Возвращение тенью

Тяжело вздохнув, Цай Ань подняла подол и капнула на обнаженное бедро воском.

– Так хорошо? – спросила она, болезненно вздрогнув.

– Спасибо. Этого хватит, – прошептал Мин, вновь испытав чувство вины. Но голод не признает оправданий. Должна своей головой была думать.

После побега Цай Ань поняла, где ошиблась в контракте: еда может быть разной. Если связалась с нечистью, то придется платить, вот и стала для духа, как грядкой. Люди своих паразитов всегда кормят сами, и зачастую о них даже не знают. Легко отделалась, если подумать. Сосали не кровь, не здоровье, не жизнь, а ее эмоции, ощущения, чувства.

Мин мог съесть любое из них, но брал только худшее. Светлое девушке нужно самой, а темноты в ней было немного. Безопасней всего – забирать ее боль, но потянешь одно – заденешь другое. Психика слишком тонка и сложна, чтобы вырвать кусочек, не оставив шрам или рану.

Ночной пруд словно дышал в щелях между досок, и громкий лягушачий хор вплетался в его тихий вдох. Но там же шлепки чьих-то шагов за порогом, словно кто-то бродит вокруг.

Вскочив, Цай Ань осторожно открыла дверь и, видимо, спугнула кого-то. На пороге темнел след маленькой босой стопы – свежий и влажный.

По спине пробежали мурашки, и Цай Ань поспешила вернуться в амбар.

Мин мог съесть ее страх, как несколько раз уже делал. Лицо тогда разглаживалось, словно пламя внутри прикрутили. Глаза становились неприятно пустыми, а он пустоту ненавидел. Ее и так слишком много везде.

Вкус боли тоже достаточно мерзкий, но она не лгала – не мертвая маска. И хотя бы была человечной: кривила губы, сжимала плечи, делала дыхание рваным. Мин слишком хорошо знал, как выглядят те, из кого что-то вынули. И потому морил себя голодом, но не просил дать ему больше.

– Там то, о чем они говорили? – поежившись, сказала Цай Ань, не отрывая взгляда от двери. Потом уже жестче: – Может, им всё же поможешь?

Мин не ответил, зная, что может. Только не он, а наставник-колодец. Если спросить, тот, наверно, откликнется, но бескорыстной его помощь не будет. Каждый совет увеличивал долг, за который попросят «самое ценное». Видимо, его пока еще нет.

– Нас завтра выгонят. От тебя толк вообще будет? – не отставала она, показывая, что считает его дармоедом.

Мин угрюмо молчал, надеясь, его оставят в покое. Но, конечно, права: от их союза у нее только проблемы. Но чтобы быть сильным, надо есть больше. А значит, жрать всё подряд.

Он вдруг почувствовал, что в амбаре будто стало теснее. Сквозняк, гулявший между досок, пропал, а вместо потянуло затхлой водой и прелой листвой.

– Я снова нужен? – участливо предложил помощь колодец, но словно улыбнулся где-то во тьме.

– Цена? – так же беззвучно спросил его Мин.

Цай Ань насторожилась. Она их диалоги, к счастью, не слышит, но чувствовала зловещее присутствие кого-то еще.

– Символическая. Почти подарок.

– Снова из памяти? Специально забираешь у меня почти всё? – возмутился Мин грабежом.

– Поверь, мальчик мой, для твоего это блага. Прошлое ранит и только мешает. Если не помнишь, что потерял, то не жалеешь о нем.

Мин не стал возражать, хоть и не был согласен. Он не помнил врага, но месть как раз то, с чем расстаться не мог. Словно вешалка, на которой висят атрибуты прежнего «я». Выдерни ее, и они упадут, как пустые одежды. Больше всего Мин боялся, что это и есть «самое ценное», что потребуют к уплате за долг.

– Кто здесь? – прошептала, вглядываясь в тени, Цай Ань.

– Подожди! – рявкнул Мин, слушая вкрадчивый шепот колодца, подсказывающего, как успокоить им пруд.

Как оказалось, решить проблему несложно. Сложно показать людям что делать. А труднее всего объясниться с Цай Ань. Придется-таки ей рассказать.

– Тут такое дело… – начал осторожно Мин, когда остались вдвоем.

– С кем ты говорил? – перебила она.

– Этого я не совсем понимаю, – признался он честно. – Я называю его ммм… «колодец». Слышу голос, вижу тень.

– Кто-то из ваших? – испуганно спросила Цай Ань. – Что он хочет от нас?

– Пока не сказал, – помрачнел Мин. – У нас там всё… сложно и… не бесплатно. Я плачу ему памятью. Всё еще хочешь этим детям помочь?

– Да! – без колебаний кивнула она. – Это важнее, а мы всегда вместе. Если меня вдруг забудешь, я тебе расскажу.

– Тогда первое правило: один голос на людях, – объявил Мин. – Ты говоришь, я молчу.

– Почему? Они тоже слышат тебя?

– Не слова. Только дурноту, чужой тембр, будто в комнате кто-то еще. Мой голос, как запах крови в воде. Дыханием со мной говори.

– Дыханием? Как?

– Сядь ровно. Свечу поставь перед собой. Тень – вперед. Пальцы на горло.

– Так? – Цай Ань выпрямила спину и осторожно коснулась шеи.

– Попробуй щелкнуть языком. Посчитай до пяти и на выдохе скажи мое имя. Половину звука отдай, оставь другую внутри.

Горло щелкнуло. Свеча вытянула иглой огонек.

Цай Ань вдохнула чуть глубже и попыталась сказать имя в два слоя: шепот и нижний гул пустой грудью.

– М-мин…

Звук вышел странным, но пламя побледнело и дернулось, будто по фитилю щелкнули ногтем. Горло царапнуло, как от песка.

– Еще раз.

Голос лег плотнее. Появился второй. Глубже, темнее, как бы вплетенный. Тень у стены дрогнула и приподнялась. В голове мягко клацнуло, словно штифт вошел в паз.

– М-мин…

– Молодец. Это Горло. Первая шпилька. Через нее сможешь звать и вести.

Цай Ань осторожно коснулась шеи.

– Почему так саднит?

– Это цена. У каждой шпильки своя.

Она поморщилась и сглотнула.

– Ладно. Теперь о воде. Проклятие, да?

Мин замолчал, прислушиваясь к чему-то под досками. Ему всё еще грезился шепот голодных. Но здесь только мыши.

– В пруду мальчик-утопец. Это он приходил. Не отпустили его.

По спине у Цай Ань побежали мурашки.

– Кто-то держит его?

– Свет и соль. На мостках фонарь с треснутым стеклом. Такой свет режет воду. Ломает ритм, а ребенок любил слушать лягушек, считал кваканье. И теперь считает. Сбивается – и тянет к себе тех, кто слышит.

Цай Ань сразу вспомнила неподвижные лица детей в доме старосты и снова поежилась.

– Так ты прогонишь его?

Мин ответил не сразу.

– Нет. Гнать нельзя – показать ему путь. Когда ветер сменится, и лягушки опять собьются со счета, позови его Горлом.

– Я? – она подняла голову и округлила глаза. – Сама?

– Потом скажешь ему двуголосьем: «иди дальше». Мягко. Он заблудился.

Цай Ань скривилась, но спорить не стала. Шепот наружу, гул внутрь. Горло уже саднило, но она выровняла дыхание и попробовала хоть как-то позвать.

Получилось не сразу: низ уходил в нос, и вместо второго слоя вышло мычание. Потом, наоборот, шепот становился слишком острым, и свеча будто плевалась в нее огоньком.

– Не дави, – сказал Мин. – Веди аккуратно.

Цай Ань пробовала еще и еще. После стольких попыток плечи налились тяжестью, а голос стал хриплым. Но в какой-то миг оба слоя легли-таки рядом. Огонек свечи трепетал в такт биению сердца, но свет падал на пол ровно, и больше не резал.

И в ту же секунду замолкли лягушки. Тишина накрыла амбар, как сырой сетью.

– Так. Теперь слово, – быстро сказал Мин. – Коротко. Без лишнего воздуха.

Язык сам нашел неудобную, гортанную форму. Цай Ань выдохнула звук, как сжатую просьбу. Боль полоснула, как обожгла кипятком.

– Достаточно. Теперь буди старосту. Мальчик скоро появится. И пусть приведут его мать. Что делать дальше, сейчас расскажу.

– А твой колодец не врет? – спросила она и закашлялась.

– Мне слышно, как свет режет воду, – ответил Мин после паузы. – У него тоже есть звук. Просто доверься и поймешь всё сама.

Горло просило пощады, но Цай Ань решила идти до конца. Дух видит то, что ей недоступно: сбитый счет, рваный свет, привязанный след. Если с проклятием нельзя сладить руками, придется верить тому, кто знает о нем.

Покачав головой, девушка посмотрела на свою тень с уважением. Воспоминания для Мина, вероятно, бесценны, но все же согласился помочь.

Выслушав его инструкции, Цай Ань собрала всю свою смелость и направилась к дому. Дверь громко хлопнула, и люди в нем вздрогнули. Староста, видно, только прилег и неохотно поднялся, протирая глаза. Жена вскинулась сразу, прижав руки к груди.

– Вставайте, – прохрипела Цай Ань. – Только тихо. Мальчик сейчас у воды.

Староста со сна даже не понял:

– Что за мальчик?..

– Утопленник ваш, – выдохнула она, заражая их жутью, которую едва терпела сама. – Он всё еще здесь. Если оставить, заберет всех детей.

Женщина ахнула и закрыла рот рукавом. У старосты потемнело лицо:

– Да что ты такое несешь?

– Тело так и не нашли, верно? – спросила Цай Ань.

– Баграми чесали, да как там найдешь… Видать, водяные прибрали его… – опустив глаза, пробормотал тот.

– Не водяные. У вас фонарь на мостках поставлен неверно, – сказала уже тверже она. – Свет режет воду. И соль не на месте. Будешь спорить – уйду.

Староста недоверчиво посмотрел на нее, но подумав, кивнул.

– Что надо?

– Уберите от берега соль. Она должна кусать мертвецов, а не пруд. Ее сырость там ест.

– Слышала? – мужчина обернулся к жене. – Там А-Хуа была, пусть поможет тебе.

– Фонарь, что у пруда, тоже снимите, – продолжила наводить порядок Цай Ань. – И принесите еще один.

– Два-то зачем? – не выдержал староста.

– Утопец кривому свету не верит, – нашлась Цай Ань, удивившись себе. – Один позовет сверху, второй покажет, куда ногу поставить.

К пруду шли, опасливо вглядываясь в темноту. А-Хуа – женщина, прижимавшая к груди детскую обувь, стояла на том же месте у самой воды. Услышав, она обернулась, с надеждой на них посмотрев. Лунный свет делал ее лицо призрачно бледным. Глаза были сухими, плакать уже не могла.

Староста снял с крюка фонарь и молча кивнул. Трещина на стекле и правда была. Свет падал рваной полоской на воду, точно резал ножом черноту.

– Новый – туда. – Цай Ань показала на столбик у дерева. – На уровне груди, трещинкой к ветру. А второй – ниже, чтобы была, как ступенька. Нет, еще ниже… вот так.

– Ступенька куда? – прошептала А-Хуа.

Цай Ань старалась на нее не смотреть, но ответила:

– Туда, где будем мы все.

Сторож неловко кашлянул и отвел взгляд. Мужчины возились с веревкой, руки дрожали, железо постукивало глухо и зло. Один едва не уронил фонарь в воду, и в ней что-то плеснуло. Все разом замерли, смотря на Цай Ань.

– Не бойтесь. Там же ребенок, – успокоила она, хотя и сама испугалась.

Под настилом нашли привязанный к свае брусок соли – отсыревший и липкий. Когда его взяли, от воды потянуло гнильцой.

– Теперь всё? – спросил уже почтительно староста.

– Нет. На мостках оставляли еду?

Он замялся.

– Иногда… рис. Чтобы водяных успокоить.

– Успокоили и прикормили, – отметила сухо Цай Ань. – Убрать всё.

А-Хуа вдруг вздрогнула и сделала один шаг к пруду.

– Мой мальчик… голодный?

Люди переглянулись. Вопрос будто повис над водой.

«Нет» – подсказал Мин беззвучно. «Раз еще здесь».

– Он заблудился, – выдавила хрипло Цай Ань. – С ним будет всё хорошо.

По ее требованию к мосткам принесли ведро и, плеснув на доски, соскребли прилипший к ним рис. Жена старосты вытащила в совке из амбара золу, и Цай Ань насыпала узкую сухую дорожку, обозначив так путь.

Казалось, теперь вода успокоилась, больше не выглядя страшной черной дырой. Верхний фонарь светил ровно, нижний давал мягкий свет. Жир в них слабо потрескивал, копоть ползла по стеклу. Лягушки в камышах сбились, притихли – и снова начали счет.

– Теперь, – прошептал Мин. – Пусть мать зайдет в воду. Не больше, чем по ступню.

Цай Ань обернулась к женщине с обувью и показала, где встать:

– Когда скажу – положишь под фонарь рис на белую ткань.

Всё было готово. Лунная дорожка соединилась с полоской золы, как протянув к берегу стрелку. В воде что-то жутковато белело, и люди пытались это пятно рассмотреть. Никто не смел подойти ближе. Напротив, опасливо отступили на пару шагов.

– Не глядите в лицо, – предупредила Цай Ань, слушая то, что нашептывал Мин.

Она приложила два пальца к горлу, встав так, чтобы его тень легла между фонарями мостом. Набрав воздуха в грудь, позвала двуголосьем, и люди невольно попятились, услышав его. Лягушки как захлебнулись и смолкли, сбив снова счет.

Поверхность воды дрогнула, показав голову, плечи, раскинутые в стороны тонкие руки, проступающие, как чернила сквозь ткань. Он вышел к мосткам, но остановился перед золой и будто всё еще слушал кваканье, которое не мог досчитать.

А-Хуа вдруг шагнула вперед, прежде чем ее удержали. Детские башмачки выскользнули из бледных рук и упали на доски.

– Ц-ц… Цзы-ню? – выдохнула она, словно имя рвалось из нее очень давно и только сейчас нашло щель.

По воде пошла рябь, а нижний фонарь вдруг мигнул, и пламя в нем стало синим.

– Не зови! – остановила Цай Ань. – Оставь подношение!

Услышав ее, А-Хуа зажала рот ладонями, загоняя крик внутрь. Она видела сына, как помнила, а не как его изменила вода.

Женщина опустилась на колени. Пальцы не слушались, зубы стучали. Белая тряпица выпала из рук и намокла, но ее быстро подняли и положили под верхний фонарь.

– Рис… – напомнила тихо Цай Ань.

А-Хуа половину рассыпала, потому что дрожала, хватило и этого. Мальчик поднял голову. Лица почти не было – пустые провалы глазниц и приоткрытый рот, словно собирался о чем-то сказать. Но даже на этом страшном лице оставалось еще что-то детское: растерянность и непонимание, где он сейчас.

Видя его, А-Хуа не застонала, а скорее завыла. Голос почти потеряла, зовя на берегу сына все эти дни. Она протянула к нему руки и сразу отдернула, вспомнив запрет.

– Иди там, где сухо, – зашептала она, как в горячке. – Не ко мне… дальше. Туда, где не холодно. Слышишь? Иди, сыночек… иди.

Староста отвернулся, вытирая глаза рукавом. Его жена беззвучно плакала, прикрыв рот ладонью.

Мальчик качнулся вперед, будто ветер подтолкнул его между лопаток. Из пруда за ним потянулись щупальца из тины и водорослей, как не желая его отпускать. Но что-то мелькнуло, и кто-то невидимый чиркнул по воде бороздой, отсекая ребенка.

Цай Ань тихо ахнула и посмотрела на свою тень. «Не я» – ответил Мин на ее вопросительный взгляд.

Пошатываясь, мальчик шел по дорожке золы, а мать вновь тянула руки к нему, порываясь обнять.

– Стой! – крикнула тут же Цай Ань. – Если любишь его – отпусти!

А-Хуа согнулась пополам, прижимая ладонь к животу, словно ударили там, где носила ребенка.

– Я отпускаю! – выкрикнула она в темноту, равнодушно взирающую на ее муки. – Слышишь? Отпускаю! Только не стой больше в холоде… не стой там один…

– Теперь, – прошептал Мин. – Мягко.

Цай Ань подняла пальцы к шее. Вдох. Двойной щелчок. Шепот наружу, гул внутрь.

– И-ди… даль-ше…

Слова легли на тишину ровно, как гладкий камешек. Мальчик сделал еще шаг, и вода будто выдохнула, освободив душу. Пламя верхнего фонаря потеплело и стало белее. Этот свет уже не резал, а звал. Нижний, наоборот, потемнел, как пропуская мимо себя чью-то тень.

Поднявшийся ветерок шевельнул верхушки деревьев, и тело мальчика упало, как кукла, над которой отрезали державшие нити. Лягушки в камышах вновь начали счет. Ровно. Без сбоев.

А-Хуа опустилась на колени перед своим мертвым ребенком, и теперь только качалась, прижимая к груди его башмачки.

Цай Ань смотрела на нее и молчала. Сказать больше нечего. Иногда узлы развязываются не руками, не словом, а тем, что сердце позволяет мертвым уйти.

– Довольно, – сказал Мин. – Вот теперь всё. А сейчас…

Он запнулся. Пауза затянулась, и Цай Ань с беспокойством на него посмотрела. Забыла что-то еще?

– Мы… – Мин словно перебирал в темноте узлы, не найдя нужный – …перенесли соль к входу, верно? И… ступеньку для света… сделали?

Цай Ань понимала, чем пришлось заплатить. А уходя с берега, заметила в золе позвонок мелкой рыбки – белый и сухой, как слово без гласных. Подобрав, положила его в мешок рядом с зеркальцем – на память о том, что сделали здесь.

За спиной снова запели лягушки, как закрывая брешь тишины. Боли в ней меньше не стало, но всё вернулось в свой ритм, стоило поправить здесь свет и показать путь.

10. Под каменным карпом

Когда не боятся смерти, к чему им смертью грозить? (Лао-цзы)

Когда Цай Ань спала, Мин тоже грезил, но сном это не было. Тень оседала глубже, уходя к черному озеру, где стихал внешний шум и не терзал голод. Ни звука, ни ветра. Зеркало воды отражало лишь тьму, отнимая у пустоты немного пространства.

Мин расслаблялся и смотрел в глубины, хранившие тайну его прежней жизни. Ее осколки понемногу всплывали из них, позволяя надеяться, что рано или поздно мозаика сложится и вернет его память. Иногда озеро возвращало не прошлое, а словно перескочив настоящее, показывало что-то на день вперед. Уже не воспоминания, а будто трещина в чаше, где видно то, чего еще нет.

В эту ночь вода показала арку у въезда на рынок. Каменный карп на фронтоне – безглазый и равнодушный к тем, кто проходит под ним. Старый знак, почти съеденный временем, и поверх – свежая, наглая печать дома Бай.

При виде нее Мин ощутил глухое раздражение, будто толкнули, задев за больное. Но отвлекло тут же другое: миска соли, режущий свет лампы – плоский, как нож. А еще колокольчик, сперва дрогнувший робко, а потом истерично поднявший на ноги всех.

Там же Мин увидел Цай Ань. Не всю, а частями: заломленная за спину рука, прядь волос, прилипшая к мокрой щеке, открытый в беззвучном крике рот. И будто незримая, натянутая до предела струна задрожала перед тем, как оглушительно лопнуть, погрузив в черноту.

В этот момент Мин отшатнулся, и вода пошла рябью, не показав ему больше. Но и так было ясно: там всё кончится плохо. А как будет здесь?

Если рассказать Цай Ань, она рассмеется. У нее-то память не течет, как сквозь пальцы вода. Он же путается, забывается, но при этом прозревает то, что их ждет?

Мин не поверил бы даже себе. А если и правда, то можно ли изменить то, что дали ему подсмотреть? И не сделает ли тогда еще хуже, сопротивляясь воле небес?

Ни один из героев преданий не смог изменить нить судьбы после визите к гадалке. Так стоит ли дразнить провидение? Оно уже знает ответ.

Возвращался Мин осторожно, как нащупывая путь в темноте. Утро не предвещало беды, встретив обычным: ароматом еды, шорохом ветра и воркованием птиц за окном. Цай Ань не спала и сидела в постели, подтянув колено к груди. Взгляд еще сонный, но раздраженный, как все последние дни.

Цай Ань можно понять. После Сяо-Шуй найти ночлег в деревнях стало несложно – слухи уже поползли. Она умела лишь чинить мелкое и воровать, а от нее ждали другого: отыскать скотину, что сгинула в поле, навести порчу, вызвать дождь или найти жениха. И что хуже – называли ее «Лин Сюэ», приписывая мистические силы и действия, то ужасавшие, то восхищавшие жадных до чуда крестьян.

Это имя пристало, как репейник к подолу. Чужая слава спасала от голода, но легла тяжким бременем. Цай Ань злилась, отказывала в помощи и всё отрицала, что лишь укрепляло веру людей. Крыша над головой и еда были всегда – они опасались ее разозлить. В округе, похоже, и впрямь бродила какая-то ведьма, и все принимали теперь за нее.

Встав, Цай Ань потерла плечо и поморщилась. Сак-янт, видимо, ныл – плохой знак. Ему верила больше.

– Не начинай, – хрипло сказала она, опередив реплику Мина.

И так каждое утро. Он уговаривал уйти в соседний уезд, куда молва еще не добралась. А лучше вообще из страны – как можно дальше от «Лин Сюэ». Будет обидно, если казнят лишь за громкое имя.

– Тебе дадут деньги – просто спроси. Всего один раз! – повторил Мин то, что предлагал ей всё время. Караванщик бесплатно с собой не возьмет.

– Я работаю не языком, а руками! – возмутилась Цай Ань, не считая воровство чем-то порочным. – В Ши-Юй же идем.

Именно этого Мин и боялся. Сегодня там рыночный день. Если предупредить, скажет – «придумал», зная, как не любит ее ремесло. Чистка карманов для Цай Ань, как искусство, а вот обман и мошенников терпеть не могла.

Выйдя за околицу, она поклонилась хозяину за кров и еду. Кивнув, тот отвел глаза и сказал:

– На тракте нынче досматривают. Из управы люди. С морской солью и лампами.

Цай Ань застыла на миг, потом завязала пояс потуже.

– Всех досматривают, – нарочито равнодушно сказала она.

– Всех, – согласился хозяин. – Только ищут не всех.

Вероятно, по неопытности, монохромный свет, колокольчик и соль ее не пугали. Она слышала, что с их помощью ловят ведьм, но не считала себя таковой. Или полагала, что ее спутник справится сам. Но Мин знал только то, что нельзя показать двуголосье. Что с ним будет под лампой лишь предстояло проверить, поэтому будет вести себя тише воды.

Ночью шел дождь, и небо дробилось в зеркальцах луж. Цай Ань шла быстро, кутаясь в накидку и закрыв шарфом горло. Оно всё еще болело после Сяо-Шуй, отзываясь холодным ощущением натянутой нити. Несколько раз пыталась прочистить, но получался лишь хриплый, злой полувздох.

Мин держался тише обычного. Он мог бы снова заговорить, объяснить, напугать. Мог бы рассказать про арку, карпа и колокольчик. Но чем яснее вспоминалось видение, тем меньше себе доверял. Что, если предупреждение как раз и запустит цепочку? Разве не об этом говорят все истории, где кто-то пытается судьбу обмануть?

К полудню Цай Ань вышла к рынку Ши-Юй – когда-то рыбному посту дома Ло, где собиралась украсть на дорогу. Здесь свет был живым, тени – послушными, а карманы звенели монетой. От купцов не убудет, если потеряют чуть-чуть.

У заставы разбитая колесами дорога раскисла, и телеги вязли в грязи. Образовался затор. Корзины с мясом и рыбой в них влекли местную нечисть, но ее видел лишь Мин. Свои голодные были и здесь.

Его худшие опасения сбылись – на фронтоне встретил каменный карп. Его безглазая морда спрашивала словно с насмешкой – «рассказал или нет?»

Небольшая сторожка, столбики с обеих сторон и навес, под которым стояли три стражника. Тут же столик, на нем лампа, миска соли и колокольчик – набор духоборца одинаков везде. На стене, под свежей красной печатью еще проступал старый знак, вновь кольнув этим Мина. Но он был занят другим. Проход под аркой – напряженный момент, которого ждал и боялся.

Цай Ань шла, не поднимая взгляд, за возницей, стараясь держаться ближе к телеге, словно приехали вместе. Мешковатая, но чистая накидка скрыла фигуру, но не давала выглядеть нищенкой. Волосы заранее убрала под платок, чтобы не приковать мужской жадный взгляд. Молодых и хорошеньких среди местных крестьянок немного.

Мин чувствовал, как у нее саднит Горло. Боль была сухой и тонкой, как застрявшая там рыбья кость. Цай Ань еще плохо обращалась со шпилькой, и Мин старался лежать в тени тихо и плоско, не выходя за границы. Он не был уверен, что выдержит соль и сможет обмануть монохромную лампу.

Очередь продвигалась неспешно. Цай Ань опустила подбородок и смягчила плечи, подстраивая шаг под походку возницы. Не медленнее и не быстрее его. Пальцы держала глубоко в рукавах, чтобы помнить тепло, а не звонкую тяжесть чужого кармана. О ней лучше подумать потом.

Кто-то впереди начал спорить из-за новых пошлин. Стражник поднимал лампу то к одному, то к другому лицу – без особого рвения, но и без скуки. Свет скользил по ним, как отъедая объем, и делал черты неестественно плоскими. А когда падал на тени, они будто вздрагивали перед тем, как исчезнуть.

– Только не кашляй, – предупредил Мин беззвучно. Здесь колокольчик еще не услышит.

Цай Ань сердито сглотнула. Она бы кашлянула ему даже на зло, не будь ситуация настолько опасной. Горло под шарфом сильно чесалось, требуя хоть как-то сорвать эту саднящую сухость.

До арки оставался с десяток шагов. А когда поравнялись, случилось то, чего Мин боялся: Цай Ань привлекла внимание стражников. К ней прилипла рыбья чешуйка, украсив перламутровой точкой щеку.

– Эй, красотка… – окликнул младший из них.

Цай Ань вздрогнула и остановилась.

– Вы вместе? – Он перевел взгляд на возницу.

– Не. Хотя… Прыгай в телегу! Жене скажу: рыбку купил! – хохотнул пьяно тот.

– Я… из Хэбяо, – нашлась, вспомнив деревню, Цай Ань. И опустила глаза. – Пряжу вот купить наказали.

– К тебе чешуйка прилипла, – сообщил молодой, улыбаясь легко и приветливо.