Дитя двух лун

— Лея, — спросила она, не оборачиваясь. — А у настоящих ведьм всегда так много посуды?

— У настоящих ведьм, — ответила я, посмеиваясь, — посуды никогда не бывает достаточно. Это первый признак профессионализма.

Она кивнула и очень аккуратно поставила свою баночку на самую почётную полку. Между моими.

Я смотрела на неё, на спящих зверей, на остывающие котелки и думала: вот оно, колдовство. Не в том, чтобы превращать свинец в золото. А в том, чтобы превращать пустой дом — в полный. Чужих детей — в своих. А горькие травы — в лекарство, которое пахнет мёдом и почему-то домом.

Глава 32

Утром, перебрав и упаковав все наши вчерашние сокровища — баночки к баночкам, пузырьки к пузырькам, — я собралась в селение. Хотелось снова повидать Вереславу, посидеть с ней на завалинке, послушать её неторопливые рассказы. Да и Анфису проведать надо было: всё ли у неё ладно, не прихворнула ли, не нужна ли какая помощь.

Лилу, едва заслышав сборы, деловито отставила недогрызенный сухарик и направилась к котомке. Она вообще в последнее время взяла на себя обязанности главного гардеробмейстера и относилась к этой роли с такой серьёзностью, будто от выбора платка зависела судьба.

Котомка приветственно вздохнула, впуская розовую разбойницу. Возни на этот раз было меньше обычного — Лилу явно знала, что ищет. Первым появился платок.

Она вытянула его аккуратно, за краешек, и разложила на лавке с таким видом, с каким художник демонстрирует законченный этюд. Мятный. Невесомый, мягкий, будто сплетённый из утренней дымки над лесным ручьём. Края оторочены тончайшим кружевом — не режущим глаз, не крикливым, а таким, что хочется провести пальцем и удивиться, как вообще можно сплести такое из простых ниток.

— Хорошо, — кивнула я. — В самый раз.

Лилу довольно дёрнула ухом и нырнула снова.

Дальше полетели широкие штаны. С завязками внизу штанин, на щиколотках. Я едва успела их поймать. Тёмно-сливовые, почти переходящие в черноту на складках, с крупными, вместительными карманами на коленях и бёдрах. Карманы — это вам не шутка. Настоящий карман должен вмещать и горсть сушёного зверобоя, и случайно найденную шишку, которую потом непременно куда-нибудь пристроишь. Здесь поместится.

Туника вынырнула следом и легла поверх стопки аккуратным прямоугольником. Иссиня-чёрная, глубокого, насыщенного цвета воронова крыла. Длинный рукав, закрытое горло спереди на маленьких круглых пуговках, разрезы по бокам — чтобы не стесняла движений, когда тянешься за верхней веткой или наклоняешься над ручьём. Декольте никакого. Лилу в вопросах скромности стала строга.

И наконец — ботинки.

Высокие, с частой шнуровкой на пять пальцев выше щиколотки, из мягкой, но прочной тёмно-синей кожи. Цвета глубоких сумерек. Подошва — с хитрым протектором, чтобы не скользить на мокрых корнях.

Я оделась молча, с чувством глубокого уважения к маленькому розовому стилисту.

Штаны сели по ноге — мягко, будто их шили на меня, хоть я и знать не знала об их существовании полчаса назад. Туника застегнулась на все пуговки без единого усилия, воротник лёг ровно, рукава обняли запястья. Ботинки приняли ступни, как старые знакомые, которым не нужно лишних слов.

Я подошла к зеркалу

Волосы — тяжёлая, густая волна цвета серебра, с той особенной, текучей тяжестью, которая бывает только у эльфийской пряди, — я собирала в узел молча, привычно, пальцы сами находили нужный захват. Скрутила в тугой жгут, уложила кольцом на затылке. Заколка — простая, костяная, с вытертым до гладкости гребнем — вошла в узел коротко и точно, как стрела в мишень. Поверх — лента, узкая, тёмно-синяя, в тон ботинкам. Я обернула её вокруг узла дважды, завязала глухой узелок, концы спрятала в складки. Чтобы не мешали.

Лилу с подоконника наблюдала за процессом с выражением строгого искусствоведа. Кажется, одобрила.

Платок лёг поверх — мятный, невесомый, с кружевом по краю. Я оправила его, пригладила у висков, убедилась, что ни одна прядь не выбивается. Ни одного серебряного намёка. Ни одного заострённого кончика.

Из стекла на меня смотрела молодая красивая ведьма. Мда, ведьма вам это не эльф.

Первый мой пациент сегодня — кошка.

Я только вошла в село, только вдохнула знакомый запах печного дыма и свежего хлеба, а меня уже ждали. У самой кромки леса, на выходе из тропинки.

Девочка лет семи, в голубеньком сарафане, выцветшем на плечах до белизны. Лицо бледное, а веснушки — яркие, густые, будто их кистью рассыпали по щекам и переносице. Рядом мальчишка, такой похожий, что сомнений нет — брат. Лет пяти, не больше.

Они поклонились. Оба. В пояс.

— Хозяюшка, помоги.

У мальчика голос дрожит, и слёзы уже бегут по щекам, он их не вытирает — размазывает кулаком по лицу, и веснушки становятся ещё ярче. Девочка молчит, только губу закусила так, что побелела. В руках у неё корзина, старая, ивовая, прикрытая холстиной. Из-под холстины — тонкое, жалобное:

Мя-а-ав…

Я опускаюсь на колени прямо в траву, прямо в утреннюю росу. Ботинкам «тёмно-синяя ночь» это не повредит, а кошке медлить нельзя.

— Что с ней?

Девочка выдыхает — будто только сейчас позволила себе поверить, что помощь придёт.

— Мама говорит, родить не может. Она молоденькая, первый раз… — голос срывается. — Помоги, Хозяюшка. Она же плачет. Мы тоже плачем.

Я откидываю холстину.

Кошка — совсем юная, ещё почти котёнок, серо-полосатая, с белым передником и лапками. Глаза огромные, зелёные, расширенные от боли и страха. Она смотрит на меня, и в этом взгляде нет дикости — только мольба. Я кладу ладонь ей на вздрагивающий бок. И закрываю глаза.

Под пальцами — мелкая, частая дрожь. Живот тугой, напряжённый, и внутри него — маленькая, застрявшая между мирами жизнь. Я слышу её не ушами, не магией даже — кожей. Кровь говорит с кровью.

Кошка — не эльф, не человек. Она просто живое, которое мучается. И я могу ей помочь.

— Тихо, — шепчу я. — Тихо, красавица.

Я осторожно достаю кошку из корзины, опускаю на траву — мягко, чтобы не испугать, не причинить лишней боли. Одной рукой глажу её по голове, провожу по напряжённой спинке, шепчу что-то бессмысленное и ласковое. Другую кладу на вздрагивающий, тугой живот.

Заговор рождается сам. Он просто всплывает откуда-то изнутри, тёплой волной поднимается от пальцев к губам:

Летуриэль самаэль оскариен…

Та’кеима туэр ан’дар…

Пусть найдёт дорогу тот, кто уже стучится…

Пусть увидит свет тот, кто сейчас родится…

Я не знаю этих слов. Но они знают меня. Кошка замирает на миг, смотрит куда-то сквозь меня огромными зелёными глазами — и послушно, доверчиво тужится.

Мокрый, скользкий комочек выскальзывает в мою ладонь.

Он крошечный. Глаза зажмурены, розовый язычок высунут, тонкий, как ниточка, хвостик дрожит. Он ещё не знает, что родился, — только открывает рот в беззвучном ещё крике.

А потом выдыхает.

— Мя…

Тихо, удивлённо, будто спрашивает: это я?

Я кладу его рядом с матерью. Она тут же поворачивает голову, тянется носом к этому пахнущему жизнью чуду, и начинается главное колдовство — долгое, шершавое, измученно-счастливое вылизывание.

— Живой, — шепчет девочка в голубом сарафане.

— Живая, — поправляю я тихо.

Но смотрю на котёнка.

Глава 33

Мы с Вереславой сидим на завалинке у её дома, под тенью двух берёз. Я старательно вывожу в блокноте рецепт — решила, что с Яриной мы справимся и сможем печь хлеб сами. Без магии. Без котомки. Без чудес. Просто хлеб.

— Так… мука белая и ржаная. Стакан ржаной, белой — полтора, почти два

Я поднимаю голову, щурясь сквозь солнечное кружево листвы.

— Ага, записала. Дальше что?

Вереслава глядит на меня поверх очков — с той особенной, тёплой хитринкой, которая появляется у старых женщин, когда молодые задают слишком много вопросов.

— А если нет ржаной? — не унимаюсь я. — Просто с белой получится?

— Конечно получится, Лея. — Она прикрывает глаза, будто говорит о чём-то само собой разумеющемся. — Только белый хлеб будет. А ты спросила рецепт тёмного.

Я делаю круглые глаза и послушно дописываю на полях крупными буквами:

«БЕЛЫЙ — ОТДЕЛЬНО, СПРОСИТЬ ПОТОМ»

— Хорошо, запомню. — Я кусаю губу, разглядывая свои записи. — Надо Ярину к кому-нибудь прислать, поучиться этому мастерству. Девочка вырастет — пригодится. Не век же ей у меня сидеть…

Я осекаюсь. Вереслава молчит, но молчит как-то по-особенному — понимающе, без лишних слов.

— Вода, — говорит она ровно. — Два стакана. Но не полных — смотреть на густоту.

— Не полных, смотреть на густоту, — бормочу я, скрипя ручкой. В блокноте расползается буквы, так как писать на коленке не очень-то удобно, но я решаю, что это придаёт рецепту достоверности.

— Соль — одна чайная ложка. Сахар. Дрожжи.

Я отрываю взгляд от блокнота и смотрю на Вереславу с тихим ужасом человека, который только что осознал масштаб катастрофы.

— Нет. Вереслава. — Я закрываю свой большой блокнот — тяжёлый, в кожаном переплёте, с затертыми до мягкости углами. Страницы в нём пёстрые. Я назвала его гримуаром. Сначала в шутку. Потом привыкла, и припечатываю её ладонью. — Это надо не записывать. Это надо смотреть. И нюхать. И щупать. А то мы с Яриной такого накашеварим — всю печь разнесёт, а соседи решат, что у меня новый вид боевого зелья.

Вереслава смеётся. Тем своим тихим, дребезжащим смешком, от которого морщинки у глаз собираются такими густыми лучиками, что кажется — сейчас посыплются на колени, как сухие листья.

— Вместе с ней и приходите — говорит она, отсмеявшись. — Уже завтра. К Дарье. Она у нас на хлеб мастерица, любая корочка под её руками песней поёт.

Я выдыхаю с облегчением.

— А то как говорится…

Вереслава поднимает палец, готовясь изречь мудрость.

Я перебиваю, торжественно выводя рукой в воздухе:

— Не тяни кота за хвост, а то ходить будет мимо горшка.

Она замирает. Смотрит на меня. Потом медленно качает головой, и по лицу её разливается такое светлое, такое беззащитное веселье, что мне становится тепло даже без солнца.

— Ох, Лея… — Она утирает платком уголок глаза. — Грамотейка ты. Кто ж тебя такую учил-то?

— Сама училась, — пожимаю плечом. — У меня учитель строгий. Лилу. Если шутка плоская — она в меня сухарём кидается.

Вереслава снова смеётся, и берёзы над нами согласно шелестят.

Под берёзами тихо. Солнечно. Пахнет свежеиспечённым хлебом — правда, не нашим, чужим, но это ничего. Завтра будет наш. И жизнь кажется почти обыкновенной. Почти.

Тишину внезапно разорвал пронзительный свист и крик с улицы: «Орки идут! Орки!» Меня будто током ударило. Орки… Воинственный народ. Ещё мгновение назад здесь пахло хлебом и покоем — а теперь сердце колотится где-то в горле: неужели нападение?

Глава 34

«Пошли, Леюшка, встречать бойцов!» – позвала Вереслава, уже хватая меня за рукав и торопливо направляя к выходу. – «Воины с похода возвращаются. Помощь наша может понадобиться, особенно если раненые есть.»

«У нас… орки живут?» – спросила я, едва поспевая за ее быстрым шагом, все еще не веря услышанному.

«Да нет, дорога через нас идет, – пояснила она на ходу. – Вот и останавливаются на окраине, отдохнуть. От нас до ихнего селения по дороге еще несколько часов пути. Переночуют, приведут себя в порядок – и домой. Бежим скорее!»

Мы вышли на окраину села вслед за остальными сельчанами – туда, где у самой реки раскинулся лагерем оркское войско. Зрелище захватило дух: могучие воины, подобные живым скалам, расположились на берегу. Каждый возвышался без малого на два метра, их плечи были широкие, а мускулы играли под темной кожей оттенков землистой серости до болотной зелени. Но в этой мощи чувствовалась удивительная, хищная стройность — длинные ноги, узкие бедра, перехваченные поясами, и лица, которые, если бы не клыки, можно было бы назвать красивыми даже по эльфийским меркам. Многие тела были испещрены шрамами.

Их лица казались высеченными из камня: тяжелые надбровные дуги нависали над миндалевидными глазами, полными угрюмой сосредоточенности или усталой настороженности. Массивные челюсти с выдающимися вперед острыми клыками придавали облику первобытную мощь. Темные волосы, заплетенные в тугие боевые косы или собранные в высокие хвосты, подчеркивали суровую практичность.

Лагерь кипел размеренной деятельностью: одни воины распрягали усталых коней и подводили их к водопою, другие перебирали содержимое походных котомок, третьи, с лязгом и стуком, сбрасывали тяжелые доспехи, давая телу передышку. Воздух гудел от их низких гортанных перекличек и ржания коней.

Вдруг рядом с нами раздался хриплый, похожий на рык голос, обращенный к Вереславе:

«Вереслава!» – прогрохотал орк, его глаза, полные тревоги, сверкнули в нашу сторону. Молодой, с зеленой кожей, с клыками изо рта, скулы высокие, резко очерченные, подбородок массивный, лоб высокий и широкий, нос прямой, с легкой горбинкой посередине, брови густые, смоляные, как и волосы, тяжелой дугой нависавшие над глазами. Уши заостренные кверху грубые, умеренно миндалевидный разрез глаз, большой шрам через всю щеку с правой стороны – «Помощь твоя нужна. Хороший друг мой... при смерти. Знаю, не помочь ему, но...» Голос воина дрогнул, обнажая горечь. «Хотя бы чтобы до дому продержался. Мать пусть ему глаза сама закроет. Должна».

Мы с Вереславой рванулись следом за грозным орком. Его смоляные волосы, собранные в высокий хвост, развевались на ветру, как боевое знамя, а длинные ноги покрывали расстояние такими быстрыми, размашистыми шагами, что нам приходилось почти бежать, чтобы не отстать.

Он привел нас к запряженной в повозку лошади. Не тратя слов, воин резким движением сорвал наброшенную поверх груза грубую шкуру, обнажая то, что пряталось под ней.

Дыхание перехватило. На носилках лежал орк. Его мускулистое тело было измучено, но ужаснее всего была зияющая рана, рассекавшая живот от ребер до таза. Края рваные, внутренности пульсировали влажным, зловещим блеском под скупым светом дня. Запах крови и гниения ударил в нос.

«Вереслава!» – голос орка, обращавшегося к ней, был уже не рыком, а сдавленной мольбой. Он буквально согнулся пополам, стараясь уровнять свои горящие отчаянием глаза с ее мудрым, спокойным взглядом. Наши головы едва достигали его мощной грудной клетки. «Сделай что-нибудь… Хоть что-нибудь…» – прошептал он, и в этом шепоте дрожала вся его ярость, обращенная теперь против собственного бессилия.

«Не помощник я тут, Горх, уже поздно», – произнесла она устало, прикрыв глаза рукой «Он уже в Стожъ за мостом».

Понимая, что у парня остались считанные мгновения, я резко повернулась к Вереславе: «Промыть рану, уложить все обратно – сможешь?»

«Могу, Хозяюшка, – кивнула она, но в ее глазах читался ужас. – Неужто собралась за ним идти?»

«Хочу попробовать. А вдруг получится?» – мои глаза встретились со взглядом орка, приведшего нас. «Так, уважаемый! Чистые тряпки есть? Нет – у жителей просите! Воды горячей! Чай с травами. Держите горячий наготове! Огни вокруг разводите – и побольше! Вереслава, командуй тут, пока я туда пойду!»

«Ох, Леюшка, он далеко уже ушел! Не ходи, пропадешь! Туда, где тени гуще, — назад дороги не будет– запричитала старушка.

Орк не до конца понимающе смотрел на нас, но его рык: «Зажечь костры! Воду!» – заставил всех метнуться. Вода закипела, костры вспыхнули жарким кольцом, от жары мгновенно выступил пот. Вереслава, стиснув зубы, уже осторожно промывала внутренности парня, готовясь укладывать их на место.

«Пора», – сказала я, чувствуя ледяное дуновение от неподвижного тела.

Глава 35

«Как воина зовут?»

«Даррг», – прозвучало в ответ.

Я опустилась рядом с парнем, которого уложили на шкуры в тени повозки. Положила ладони на его мощную, холодную грудь. Закрыла глаза... Запела.

Я шла по знакомому холодному мосту, впереди воина не было даже видно, значит ушел уже далеко.

Рравайя... Рравайя...

Отступи-и-и ты от него!..

Не увлекай в Чёрный Поток,

Где Тлен холодный сторожит!

Дыхание рвалось из груди, ноги горели от усталости и ледяных уколов синих цветов. Тень леса уже поглотила его широкую спину. "Стой!" – хотелось крикнуть, но воздуха не хватало. Только бежать. Бежать, как загнанная лань, сквозь хрустально-холодное поле, каждое прикосновение синих лепестков – словно игла льда в кожу.

Не время спать в земле сырой!

Его семья зовёт: ЖИВО-О-ОЙ!

Он уже исчез в чаще, колючие ветви, цепкие и злые, рвали ткань моей туники, царапали кожу под ней, цеплялись за штаны. Я не чувствовала боли – только ужас опоздать. Продиралась вперед, отталкивая колючки. И вот он. Всего в двух шагах. Шел медленно, пошатываясь, будто в трансе, пробираясь сквозь заросли. Я рванулась, протянула руку сквозь колючие ветви и схватила его за мощное плечо сквозь грубую ткань рубахи.

Его КРОВЬ ещё горяча!

Рравайя! ОТПУСТИ КЛЮКУ СВОЮ!

Отступи, хлад! Растворись, тень!

Его плечо, не просто холодок. Леденящая, пронизывающая до костей стужа, как прикосновение к вечному льду. Я дернула его к себе со всей силы. Он обернулся.

Слушай, Даррг!

Лицо... глаза... губы. Все было мертвенно-белым, как мрамор. Взгляд – пустой, стеклянный, устремленный в какую-то нездешнюю даль. И этот холод.... Пальцы тут же свело ледяной судорогой, будто я схватила голой рукой железо… леденящее.

Ты слышишь бой сердца своего?

Оно бьётся... как БАРАБАН БОЕВОЙ!

Не думая, действуя на инстинкте, я выдернула из волос прочную ленту — одной рукой, потому что другая всё ещё вцеплялась в его плечо, немея от холода. Волосы рассыпались по плечам, заколка упала в траву. Быстро, дрожащими от холода и спешки пальцами, обмотала ленту вокруг его запястья и своего, туго затянула узел. Связь. Физическая, зримая.

ВЕРНИСЬ!.. к ДЫМУ костра шаманского!

ВЕРНИСЬ!.. к РЫКУ братьев РОДА!

ВЕРНИСЬ!.. где ТОТЕМЫ стерегут!

ВЕРНИСЬ!.. где КРОВЬ ТВОЯ ДЕРЖИ-И-ИТ ДУХ!

Земля-Мать... Кости гор... зовут!

КРОВЬ ОТ КРОВИ – НЕ РАЗЛУЧАТ!

Даррг

Открой ОЧИ! ВДОХНИ ГЛУБОКО!

Травы горьки... Дым в глаза щиплет...

МОЯ РУКА ТЕБЯ ДЕРЖИ-И-ИТ!

ВОЗВРАЩАЙСЯ!.. В СТАН !.. ДОМОЙ!..

Первое, что я почувствовала — запах дыма, пота, трав. Потом увидела грубую кожу повозки над головой. Потом — лицо Вереславы...покрытое потом и кровью, ее глаза, широкие от страха и надежды. И огромного орка-воина, Горха того, что привел нас, стоявшего на коленях рядом, его взгляд был прикован не ко мне, а к...

Я повернула голову. Мои руки все еще лежали на мощной, обнаженной груди молодого орка. Под ладонью... под ладонью... под ладонью что-то дрогнуло. Слабый, едва уловимый толчок. Потом – пауза. Бесконечная. И еще один. Сильнее. Тук. Тук. Тук. Как барабан боевой, зовущий домой.

"Дыши..." – прошептала я, не отрывая рук, чувствуя, как под пальцами начинает разгораться слабый, но несомненный огонек жизни. "Дыши, Даррг. Вернулся..."

Я прижала щеку к его все еще прохладной, но уже не ледяной коже, слушая, как под ней, преодолевая немыслимую преграду, начинает биться огромное, уставшее сердце. Тук. Тук. Тук. Как барабан боевой, зовущий домой.

Глава 36

«Ах, бесстыдница!» – прозвучал чуть насмешливый, ворчливый голос Вереславы. «Парню ж жениться придётся, ты при всех так к нему прильнула!»

Я вздрогнула всем телом, как от удара током. Рванулась вверх – и голова со всего размаху гулко стукнулась о грубый деревянный край повозки. Ноги подкосились, и я рухнула обратно, всем весом, на мощную, но все еще прохладную грудь Даррга. Воздух с хрипом вырвался из его легких.

«Да что ж ты, Леюшка! Ох!» – завопила Вереслава, ее голос сразу же полный раскаяния и тревоги. «Вот я старая дура! Пошутила я, девочка, пошутила! Глупости болтаю! Тебе до брачного-то возраста еще года три! Раньше 20 лет никто замуж не возьмет, не переживай ты так!» Она торопливо засуетилась рядом.

Еле слышно, еще дрожа от холода и удара, я медленно сползла с груди Даррга и опустилась на шкуры рядом с ним, прислонившись спиной к колесу повозки. Голова гудела, тело ломило. «Пить...» – выдохнула я, с трудом разжимая закоченевшие от холода губы. – «Хочу... И... холодно... очень...» Мелкая дрожь пробежала по плечам и спине.

Орки вокруг мгновенно зашевелились. Кто-то накинул на мои дрожащие плечи тяжелую, теплую шкуру, отгоняя ледяную дрожь. Другой осторожно вложил в мои закоченевшие пальцы деревянную кружку, полную обжигающе-горячего травяного чая. Аромат щипал ноздри знакомой горчинкой. Я пила маленькими глотками, чувствуя, как живительное тепло растекается изнутри. Сознание прояснялось, мир становился устойчивее.

Рядом, на шкурах, Даррг дышал уже глубже и ровнее, погруженный в целительный сон. Мои собственные растрепанные волосы, выбившиеся из-под шкуры, разметались по спине и шее, платок сполз. Кончики их назойливо щекотали кожу у ворота, пытаясь заползти под одежду. Было неприятно — и тревожно: платок сполз, а уши... уши могли выдать то, что я так тщательно прятала.

Мой взгляд упал на его мощное запястье. Там все еще была лента – та самая, шелковая нить, что связывала нас в мире теней. Я медленно потянулась к ней, пальцы все еще плохо слушались, движения неточными. С трудом распутала узел, освободила полоску ткани. Попыталась собрать ей беспорядочные пряди, но дрожащие руки отказывались сотрудничать, заколка так и осталась там…

И вдруг – из-за моей спины протянулись две огромные, покрытые шрамами руки. Мощные ладони с грубыми пальцами аккуратно, почти невесомо, вытащили из моих пальцев шелковую ленту. Кто-то большой и сильный тихо опустился на корточки позади меня. Я замерла, чувствуя легкое прикосновение пальцев к волосам. Сначала неуверенно, потом все увереннее, огромные пальцы ловко разделяли пряди, собирали растрепанную массу и начали заплетать мою длинную косу – медленно, тщательно, с неожиданной для таких рук нежностью. Тишина вокруг повисла густая, нарушаемая только потрескиванием костров и ровным дыханием спящего Даррга. Вновь повязала на голове сползший платок.

«Лея, доченька,» – тихим, усталым голосом произнесла Вереслава, бережно приобнимая меня за плечи. – «Домой пора. Твои там извелись уже, поди. Воины отдохнут – и дальше к своим жилищам путь держать станут. Теперь Даррг...» Она кивнула в сторону спящего великана, чье дыхание было ровным и глубоким. – «...не только до матери добредет, но, глядишь, и семьей крепкой обзаведется. Пошли, родная.»

Я вздохнула полной грудью, чувствуя, как горячий чай действительно вернул часть сил, прогнал последние иглы холода. Опираясь рукой о шершавое дерево повозки, медленно поднялась.

Повернулась к кругу воинов. Их напряженные, усталые лица в свете костров смотрели на меня с немым вопросом и глубоким, почти непривычным для орков уважением.

«Спасибо,» – сказала я громко и четко, стараясь встретиться взглядом с каждым. – «Всем. Кто верил. Кто костры жёг. Кто воду кипятил. Кто просто... стоял рядом. Без вашей силы, без вашего огня... без вашей веры...» Я перевела взгляд на спокойное лицо Даррга. – «...у нас бы ничего не получилось. Спасибо.»

Орки – суровые воины – молча кивали, сжимали кулаки у груди в знак уважения, их обычно колючие взгляды смягчились.

Я замерла на мгновение.

Вереслава легко подтолкнула меня в спину. «Иди, солнышко, иди» – прошептала она, и ее голос дрогнул.

Глава 37

Прошло несколько дней.

Мужики из села, взялись за дело: старую крышу над моей головой сняли и аккуратно перекрыли новой, крепкой дранкой. Крыльцо, что скрипело и шаталось, перебрали. Стены дома, прежде пропускавшие осенние сквозняки, тщательно утеплили мхом и паклей. Новые, плотные ставни заменили ветхие, надежно закрывая окна на ночь. Тяжелая, дубовая дверь с крепким засовом встала на входе, давая чувство настоящей защищенности. Банька на задворках, ожила: подлатали сруб, переложили прогнившие венцы, настелили новые полки.

Двор преобразился: выкошена буйная трава. Столб колодца, покосившийся от времени, аккуратно переложили и укрепили. Теперь ведро ходит плавно, без скрежета. Для Ярины привезли и собрали еще одну крепкую деревянную кровать – теперь не придется ей спать на лавке.

Женщины не отставали: в каждую комнату и в узкий коридорчик появились красивые, толстые, ручной работы половики. Яркие, с узорами. А на все окна – светлые, нарядные занавески, мягко рассеивающие солнечный свет. Запах свежего теса и смолы витал в воздухе.

Вечерело. Я сидела на крыльце, держа в ладонях кружку с еще горячим морсом. Удовольствие от тишины нарушил шорох в кустах и отрывистое ржание лошади. Я вскочила. «Баакс», – шепнула я, насторожившись, – «Там кто-то есть. Сельчане приходят с другой стороны». Ветки тревожно затрещали, и на полянку перед домом, вышли орки. Я инстинктивно присела на корточки. Бакс, впервые увидевший таких гостей, выгнул спину дугой и зашипел, шерсть дыбом.