Дитя двух лун

Пока вода набирала силу, в глиняной миске я растёрла мёд с горсточкой сушёной мяты. Мёд был тёмный, прошлогодний, с лёгкой горчинкой, такой лучше всего раскрывается в горячем, но кипятка не терпит. Когда пряный отвар настоялся, я сняла котелок с огня, дала ему чуть остыть, а потом тонкой струёй влила мёд, всё время помешивая. Жидкость потемнела, стала густой, почти непрозрачной, и по дому поплыл новый запах, густой, пряный, обволакивающий.

— А можно я? — Ярина уже стояла рядом, заглядывая в котелок.

Я протянула ей ложку. Она осторожно размешала сбитень, потом поднесла ложку к губам, подула и попробовала.

—М-м-м — протянула она, жмурясь. — Как… как зима, только добрая. И чуть-чуть — дымок. Откуда?

— Мёд — ответила я. — Тёмный мёд всегда так пахнет. Как будто рядом кто-то печку топил.

Ярина кивнула и снова заглянула в котелок, вдыхая аромат. Бакс, до этого лежавший на лавке, приоткрыл один глаз и принюхался.

— С мятой — сказал он с таким видом, будто делал одолжение, соглашаясь попробовать. — Я одобряю.

Лилу, пристроившаяся у печки, дёрнула носом и чихнула, видимо, для неё запах был слишком пряным, но обижаться она не собиралась.

Котелок отправился на самый край печи, не в жар, а в ровное, уютное тепло, чтобы сбитень томился, набирал силу. Как зелье. Как вечер. Как ожидание, которое не тяготит, а согревает.

Мы сидели за столом, когда сбитень наконец поспел. Я разлила его в кружки, в те самые, новые, что купили в Камнеграде. В кружку Ярине добавила дольку лимонной цедры, ей нравилась кислинка. В свою, просто так, чистый. Баксу, маленькое блюдце, остывшее. Лилу, ложку в отдельной плошке. Волки пили с больших блюдец.

— Осторожно — сказала я. — Горячий.

Ярина пригубила, обожглась, замахала руками, потом сделала маленький глоток и замерла.

— Мам — сказала она. — Это… вкусно. Пряно. Тёпло.

Я улыбнулась.

Бакс, который уже вылакал своё блюдце и теперь сидел с видом, что ему, в общем-то, всё равно, изрёк:

— Напиток достойный. Мёд чувствуется, пряности не перебивают. Можно повторять.

— Ты просто хочешь добавки — заметила Ярина.

— Я просто высказываю экспертное мнение, — парировал Бакс. — Добавки, если предлагаете, не откажусь.

Мы сидели у печи, пили сбитень, смотрели, как за окном кружит снег. Лилу уснула прямо на столе, уткнувшись носом в пустую плошку. Бакс, получивший второе блюдце, теперь делал вид, что его это совершенно не касается.

Глава 59

Торговка пришла уже к вечеру. Взрослая, уставшая женщина. Войдя в дом, она сняла верхнюю одежду и платок, и потихоньку прошла к креслу, на которое я ей показала. Тяжело, как человек, который боится расплескать себя, не уронить то хрупкое равновесие, что позволяет держаться на ногах, когда всё внутри давно просит сесть и не вставать.

Она опустилась на стул медленно, осторожно, будто под ней был не прочный деревянный каркас, а тонкий лёд, готовый треснуть от любого резкого движения. Пальцы её, покрасневшие от утреннего холода, всё ещё сжимали край платка, который она положила на колени, нервно, мелкими складками. В лице — ни кровинки, только усталость, глубокая, засевшая под глазами синими тенями, да складка у губ, которую не разгладить и тёплым чаем. Она не смотрела по сторонам, не разглядывала уют дома, не улыбалась привычной, вежливой улыбкой гостьи. Просто сидела, выпрямив спину, и ждала.

В доме было тепло, пахло рыбой, сбитнем и печным уютом, но она, казалось, не чувствовала ничего или чувствовала слишком много, чтобы позволить себе расслабиться.

— Я вот тут вроде спину застудила — промолвила она, и голос её был ровным, почти безжизненным, только в конце чуть дрогнул. — Так и тянет. Так и тянет болью.

Я подошла ближе, опустилась на корточки, чтобы оказаться с ней на одном уровне, и начала свою диагностику. Сначала, просто смотрю. Лицо её было бледным, но не той прозрачной, благородной бледностью, что бывает от природы, а тяжёлой, землистой, будто силы уходили не только из мышц, но и из самой кожи. Глаза, потухшие, с красными прожилками, с той особенной, застарелой усталостью, которую не скроешь ни румянами, ни улыбкой. Под нижними веками залегла синева, не та, свежая, от бессонной ночи, а глубокая, какая бывает у людей, которые привыкли не спать, не потому что не могут, а потому что некогда. Губы плотно сжаты, уголки опущены, и между бровей тонкая, глубокая морщина, застывшая в постоянном, привычном напряжении.

Я смотрю на неё и вижу: женщина, которая давно перестала замечать, как болит. Которая научилась не обращать внимания на усталость, на тяжесть, на тупую, ноющую боль, что поселилась в пояснице ещё летом, а к зиме превратилась в хлыст, который бьёт при каждом неловком движении. Она не жаловалась, она констатировала факт. Сказала, что тянет, и замолчала, будто этого было достаточно, будто она уже извинилась за то, что отвлекает меня от дел.

Глаза её, тёмные, с жёлтым ободком вокруг зрачка, смотрели куда-то мимо меня в печь, в огонь, в себя. Я видела в них не боль, а привычку к боли. Не страх, а усталость от того, что страх стал постоянным спутником. Не надежду она давно перестала надеяться на чудо, пришла, потому что сил больше не было терпеть, а делать, надо. Всегда надо.

Я перевела взгляд ниже, на её плечи. Правое было чуть выше левого, так бывает, когда человек долго носит тяжести на одной стороне, когда привыкает сгибаться, когда тело само выбирает, как ему легче выдерживать вес, который не сбросить. Позвоночник под тканью рубахи чуть искривлён, и я почти физически чувствовала, где зажало мышцы, в правом боку, глубоко, у самого края рёбер, там, где боль отдаёт в бедро, заставляя при каждом шаге морщиться и делать вид, что просто устала.

Её руки лежали на коленях, красные, обветренные, с коротко стрижеными ногтями, с трещинками на подушечках пальцев. Руки, которые работают. Которые таскают корзины, отсчитывают сдачу, завязывают платок, утирают слёзы, свои и чужие. Руки, которые не помнят, когда в последний раз отдыхали.

Я положила свои ладони ей на плечи, и она вздрогнула, не от боли, от неожиданности. От того, что кто-то дотронулся до неё не с требованием, не с вопросом, не с просьбой. Просто так. Тихо. Аккуратно. Как будто она, не торговка, принесшая рыбу в аванс, а человек, который заслуживает, чтобы его лечили бережно.

— Сейчас— сказала я тихо. — Сейчас посмотрим. Вы только дышите.

Я начала медленно вести пальцами вдоль позвоночника, чувствуя под кожей, где напряжение перешло в боль, где боль въелась в мышцы, а мышцы закаменели, чтобы не пустить эту боль дальше в спину, в поясницу, в ноги, в каждое движение, которое она ещё могла себе позволить.

Она дышала. Редко, поверхностно, боясь сделать лишний вдох, чтобы не потревожить то, что держалось на честном слове и привычке не жаловаться.

— Не задерживайте — попросила я. — Дышите.

Она выдохнула, глубоко, шумно, с тем особенным, сдавленным звуком, который бывает, когда человек наконец разрешает себе не держаться.

— Дам я вам настойку «Зов Тетивы», — сказала я, доставая с полки пузырёк, в котором плескалось жидкое золото, густое и тёплое, будто кто-то собрал в него последние лучи заката. Свет лампы проходил сквозь стекло, и на ладони женщины легли янтарные блики. — Тут окопник, арника и смола эластичных деревьев, та самая, что течёт по стволам, когда ветер дует с юга. Будете втирать в спину, в плечи, туда, где боль затаилась и не пускает. Она усталость снимет, мышцы расправит, сухожилиям гибкость вернёт.

Женщина взяла пузырёк, поднесла к свету. Янтарная жидкость плеснулась в стекле, и в её глазах на миг отразилось что-то тёплое, почти забытое.

— А это, я поставила на стол баночку, тяжёлую, с шершавой глазурью, как кора старого дуба, «Покой Каменщика». Мазь согревающая. Здесь баранье сало, что копит тепло, толчёный гранит, тот самый, что в горах лежит и помнит, как солнце грело его тысячу лет, и имбирь, чтобы кровь быстрее бежала, застоя не знала. Пахнет камнем и полынью, чуть-чуть дымком.

Я приоткрыла крышку, и комната наполнилась густым, земляным ароматом, не резким, а таким, от которого хочется закрыть глаза и вспомнить что-то очень давнее, почти забытое. Женщина невольно потянула носом, и на её лице мелькнуло что-то похожее на удивление.

— Вечером будете «Зов Тетивы» втирать, — я подвинула пузырёк ближе. — Он усталость снимет, разгонит тяжесть, что за день накопилась. А утром «Покой Каменщика». Он спину согреет, разбудит мышцы, чтобы день не в тягость был. Через три дня приходите, погляжу, как вы, подправлю, если что.

Женщина взяла баночки. Сначала, пузырёк с золотой настойкой, потом, тяжёлую, шершавую баночку. Прижала их к груди, и в этом жесте было что-то от матери, убаюкивающей больного ребёнка. В её глазах, усталых, с синими тенями под ними, затеплилось что-то тёплое, робкое, как первый лучик после долгой ночи. Она не сказала спасибо, только кивнула, быстро, будто боялась, что слова могут спугнуть ту надежду, что поселилась где-то глубоко, под рёбрами, где так долго было пусто и холодно.

Глава 60

Я давно замечаю: ко мне стали приходить молодые девушки. Не с болью в спине или ломотой в суставах, с болью в душе. Они подолгу мнутся на пороге, прячут лица под платками, отводят взгляды в сторону, когда Ярина приветливо открывает дверь. А потом, осмелев, шепчут, глядя в пол: «У меня веснушки… Можно ли их убрать?»

Я не убираю веснушки. Я их люблю. Они, как первый снег на ещё зелёной траве, как искры, что рассыпал кто-то невидимый, когда смеялся. Как россыпь золотого песка на загорелых плечах. Но девушки просят. И я придумываю для них рисовую воду. Называю «Лунный жемчуг» за то, что она делает кожу светлой и нежной, как лунный свет, пробившийся сквозь утренний туман.

Беру горсть риса, белого, круглого, того, что растёт на южных полях, где солнце печёт так, что зёрна наливаются молоком и тяжелеют к осени. Рис шуршит в пальцах, сыплется сухим, лёгким дождём. Насыпаю в глиняную миску, ту самую, что подарила мне Вереслава, светлую, с выцветшими узорами по краю, с трещинкой на донышке. Заливаю водой ключевой, из родника, что бьёт из-под корней старого дуба в новолуние. Вода эта чистая, студёная, пахнет железом, мхом и чем-то очень древним, спящим в земле, тем, что просыпается только в новолуние.

Миску ставлю на подоконник. Луна уже заглядывает в окно, бледная, холодная, любопытная. Я знаю: она любит такие дела. Терпеливые, неторопливые, не терпящие суеты.

— А сколько ждать? — Ярина уже тут как тут, заглядывает мне через плечо, крутится, мешает, то и дело тянет пальцы к миске.

— До утра, — отвечаю я, отодвигая её. — Рисовая вода не любит спешки. И любопытных носов тоже.

— Я не любопытная, я помогающая! — возмущается она, но отходит, правда ненадолго, через минуту уже снова вертится, смотрит, как рис оседает на дно, как вода мутнеет.

Бакс, наблюдающий за всей этой суетой с лавки, приоткрывает один глаз и фыркает. Шерсть у него на боку примята, лапы поджаты, весь он, воплощение оскорблённого достоинства.

— Помогающая. Которая знает, где у риса голова, а где хвост.

— У риса нет головы! — Ярина показывает ему язык.

— Вот именно, — Бакс многозначительно зажмуривается. — Поэтому твоя помощь и не требуется.

Ярина хочет что-то ответить, но Лилу, сидевшая до этого тихо на подоконнике, вдруг свешивается вниз и запускает лапу в миску. Рис всплескивает, вода летит во все стороны. Я едва успеваю схватить миску, Ярина Лилу за шкирку. Сурикат повисает в воздухе, мокрая лапа отряхивается, и капли летят прямо на Бакса.

Кот подскакивает, как ужаленный.

— Это война! — объявляет он, отряхиваясь, и шерсть у него встаёт дыбом.

— Это случайность, — Ярина уже смеётся, прижимая к себе Лилу. — Она просто хотела помочь.

— Помочь рису утонуть — рычит Бакс, но голос у него подозрительно добрый, и он уже не сердится, а только облизывает мокрую лапу и косится на Лилу с деланым негодованием.

Я ставлю миску повыше, туда, где Лилу не достанет. Она сидит внизу, задрав голову, и смотрит на неё с таким видом, будто это самая загадочная вещь в мире.

— Оставь — говорю я. — К утру настоится.

Утром я встаю раньше всех. На кухне ещё темно, только из-под печи тянется слабый, красноватый свет. Миска на подоконнике отпотела, рис осел на дно, а вода стала густой, молочной, пахнет сладко, чуть полем, сухими стеблями и чем-то неуловимым, от чего хочется закрыть глаза и вспомнить лето.

Я сливаю воду в тёмный флакон, тот самый, с узким горлышком, что купила у гнома за три медяка и всё не могла придумать, для чего он мне. Добавляю несколько капель лимонного сока, и они расходятся по белой мути тонкими, золотистыми прожилками. Каплю масла миндаля, оно ложится на поверхность маслянистым, тяжёлым кругом, а потом я взбалтываю, и всё смешивается, становится гладким, однородным, светлым.

— А можно я? — Ярина тянет руки.

— Можно — я даю ей флакон. — Только не всю сразу.

Она осторожно капает себе на ладонь, нюхает, жмурится.

— Пахнет… как утро. Когда ещё спишь, а уже знаешь, что будет солнечно.

— Очередная поэтесса— слышится с лавки. Бакс не спит, только делает вид. Он лежит, свернувшись калачиком, но уши у него навострены, и нос подрагивает — он тоже нюхает. — Скоро стихи начнёт сочинять. О рисе и душевных терзаниях веснушек.

Ярина прыскает, едва не выронив флакон.

— А что, было бы смешно!

Бакс отвечает, его усы подрагивают.

- Белый рис, как наша масть,

Но девчонкам не понять.

Лилу носом в миску хрясь!

Я, поэтом буду спать. - заканчивает он, свернувшись калачиком и уткнув нос в свой хвост.

Первой пробует воду на себе Ярина. Просто так, из любопытства. У неё нет веснушек, но кожа после умывания становится свежей, гладкой.

— Смотри, Лилу! — она подносит флакон к сурикату. — Понюхай!

Лилу, сидевшая на подоконнике и с важным видом наблюдавшая за процессом, вытягивает нос, чихает прямо во флакон и от неожиданности кубарем катится на пол.

Ярина хохочет. Лилу, обиженная, отряхивается, но через секунду уже лезет обратно на подоконник, любопытство пересиливает.

— Ну и помощницы у тебя — вздыхает Бакс. — Одна стихи будет писать, вторая носом в лекарствах копается. Скоро весь дом перечихает.

— Зато весело — замечаю я.

— Весело — соглашается Бакс. — Особенно когда кто-нибудь из вас подожжёт кухню от избытка энтузиазма.

Ярина берёт Лилу на руки и подносит к флакону уже осторожнее. Лилу осторожно нюхает, чихает, но уже в сторону. Ярина гладит её по спинке.

— Умница.

Лилу довольно жмурится.

Потом приходят девушки. Сначала робко, по одной. Я наливаю им «Лунный жемчуг» в маленькие пузырьки, объясняю, как пользоваться. Ярина крутится рядом, подаёт флаконы, подписывает наклейки корявым, но старательным почерком. Лилу сидит на столе и следит, чтобы никто ничего не перепутал. Бакс издалека наблюдает и делает вид, что ему всё равно, но я замечаю: он прислушивается, когда девушки начинают улыбаться.

— Ты бы помог — говорю я.

— Я помогаю, — отвечает он. — Я морально поддерживаю. Это самое сложное.

Одна девушка, самая молодая, с рыжими кудряшками и щедрой россыпью веснушек на щеках, приходит через неделю. Она не прячет лицо. Она улыбается.

— Знаете, я теперь их считаю — говорит она. — Раньше прятала, а теперь считаю. Каждое утро. Их сорок три штуки.

— И как? — спрашиваю я.

— А они все разные, — отвечает она, и в голосе у неё — удивление, будто она сделала открытие. — Маленькие и побольше. На левой щеке больше, чем на правой. Я раньше не замечала. А теперь, замечаю.

Она улыбается, и веснушки на её щеках, кажется, тоже улыбаются. Я смотрю на неё и думаю: вот оно, настоящее лекарство. Не то, что в пузырьке, а то, что заставляет девушку смотреть в зеркало и видеть не недостатки, а себя.

Ярина вечером подходит к зеркалу, плещет на лицо рисовую воду, жмурится.

— Мам, а у меня когда-нибудь будут веснушки?

— Если захочешь, — отвечаю я, глядя, как она размазывает воду по щекам, как капли стекают по подбородку, падают на рубаху. — Могу сделать настой. С овсом и лимоном. Чтобы солнце целовало.

— А можно? — она поворачивается ко мне, и в глазах — искреннее, детское любопытство, и нос у неё ещё влажный после умывания, и пахнет от неё рисом и чем-то очень чистым.

— Можно. Только потом не жалуйся, что их слишком много.

— Не буду — уверенно заявляет Ярина и снова смотрится в зеркало, примеряя к себе веснушки, которых у неё пока нет.

— И будешь их считать, — слышится с лавки. Бакс приоткрыл один глаз, но делает вид, что дремлет. — Сорок три, пятьдесят, сто…

— А ты будешь слушать — парирует Ярина.

— Я буду спать, — Бакс поворачивается на другой бок, но хвост у него подрагивает, и уши навострены — он вовсе не спит. — И делать вид, что меня здесь нет.

— Не выйдет — Ярина подбегает и щекочет его за ухом. — Ты слишком пушистый, чтобы тебя не замечать.

Бакс хочет фыркнуть, но не успевает, начинает мурлыкать. Громко, против воли, и сам от этого сердится, но ничего не может с собой сделать. Ярина смеётся, прижимается щекой к его боку.

— Я всё слышала!

— Ты ничего не слышала, — бормочет Бакс. — Это у тебя веснушки в ушах зазвенели.

— У меня ещё нет веснушек!

— Значит, скоро будут. И тогда ты точно оглохнешь от собственного счастья.

Они смотрят друг на друга. Ярина улыбается. Бакс, кажется, тоже, хотя и делает вид, что просто щурится от света.

Лилу, устроившаяся на подоконнике, переводит взгляд с Ярины на Бакса, потом на меня. Вздыхает. Чихает. И закрывает глаза, довольная.

За окном тихо кружит снег, и в доме пахнет рисом, мёдом и чем-то ещё, тем самым, от чего веснушки на чьих-то щеках начинают светиться. Не гореть, светиться. Как маленькие, тёплые лампочки, которые зажгла для кого-то луна.

Глава 61

Снег крупными хлопьями ложился на мою раскрытую ладонь, таял холодными каплями. «Зима пришла», — прошептала я, и в голосе не было страха, только тихая радость. Мрак и Тень, к холодам обросли густым подшерстком и стали мягкими, словно плюшевые медвежата. Бакс, похолодание переносил спокойно, большую часть времени он проводил в тепле дома. А вот Лилу, наша розовая любительница прогулок, мерзла изрядно. Поэтому однажды вечером, устроившись с Яриной в креслах, мы сшили для нее теплую попонку и шапочку. Вид розового суриката в вязаной шапочке и тёплой попонке был поистине уморительным, она напоминала крошечного, очень важного путешественника, готового покорить северный полюс.

Ярина знала лишь, что родилась в начале зимы, когда мир затаивает дыхание под первым снежным покровом. Точной даты ее появления на свет не сохранила память. Потому в кругу нашей большой, шумной семьи родилось решение: отмечать день ее рождения в священную ночь праздника Живого Огня – на десятый день Встречи Зимы.

Этот праздник был душой стужи. В каждом селении, на главной площади или запорошенной снегом лесной лужайке, совершалось Чудо Возжигания. Старейшины добывали «Живой Огонь» трением священных пород дерева. Рождалось пламя, исконное, девственно-чистое, наделенное особой защитной силой, способное отогнать саму суть холода.

От этого Великого Костра, прозванного в народе «Отцом Зимы», каждая семья зажигала свой носитель благословения, будь то смолистая лучина, факел, сплетенный из сухих трав, или восковая свеча в резном обереге. Трепещущий огонек несли, как частицу священного тепла, чтобы вдохнуть его в домашний очаг. Верили, что огонь, зажженный в эту волшебную ночь, будет гореть, отважно храня порог от злых духов лютой стужи и долгой темноты.

Сам же «Отец Зимы» пылал всю долгую ночь напролет. Вокруг него, в мерцании бесчисленных искр, взмывавших к звездам, водили неторопливые хороводы. Звучали песни-славления, медленные, полные глубочайшего почтения. Они пели о неодолимой мощи Зимы, о ее снежной, искрящейся красоте, о тихом могуществе, что усыпляет землю лишь для того, чтобы весной она проснулась обновленной.

К священной ночи Живого Огня готовились всей шумной, пестрой ватагой, превращая будничные хлопоты в маленькое предпраздничное чудо.

Ярина, вместе с неугомонной розовой искоркой Лилу затеяли Великое Изгнание Зимней Спячки, генеральную уборку. Метла в руках Ярины танцевала, выметая пыль из углов, а Лилу, озабоченно сопя, протирала до блеска оконные стекла, будто расчищая дорогу самому Солнцу.

Величественный черный тень Бакс, размером со сказочного духа, облюбовал кровать-чердак. Оттуда, с загадочным мурлыканьем, он методично сбрасывал вниз облака постельного белья, которые бесшумно опускались на пол, словно первые снежные хлопья, даря прохладу и намекая на зимнюю свежесть.

А в саду, два живых воплощения самой зимы – мои верные стражи, Мрак и Тень. Они деловито шествовали по заиндевевшим тропинкам, разметая своими хвостами дорожки.

К празднику я наготовила впрок: и свежие салаты, и сочное мясо, и нежную рыбу, и пышущие жаром пироги. Хватило бы на всю долгую неделю, так уж заведено встречать дни зимнего размаха.

Настал праздник. Ярина проснулась раньше всех, тихо спустилась и уселась в кресло у очага, терпеливо дожидаясь. Я, потянувшись, прошла мимо, делая вид, будто забыла и про её день рождение, и про Живой Огонь. Спокойно ушла умываться.

Вернувшись, увидела: на кухонном столе уже стояли глиняные кружки, а на огне шипел кофе. Моя девочка сама приготовила завтрак. Я подошла, обняла её сзади: «Спасибо, солнышко. За заботу... Я так рада, что ты у меня есть», – прошептала, целуя в щёку.

Пока она стояла ко мне спиной, наши хвостатые домочадцы бесшумно подобрались с подарками.

Один за другим они преподнесли свои дары. Бакс степенно подал две шелковые ленты: ярко-желтую, с нежными снежинками и крошечными звенящими колокольчиками на концах, и розовую, отороченную кружевом. Лилу с гордостью вручила варежки из пушистой кроличьей шерсти. Они были невероятно мягкими, а на тыльной стороне красовалась вышивка – красногрудые птицы на заснеженной ветке.

Мрак и Тень молча наблюдали, как Ярина разворачивает теплую шерстяную жилетку, искусно расшитую зимними узорами. Еще по осени они неотступно сопровождали меня к торговцу, всем видом показывая: «Купи!» Мой подарок ждал ее последним: кукла из вожделенной лавочной витрины, с целым гардеробом, платьями, жилетками, юбками, рубахами и парой изящных башмачков. Рядом лежала толстая тетрадь и набор перьевых ручек, ведь она так мечтала записывать рецепты целебных мазей, настоев и отваров.

А еще для всех нас я припасла для долгих вечеров целую россыпь глиняного тепла: Нам с Яриной – новые кружки: крошечные, цвета темного кофе, с изящными ложечками, будто отлитыми из лунного серебра, и побольше, пузатые, медово-янтарные, созданные для ароматного травяного глинтвейна, что будет согревать нас до самых пальцев.

Каждому из хвостатых, свою именную миску: Баксу – глубокую, черную, как ночь, с единственным таинственным глазом – изумрудом, сияющим на боку. Лилу – нежную, пепельно-розовую, с букетом крошечных цветов, запечатленных на самом донышке, будто весенний сон. Мраку – солидную, землисто-коричневую, украшенную вкраплениями настоящих рубиновых капель (ведь этот суровый охранник питал необъяснимую слабость к их алому блеску). Тени – изящную, сиреневую, с веточкой лаванды, будто выросшей прямо из глины. Окна тоже заиграли по-новому со свежими занавесками, пропускавшими первый зимний свет. Мрак и Тень тут же облюбовали новые плотные подстилки.

Бакс, величаво мурлыча, принял крепкую расческу, инструмент для ухода за своей поистине королевской шубой (Лилу любила его вычесывать).

А Лилу... Лилу просто сияла! Новенький фартушек, сшитый из той самой волшебной ткани, что покорила ее сердце у портнихи, сидел на ней идеально. В лапках она бережно сжимала теплую шапочку, готовую к самым отчаянным зимним вылазкам.

А потом настал черёд удивить меня. Они преподнесли тот самый хрупкий светильник, изящную настольную лампу из лавки диковинок, что пленила моё сердце месяц назад. Как вы…? — начала я, но голос оборвался. В горле стоял ком. Они заметили. Они помнили. Они сделали так, чтобы в моём доме стало ещё чуть больше света. Видно, мои хвостатые шпионы подмечали, как я заглядывалась на неё, будто на лесного светлячка в стеклянной банке. Теперь, сидя за моим столом вечерами, я могла под её янтарным светом: перебирать сушёные коренья, сортировать душистые травы, записывать внезапные рецепты мазей, что рождались в голове.

Собравшись после обеда и утеплившись, наша маленькая процессия двинулась к площади.

Ярина сияла, как само зимнее солнышко: в косе звенели «звёздные» колокольчики желтой ленты от Бакса, на плечах красовалась искусно расшитая жилетка – дар Мрака и Тени, а руки согревали пушистые варежки от Лилу. Мы шли к «Отцу Зимы», Великому Костру, чье пламя уже алело в сердце гудящей толпы. Мои тени, Мрак и Тень, шли незримо: растворяясь в сумраке за нами. Им уж очень хотелось прикоснуться к чуду и помочь донести до дома драгоценную искорку Живого Огня.