Возвращение тенью

Но положение надо как-то спасать. Семя не вырастет в сухой земле без полива. Ему нужен уход и на первое время – забота.

– Мо, помоги нашим ребятам, – сказала Лин Сюэ после раздумий.

– Не веришь в него? – спросил тихо он.

– Верю в тебя. Только не испорти мой последний подарок. Дай связи созреть, не срывай слишком быстро.

Тень шевельнулась, скользнула вниз по стене и помчалась по улочкам, пугая собак. Когда Мо добрался до девушки, та пряталась за сваей, не решаясь выйти под свет фонарей. Невидимый для нее дух висел рядом, опасаясь напугать еще больше. Без контракта мир живых будет терпеть мертвеца всего пару дней.

Оценив ситуацию, Мо пустил по его следу голодных, открыв колодец для них. Почуяв живое и теплое, они кинулись к жертве, как ко столу со вкуснейшими яствами.

Девушка не могла их ясно увидеть, но боковое зрение поймало стремительное и неясное движение к ней. Она услышала шепот и, цепенея от ужаса, была совершенно уверена, что отвергнутый дух ей мстит и преследует.

Неожиданный порыв ветра раздул пузырем ее платье, поднимая подол, и словно чье-то дыхание обдало холодом ноги. Струи воздуха скользнули по ним и, лизнув кожу льдом, вызвали волны мурашек. Ткань затрещала, а пуговицы расстегивались будто сами собой, открывая всё больше. Бесплотные пальцы, пробежав по груди и ключицам, коснулись губ и запечатали крик, гася его в горле. Но им было нужно не тело, а самое вкусное – ужас и паника, которых было в избытке.

Дрожа всем телом, девушка села и в отчаянии закрыла руками лицо, чувствуя, как будто тысячи волосков шевелятся под кожей.

Оставаясь в тени, Мо не спешил ей на помощь. Но и не дал окончательно захлебнуться в приступах страха. Демон закрыл от голодных колодец, отрезав от дома.

Без подпитки извне они были уже беззащитны в агрессивном к потустороннему мире. Все ниши в нем заняты, и на чужаков накинулись охранители местности и хищные духи.

Пространство вокруг пошло рябью, где что-то чавкало, скрипело, визжало. Пришельцев жрали, как цапли лягушек. Сжавшись в комочек, девушка не открывала глаза, чтобы это не видеть. Не смея вздохнуть, она ждала неминуемой смерти, слыша эти жуткие звуки. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем всё это стихло в последнем отвратительном всхлипе.

Наконец, пришла тишина – оглушительная и звенящая после кошмара. Холод, пробравший до самых костей, сменился прохладой. Робко, будто проверяя, не вернутся ли ужасы, застрекотали сверчки и цикады, наполнив ночь умиротворяющей трелью.

Легкий ветерок шевельнул волосы, осушил слезы, и девушка осторожно открыла глаза.

Над головой раскинулось бездонное, бархатно-черное небо, усыпанное россыпью звезд. Лунный серп, яркий и равнодушный к человеческим страхам, заливал русло мертвенно-серебряным светом. Словно ничего здесь и не было, а потустороннее не пыталось только что надругаться.

«Всё пригрезилось, как в дурном сне», – эту спасительную для психики мысль развеял вновь шепот.

– Меня зовут Мин… – представился Мо, не показав своей тени. – Не выбрасывай зеркальце. Позови, если вновь станет страшно.

Она глухо вскрикнула, а тень, усмехнувшись, растворилась в ночи, оставив плакать от страха.

Мин же молчал, будучи ошеломлен и растерян не меньше. Его спасли – и тут же использовали. Но выбирать могли только живые, и он был благодарен за помощь колодцу.

8. Две печати

«Рану от стали скроет одежда. Рану от клятвы не скроешь в тени» – разговор Серых.

*  Десять лет назад.

Караулка пахла едким мужским потом, кислой капустой и перегаром. Девочка с грязными дорожками от слез на щеках дрожала на стуле. Пальцы стражника впились ей в плечи, как когти ястреба.

У двери стоял надзиратель – грузный, усатый мужчина со взглядом, будто ему и впрямь было жаль. Только жалость ничего не меняла. Пойманному с поличным вору отрубали кисть руки. Воровке отрезали нос. А про детей закон молчал – и оттого все злились больше.

– Лепешку стащила, – буркнул писец, макая кисть в тушь. – А шуму, будто казну обнесла.

– Купцы донесут – «потакаем», коли отпустим, – сказал надзиратель. – Приедут с проверкой, найдут еще что-нибудь. Вот и думай по какой статье ее провести.

– Носа там еще нет, чтобы резать. Кисть рубят совсем уж матёрым, – заметил писец.

Девочка втянула воздух. Ноздри дрогнули. Взрослые говорили страшные вещи, но это наверняка не о ней.

Дверь скрипнула. Внутрь бочком вошел старик, пропахнувший копотью. Шапку он мял в кулаке. На Цай Ань глянул и с облегчением выдохнул:

– Почтенный господин, мое имя Юй Сяо. Я присматриваю за этой сироткой. Накажите только меня.

Надзиратель смерил его взглядом. Помолчал, кивнул на дверь и вышел. Старик за ним.

Через несколько минут надзиратель вернулся один и положил перед писцом столбик монет.

– Вам на двоих. Оформляй как разврат без лицензии. Клеймо на плечо: перекошенный крест. Запиши поручителя: ремесленник Юй.

– Не мала для клейма? – засомневался писец.

Надзиратель косо посмотрел на него.

– А без носа как раз? Мы ж не демоны увечить детей. Делай, что говорят.

Тот пожал лишь плечами. Его дело – писать, а не спорить. Клеймо так клеймо.

Монеты уже грели карман, поэтому стражник согласно кивнул и снял со стены железную вилку с насадкой. Положив ее на миску с углями, плеснул лампадного масла. Пламя по краям стало синим.

Девочка всхлипнула, не в силах отвести от него испуганных глаз. Когда железо покраснело, она забилась, как рыбка, хватая ртом воздух.

– Постой, – остановил надзиратель. – Тут такое дело… Здесь мастер Серых. Пусть снимет боль. Закон разрешает.

В комнату вошел мужчина в коричневой рясе – простой, но чистой. От нее тянуло ароматом полыни и запахом дыма ритуальных обрядов.

Увидев его, надзиратель выпрямился, писец отложил кисть, а стражник спрятал ухмылку. Все трое поклонились, как делают это, встретив монахов. Но тот не ответил даже кивком.

Остановившись перед Цай Ань, он пристально взглянул на нее. Не как на воровку или ребенка, а оценивающе, как ювелир.

Взгляд задержался на глазах девочки, на линии скул, на подбородке, словно сравнивал черты не с бумагой, а с памятью. Лишь после этого старик опустился на колени и достал тонкую костяную иглу и пузырек, от которого пахло лекарством и травами.

– Боль, как река, – шепнул ей, коснувшись плеча, где пальцы стражника оставили красный след. – Она пуста по природе, смотри сквозь нее. Хватку ослабишь – мимо пройдет.

Рука монаха была холодная и сухая, точно пергамент. Цай Ань зажмурилась, когда почувствовала серии неожиданно быстрых, едва ощутимых уколов. К плечу будто пришивали заплатку, стеля слой второй, невидимой кожи. Было не больно, а скорее щекотно, но она решила всё равно не смотреть, слушая низкий горловой звук его мантр.

Цай Ань казалось, что от этого пения она вывалилась в какое-то особое место, где ничто не могло ей уже навредить, и теперь смотрела оттуда. Надзиратель следил не за ней, а за неуловимо быстрой иголкой в руке. Писец старательно делал вид, что занят чтением свитка. Стражник кашлянул и отвел глаза, словно ему стало стыдно за всех.

Вскоре на покрасневшей, масляной коже проступил сложный узор, напоминавший переплетение ветвей и иероглифов. Как только шаман перестал петь и встал, эти линии стали прозрачными.

– Держи ее крепче, – приказал надзиратель.

К этому времени железо над углями раскалилось почти до вишневого. Стражник вставил в зубы девочки бамбуковый кляп и зафиксировал жестко плечо. Она вздрогнула, замычала, но не смогла выдернуть руку.

Монах не отошел, а встал рядом, спокойно наблюдая за экзекуцией. Видимо, был совершенно уверен, что боли не будет или быстро уйдет.

Надзиратель вопросительно посмотрел на него, как ждал разрешения, и после кивка поднял с углей вилку с насадкой. От близкого жара узор на плечике снова стал темным, будто готовясь к их поединку.

Раздалось шипение. Бамбук в зубах затрещал. На миг боль обдала плотной волной, но ушла глубже, не застревая, по заранее сшитым дорожкам. Став незримым щитом, узор впитал ее и запер в себе, как закрыв на засов.

Цай Ань шумно дышала, считая до пяти и обратно, как учил дядюшка Юй. Уже на «три» раскаленное железо отлипло, но кожа под ним стала розово-черной. Крест уродовал плечо, но не болел, как и сказали.

Монах наклонился к нему, оценивая результаты работы. Лицо не отразило и тени сочувствия. Скорее, удовлетворение мелькнуло, как тень. Так смотрят на вещь, где оставили метку, присвоив тем самым себе.

У самого порога он остановился и, не оборачиваясь, тихо сказал уже ей:

– Пузырек оставил, мазать три дня. Если начнет жечь без причины – будь осторожна, беда уже рядом. Знак направит тебя, когда будет нужно.

Когда дверь закрылась, стражник отпустил девочку и задумчиво почесал щеку, оставив темную полосу сажи. Надзиратель вытер со лба пот и вздохнул с облегчением:

– Вот и всё.

– Святой человек доносы не пишет. Дело закрыто. – Писец поставил печать в книге и щелкнул ногтем по уголку листа.

– А тебя чтобы у нас больше не видел, – добавил надзиратель, глядя на девочку. – Береги, золотце, носик.

Ее плечо перевязали бинтом и вывели за порог, где ждал дядюшка Юй. Укрыв плащом, он взял девочку на руки и понес к Лисьей улице.

Фонари курились желтым дымком и, глядя на них, Цай Ань незаметно уснула. И открыла глаза, когда ключ с щелчком повернулся в замке.

* * *

Тот же негромкий звук она услышала сквозь сон и сейчас. Прошло десять лет, а кошмар, в котором клеймили, еще терзал по ночам. Но сегодня к нему примешалось и свежее: многоголосый шепот, ледяные касания, а за ними – визг, чавканье и голос из тьмы: «Меня зовут Мин».

Цай Ань понимала, что с ней не играли. Бесплотным от нее нужно было что-то свое, но лезли туда, где ищут не душу. Или они знают много больше мужчин. Еще бы чуть-чуть… если б не тот самый Мин… Да что это за дух вообще?

До этого дня она не взывала к потустороннему миру. Не наводила порчу, не гадала на счастье, не рисовала на полу мандалу богатства, как легкомысленные девушки с Лисьей. Только прямое и честное воровство без всякого рода порочных услуг. Так чего же духи привязались именно к ней?

После кончины дядюшки Юй мастерская всё еще пахла угольной пылью. Ночь сочилась туманом в оконце, как «щупальца блуда» тогда под одежду.

Вновь вспомнив о них, Цай Ань поежилась. Воздух вокруг словно лип к ее коже. И вдруг услышала, как в замочной скважине щелкнуло. Кто-то пытался подобрать к двери ключ.

Значит, не сон!

Она рывком села в постели и замерла, подтянув колени к груди. Снаружи, не справившись с замком, отошли. Там голоса – мужские, приглушенные и, к счастью, людские.

Или к несчастью? Пока непонятно.

Цай Ань скользнула с тюфяка на каменный пол и взяла кочергу. Подкравшись к двери, прислушалась.

– …старик точно помер?

– Уж как год. Племянница вроде его здесь живет, сирота.

– И где же она?

– Шляется где-то, откуда мне знать… А вам зачем?

– Проверка реестров. Вывеска есть, а хозяина нет. Дом Бай имеет право на осмотр мастерской.

От страха спазм сдавил горло, и Цай Ань отшатнулась от двери. Это только предлог! После указа новых властей жить с подобным клеймом в Фэнсуе нельзя. За нарушение – порка и каторга. Проверят плечо и найдут!

Мысли метались, цепляясь одна за другую. Первой была про злосчастное зеркальце, с которого и началось это всё. Выходит, старуха заметила. Или кто-то таки увидел и донес про клеймо.

Цай Ань машинально потерла рубцы, оставшиеся после попыток его сжечь или срезать. Плечо чувствительней, чем место, на которое не стоит искать приключений. Проблемы предсказывает лучше, чем ревматизм старика – летний дождь. И начало жечь с утра. Поэтому и хотела выйти за город на несколько дней.

Теперь в дверь стучали – громко, настойчиво. Чувствовалось, что просто так не уйдут.

Цай Ань нервно оглядела мастерскую, которая внезапно превратилась в ловушку. За дверями ждут, на окошке – решетка. За верстаком есть черный ход в канаву, но его вряд ли сдвинуть. А если начнет, то сразу услышат.

Но о ней уже, видимо, знали. В дверь сильно ударили, давая понять, что церемониться больше не будут.

Цай Ань не колебалась и, метнувшись к тюфяку, выхватила из-под него завернутое в тряпицу зеркальце. Выбросить его тогда не решилась, но брать в руки боязно даже сейчас.

«Зови, если вновь будет страшно».

Значит, как раз подходящий момент!

Держа зеркальце, как ядовитую тварь, двумя пальцами, Цай Ань подняла руку, чтобы поймать лунный свет. В отражении появилось искаженное страхом лицо.

Узнать в нем себя получилось не сразу. Под глазами залегли синеватые тени, а иссиня-черные пряди растрепались и спутались после тяжелого сна. Жуть и кошмары не делали краше, но черты лица почти еще детские, несмотря на восемнадцать неправедно прожитых лет. Жаль, нельзя спрятать грудь.

В дверь снова ударили.

– Эй, сирота! Открывай! Мы знаем, что там!

Цай Ань вздрогнула и нервно потерла зеркальце пальцами. Говорят, йогины так вызывают своих гневных идамов. Сейчас очень хотелось, чтобы Мин был как раз из таких. Если справился с похотливыми духами, то разгонит и незваных гостей.

Словно услышав эту последнюю мысль, зеркальце, наконец, отозвалось. Его поверхность пошла рябью, став дырой в мир серых туманов и неясных теней.

«Юдоль извечного голода и беспросветной тоски» – беззвучно поправил будто кто-то в уме.

– Мин? – прошептала Цай Ань, опасаясь разбудить кого-то еще.

Сколько их там может быть в зеркальце? Хватит одного, но большого. Беспорядочные связи с нечистью до добра не доводят. И мало ли что попросят взамен! Они, похоже, там озабочены все…

Втайне Цай Ань надеялась на красавца-идама с горящим взглядом и длинными, развевающимися на ветру волосами. Неясный сгусток мрака, примерно с кошку размером, быть легендой из городского фольклора не мог.

– Да-да, я уже здесь! – представилась клякса, прячась в тени от лунного света.

– Мин? – недоверчиво повторила Цай Ань и посмотрела на зеркальце.

Какая малютка! Сдать, обменяв на другого, уже вряд ли выйдет.

– Конечно! Только быстрее! – поторопило пятно.

– Ммм… а там есть кто-то еще? – подняла она бровь.

– Они же тебе не понравились. Мне что, их позвать? – спросило с угрозой оно.

– Нет! Прости, – мотнула Цай Ань головой. – А как быстрее? Что надо сделать?

– Как?! Ты человек. Должна знать! – возмутился Мин. Разочарованный взгляд его, похоже, расстроил.

– Откуда? Я не держатель печати! – воскликнула Цай Ань, опасливо покосившись на дверь. Едва ли выстоит долго. – Ты ко мне первый полез!

– Кажется, нам нужен контракт.

– Ну так дай его.

– У меня нет! Придумай сама! – в голосе звенела уже неприкрытая паника. Но даже сейчас он был жутковато пустым.

В щель косяка сунули кончик клинка, и дверь затрещала, уже поддаваясь.

– Так… сейчас… – Цай Ань подняла руку, собираясь с мыслями.

Одна из них говорила, что как-то странно успокаивать духа. Но другого не дали, и выбора нет. Как и кисти, бумаги, черных свечей. Что у них там творится? Не мог всё с собой принести?

– Ну же! – взмолился он, прижимаясь к ногам, как собачонка.

– В устной форме пойдет? – засомневалась Цай Ань. В мифах героям хватало капельки крови и торжественной клятвы. Но в их двери при этом и не ломился никто.

– Думаю, да!

Подбежав к верстаку, Цай Ань нашла гвоздь и, не колеблясь, царапнула им по ладони. Тихо ойкнула и подбежала к стене. На миг показалось, что под ее пальцами кожа, а в них костяная игла.

Отбросив наваждение, девушка торопливо нацарапала столбик иероглифов:

«Я, Цай Ань, призываю духа-защитника. Его зовут Мин».

Когда кровь коснулась стены, плечо обожгло, будто опять приложили раскаленную сталь. Старый знак с ревностью встречал новый, неохотно признавая его.

Дверь содрогнулась, и в комнату полетели огрызки доски.

«Он служит мне».

На мгновение девушка задумалась, понимая, что этого мало. Настолько лаконичную форму не примут. В любом договоре надо обязательно прописывать цену, иначе могут не взять.

Еще удар. Брызнули щепки.

«За это я его буду кормить» – она неуверенно написала еще один столбик. Платить нечем, а еду найти проще, чем души, золото, девственниц или что там любят еще…

«Чтобы давать ему силу» – добавила строчку, не раскрывая, что имеет в виду.

«Силой» в ее понимании может быть многое. Если бы было время подумать, то подстраховалась бы от двусмысленностей разного рода, которые так любят обыгрывать демоны. Но этот вроде бы на них не похож. Сойдет пока так.

Вышло слишком малограмотно и просто, но было не до изысков. Под последним иероглифом Цай Ань поставила кровавый отпечаток большого пальца и отпрянула, ожидая эффект.

Дверь с оглушительным треском слетела с петель, впуская людей: синяя униформа патрульных, начищенные медные бляхи, в руках фонари.

В тот же миг зеркальце вспыхнуло холодным светом, а стена, на которой был начертан контракт, окрасилась ядовито-зеленым. Мина втянуло в тень Цай Ань, как в воронку. При этом он ощутил фантомную боль под ключицей, на миг вернувшую в момент его гибели. В нем торжество врага, холод клинка в теле и последний взгляд на…

На кого?

Этого Мин вспомнить не мог, но с предельной ясностью осознал ту унизительную беспомощность еще раз, что стало незаживающей раной в уме. Он потерял имя, но не врага. Память не отдала лица, но оставила ненависть.

Почувствовав, как на него наступил чей-то сапог, Мин попытался встать. Его силуэт стал объемным и поднялся, дрожа темным маревом.

Люди завопили и бросились из комнаты, толкая друг друга.

Цай Ань беззвучно шевелила губами, требуя каких-то немедленных действий, но сейчас Мин почему-то не слышал ее. Да и не понимал, на что в новой форме способен. Как таковой ее пока нет. Здесь действовали другие правила, законы и физика, которые только предстояло узнать. Но хорошо уже то, что никто не пытается его имя сожрать.

И пусть пока выглядит жалко, с первым заданием, видимо, справился: люди в страхе бежали, дав шанс уйти. А он… Он пока тень.

Отчаявшись дождаться помощи, Цай Ань спасала себя как могла. Схватив кочергу, использовала ее как рычаг, чтобы отодвинуть стеллаж от стены.

«Сыпьте соль! Лампу быстрее!» – подгоняли крик и топот снаружи.

Освободив наконец-то проход, Цай Ань обернулась. Мин растаял в тени, как сахар в воде.

Надпись на стене наверняка прочитают. После такого в городе оставаться нельзя – обвинят в колдовстве.

9. Там, где сухо

Вода не спорит с камнями, их обтекая в ручье.

Когда-то дамба держала здесь воду, но река пересохла, оставив лишь пруд с камышом. Перед деревней торчал обугленный столб, на нем – доска: Сяо-Шуй. Знак дома Ло выцвел; похожие на два черепка иероглифы еле видны. Ветер полоскал ткань на веревке – когда-то флаг покровителя, сейчас – просто тряпье.

Цай Ань машинально отметила, что ее тень будто вздрогнула и потянулась к нему.

У покосившихся триумфальных ворот встретил сторож – морщинистый старик в стеганой куртке. Он подслеповато щурился, не столько всматриваясь, сколько слушая шаги в темноте.

Под навесом качался фонарь на рыбьем жире с закопченным стеклом, и Цай Ань остановилась в шаге от светового пятна. Мешок за спиной звенел пустотой, живот сводило от голода, а со двора пахло едой.

Старик скользнул взглядом по гостье, оценивая заштопанную куртку, стоптанные сапоги и задержался на лице. Он долго щурился, будто пытался увидеть, сколько бед гостья с собой принесет.

– Доброй ночи. Я хочу есть, – сказала она то, что он и так уже понял.

– Заплатишь? – засомневался сторож, не спуская глаз с ее рук. Знает, что люди спросят с него.

Цай Ань и сама понимала, что крайне подозрительно выглядит. Помогла бы улыбка, но на нее сил совсем нет. Гримаса насторожит еще больше. Пусть уж как есть.

– У вас калитка скрипит, и почти не светит фонарь. Давайте, я всё поправлю, – предложила она, показав пустые ладони – маленькие, но с длинными пальцами.

– Зачем? Мы привыкли, – хмыкнул старик, посмотрев на фонарь. Пламя в нем дергалось и будто рыдало, умоляя почистить фитиль.

– Свет кривой, тени путают шаг – плохо для всех. И задвижка… – Цай Ань показала взглядом на щель. – Железо село от влаги, вот и клинит-скрипит, зовет к себе духов.

Как подтверждая слова, фонарь плюнул дымом, и чад пошел с новой силой.

Неохотно кивнув, сторож снял его с крюка и осторожно протянул гостье. Лицо напряженное, словно ждал, что она схватит фонарь и со зловещим хохотом убежит в темноту, оставив без света. По ночам в степи шастают только дикие духи.

Отделив стекло, Цай Ань придержала нижний штифт ногтем, чтобы не звякнуло. Протерла изнутри, поправила фитиль, чтобы не торчал высоко. Повернула на полграни, как учил дядюшка Юй: «Не дави на свет, только правь».

Пламя смирилось. Стало ровным. Не синело по краю, не жевало зря воздух.

– Так, – сказала Цай Ань. – Теперь можно ставить ногу не глядя. Задвижка еще.

Присела, приложила ухо к щели. Дерево скрипнуло. Разбухший косяк поджимает крючок.

Она провела ногтем по кромке, вычищая ворс и песок. Из рукава достала костяную пластинку, гладкую, тоньше ногтя. Протянула ей вдоль, и крючок сел. Когда толкнула калитку, та закрылась без стука.

– Ручки, значитца, кормят? – прищурился сторож.

– Всяко бывает, – ответила Цай Ань. – Мне бы немного еды. Скажешь – уйду. Беспокоить не буду.

– Вот как… – Старик повесил фонарь на место, развернув к ветру трещинкой, чтобы лучше тянуло. – Ну ладно, входи. Пусть староста скажет. Он слова любит, а я нет. – И отступил на шаг пропуская.

Цай Ань вошла под навес и привычно поправила ткань на плече, где жила ее тайна. Бояться не стоит. До податей власть про деревню не вспомнит.

За калиткой открылась короткая улица. Пять дворов, колодец. Из бочек тянуло кислым, квасили что-то. Собака поджала хвост и убежала за дом. Не гавкнула. Сторож про себя, видно, это отметил.

Староста жил дальше, у края пруда. Оттуда слышно кваканье. Прерывистое, будто кто-то считал в темноте, ошибался и начинал снова. У воды стояла женщина, прижимая к груди детскую обувь.

Дом встретил скрипом. Дверь цепляла порог, оставляя щель, откуда тянуло холодом. На жерди сушились сети. От аромата похлебки живот заурчал, и Цай Ань опустила глаза.

Сторож подошел и зашептал что-то старосте. Им был сухощавый мужчина с усталым взглядом. У печи сидели двое детей: мальчик обсасывал деревянную ложку, девочка теребила рукав. Оба, не отрываясь, смотрели в окно, где не пруду серебрилась дорожка.

– Уж не ведьма ли часом? – спросил без обиняков староста. – Та, что в городе ищут? Давеча наряд на тракт приходил.

– Нет, не ведьма. Ложный донос, – заявила Цай Ань, не отводя взгляд. – Чиню мелкое, не ворую у бедных.

– Хм… жаль. Нам-то как раз ведьма нужна, – не поверил ей староста. – Ну садись, ешь. – Он показал взглядом на стул, а жена поставила на стол миску лапши.

Цай Ань старалась есть медленно – ложка, вдох, ложка. Еда была вкусной и обжигала язык.

– Пожила бы у нас, пока ищут, – продолжил, глядя в сторону, староста. – Сколько хочешь, коли поможешь. А то ведь знахарь к нам никогда не доходит. Да и платить ему нечем, кроме похлебки. Сети рвутся, рыба в бочках гниет, а детки… – Он тяжело вздохнул. – Чуть не утопли. Тянутся к воде прямо во сне, а нам страшное снится.

– Простите, – извинилась Цай Ань, отодвигая пустую тарелку. – Мое – дверные косяки, фонари и засовы… Вот вашу поправлю, ведь тоже сквозит.

Она встала и подошла к двери, спиной чувствуя взгляды. Всё же неженское, как считается, дело. Сняла набухший ворс, пальцем пригладила кромку, найдя там бугор, который стесала ножом. Подтянула петлю на пол-оборота, подложила под нижний штифт тонкий клинышек из треснувшей щепки. Дверь тут же села. Когда толкнули – закрылась плотнее, лишь воздух, как выдохнув, бесшумно втянулся.

– Хм, дверь не скрипит, – заключил староста. И после паузы добавил с надеждой: – Но усмиришь ли ты воду?

Цай Ань посмотрела на детей и беспомощно развела руками, показывая, что не может помочь. Она бы и рада, но как?

Жена старосты проводила к амбару, что стоял у пруда, и оставила на скамье одеяло и огарок свечи, за что Цай Ань была благодарна.

Желудок приятно грела похлебка, над головой – крыша, но что делать дальше? К тяжелому крестьянскому труду не приучена, чинить уже нечего, а Мин вряд ли поможет.

Чиркнув кресалом, Цай Ань поймала искру в трут и зажгла свечку. На сквозняке пламя билось неровно, осветив пустой и холодный амбар. Пол – утрамбованная глина с охапкой соломы. Стены из неровных досок с щелями.