и чем-то уютным, почти съедобным. Основа — гусиный жир, мед, воск и отвар подорожника.

Заживляет царапины, трещины, укусы и прочие мелкие пакости, которые подбрасывает жизнь. Смягчает огрубевшую кожу и дезинфицирует.

**Око Точности (Oculus Precisionis)

Совершенно прозрачная настойка в крошечном флаконе с пипеткой. Слёзы, собранные на рассвете с листьев серебряного папоротника, туман, что спускается с гор только в ночь полнолуния, и три капли тишины, добытой в самом сердце Вечнозелёного леса. Жидкость настолько чистая, что её почти не видно — только холодок на кончике пипетки. Закапал по капле в каждый глаз — и мир проявляет резкость, словно настраиваемый механизм.

**Пыль Глубин (Pulvis Profundorum)

Сухой порошок цвета мокрого шифера. Смесь угля, хвоща и серы в безопасной, но действенной пропорции. Пачкает всё, к чему прикасается, но делает это с чувством собственного достоинства.

Присыпается на мокнущие раны, опрелости или просто в обувь, если ноги устали потеть. Впитывает влагу, глушит грибок.

**Костоправный Бальзам (Os Rectificans Unguentum)

Плотная, серовато-белая мазь с блёстками — измельчёнными костями целебных рыб. Пахнет минералами, океаном и чем-то древним, как земная кора.

Втирается в место перелома или трещины. Ускоряет срастание, улучшает кровоток.

**Угасающий Вздох Тумана (Susurrus Evanescens Nebulae)

Полупрозрачная, белесая мазь, похожая на утренний туман, который случайно загустел и забыл рассеяться. Сделана из конденсата, собранного над целебным болотцем, и экстракта цветов, что закрывают лепестки на день.

Наносится на горло и грудь. Облегчает дыхание при астме, спазмах, тяжёлом кашле. Расширяет бронхи.

Самое удивительное: почти всё, кроме трав, мы нашли на чердаке. Стояли себе тихо в углу, припорошённые пылью, будто ждали именно этого дня. Кто и когда их здесь оставил — боги ведают. Может, прежняя хозяйка?

Пузырьки, мешочки, коробочки с выцветшими этикетками. Я брала их в руки, читала названия — и пальцы сами понимали меру, глаза — нужный цвет настоя, нос — тот самый миг...Я не училась этому здесь. Я просто... знала. К закату мы закончили. Я сидела на табурете, обводя взглядом армию пузырьков, выстроившихся на подоконнике, все аккуратно подписаны, для чего и от чего.

Ярина, перепачканная воском и чем-то зелёным, стояла у стола и держала в руках свою собственную, личную баночку. Маленькую, с крышечкой, завязанной холстинкой. На этикетке её корявым, но старательным почерком было выведено: «Мазь Ярины. Для царапок».