Возвращение тенью

Евгений Кострица

Возвращение тенью

Часть первая

Пролог. Дитя, которого не было

«Когда государь умирает, десять тысяч теней ищут хозяина» – из записей Серых.

Гу Дзинь узнал о смерти императора по тому, как гонец забыл поклониться. Он прохрипел что-то и, опомнившись, упал на пол, сложив руки в знаке почтения. Весть, которую так торопился сюда донести, затмила даже нормы устава.

Послушник был изможден, лицо иссечено ветками: мчался напрямик через лес. Вода, стекая с одежды, собралась в лужу.

Ночь прорезала молния, и за окном громыхнуло. Ветер качал фонари. Дождь висел над монастырским двором серебристыми нитями, расплетая на лоскуты небо.

Гу Дзинь отложил кисть. Рисунок испортила капля сорвавшейся туши.

– Говори.

Гонец всё еще не мог отдышаться, поэтому протянул руки, согнувшись в поклоне.

В его ладонях лежала половина нефритовой бирки.

Настоятель осторожно взял, словно боялся, что на ней может быть яд. Камень расколот, но знак императора еще ясно читался.

Где-то в глубине монастыря послушник ударил в барабан, призывая монахов к ночной медитации. Звук был привычен. Мир не знал, что приказано дрогнуть.

– Когда? – спросил Гу Дзинь.

Голос гонца наконец-то прорезался:

– На исходе часа Свиньи, досточтимый.

– Что еще?

– Внутренний дворец закрыт, ворота опечатаны. Принц Чэн собрал Совет. Еще не все дома знают.

Гу Дзинь прикрыл глаза.

Принц Чэн.

Младший брат государя ходил на полшага от трона, но не мог коснуться его без ожога. Подобные люди не ждут милости Неба. Они берут ее сами.

– Печать? – спросил, не открывая глаз, настоятель.

– Не объявлена.

– Наследный указ?

Гонец сглотнул.

– Не объявлен.

Это хуже всего. Когда в империи нет указа, умирают министры. Когда указ есть, но его не показывают – те, кто за ними.

Гу Дзинь взял чашу с чаем и сделал глоток. На поверхности плавал листик, похожий на мертвую бабочку.

– Евнух Хоу?

– В добром здравии.

– Живых при дворе считают не по дыханию, – буркнул Гу Дзинь, позволив себе раздражение. – Он приглашен на Совет?

Ветер ударил дождем в ставни, и гонец вздрогнул.

– Да.

– Свободен.

Послушник, пятясь и кланяясь, вышел.

Настоятель встал и подошел к окну. Взгляд устремился туда, где кипарисы отделили невзрачный домик от прочих построек. Свет фонаря на нем выглядел болезненно тусклым.

Там жила женщина, о которой не говорили. Раньше ее рисовали на шелковых веерах, но безумие не щадит красоту. От нее осталась лишь тень, что слушает мир не ушами. Но месяц назад там родилась девочка. Она не знает ни императора, ни его брата, а лишь вкус молока и тепло матери.

Но этого хватит, чтобы принц Чэн не находил себе места. Если евнух купил себе жизнь, убийцы будут здесь завтра еще до первой молитвы.

Спасти ребенка нетрудно. Трудно оставить на ее месте другого.

Гу Дзинь отошел от окна и взял с крючка плащ. Ночь обещала быть долгой.

Настоятель вышел за стены по подземному ходу, чтобы никто не увидел и направился к мосту на другом конце города.

Ночи в Шуймэне никогда не были тихими, но дождь разогнал людей с улиц. Гу Дзинь спрятал лицо под капюшоном, а остальное скрадывал плащ. Под ним мог быть кто угодно – нищий, пьяница или призрак, оставшийся без подношений. Другие в такую погоду не бродят.

Под аркой моста горели костры. Пламя дрожало на ветру и приседало, будто кланяясь духам. Прячась от дождя, люди прижимались друг к дружке, чтобы стало теплее. Днем здесь сбывали ворованное, а ночью сюда заходили лишь самые смелые.

Нищие видят лучше, чем стражники, и гостя заметили. Но у Гу Дзиня здесь свой человек.

– Досточтимый! – улыбнулся карлик, смотря снизу вверх. Один глаз у него белый, зубов почти не было, но именно он под мостом старший.

– Мне нужен грудной младенец, Ши Мин, – тихо сказал настоятель, звякнув монетами. Он покупал не ребенка, а время. – Девочку без уродств. Плачу, сколько скажут.

Карлик перестал улыбаться, но уточнять благоразумно не стал. Любопытных находили в реке, и Серым не задавали лишних вопросов.

– Да, досточтимый.

Ши Мин вернулся к своим, и разговоры там стихли. Через какое-то время он привел босоногую нищенку с младенцем в тряпье. Лицо ее было некрасивым, потасканным и бесконечно усталым. Здесь в двадцать выглядят на сорок пять, и возраст определить было трудно.

За спиной у нее жались еще двое детей. Мальчик с раздутым животом держался за подол. Девочка постарше смотрела в землю, чтобы не видеть того, что потом не забыть.

– Покажи ему, – сказал карлик.

Женщина осторожно развернула сверток. Ребенок тонко захныкал. Худая, синие от холода губы. Молока, видимо, не хватало совсем.

Гу Дзинь окинул девочку взглядом и протянул увесистый мешочек с монетами. Жизнь под мостом стоила дешево, но эта обойдется дороже, чем решился бы посчитать.

Нищенка взяла деньги и разрыдалась. Опустилась на колени, прижала младенца к груди, стала качать.

– Прости, милая… – голос сорвался. – Не сердись на маму, слышишь? Если бы… нет…

Поцеловала ладошку ребенка, потерлась щекой о ее лоб. Дождь так же ровно катился по ее лицу – где он, где слезы, не разобрать. Ни просьбы, ни надежды в этом плаче. Только то, что с этим ей жить.

Старшая за спиной отвернулась, плечи затряслись. Мальчик тоже заплакал, но прижал руку ко рту.

Мать вынула из-за пазухи красную нитку и стала завязывать ее на запястье младенца. Пальцы у нее дрожали, не слушались, но узелок наконец-то получился.

– От дурного глаза, – сказала она в пустоту, будто это и есть самое худшее, что с ребенком может случиться.

И вдруг стала целовать его – быстро, жадно, точно боялась, что вот-вот отнимут. В лоб, в щеки, в синие губы. Так целуют, когда хотят накормить любовью, а молока уже не осталось.

– Достаточно, – пробормотал карлик. – Господин ждет.

Она посмотрела на него так, что тот осекся. На миг в ней проступила мать, готовая перегрызть горло любому. Но за спиной дышали еще двое, и она об этом помнила.

Нищенка поднялась. Ноги не держали. Старшая дочь шагнула было помочь.

– Не трогай.

Сверток она протянула Гу Дзиню, но из рук не выпустила. Он ждал.

Мать засмеялась сквозь плач, коротко и страшно.

– Смотри-ка… жрать нечего, а всё держусь.

Разжала пальцы.

Младенец на руках оказался легким, будто в нём и не было жизни, один только выдох, свёрнутый в мокрую тряпку.

Женщина повернулась к детям:

– Идем.

Мальчик смотрел на сверток в руках чужака.

– Мама, а сестра?..

Она ударила его по щеке. Несильно, но зло.

– У тебя нет сестры.

Взяла детей за руки, пошла прочь.

Гу Дзинь подумал, что она обернется.

Не обернулась. Только подняла ладонь к губам, прикусила пальцы и пошла дальше – быстро, почти бегом, пока ноги ее еще слушались. Под мостом все молчали, стараясь на нее не смотреть.

Девочка на руках настоятеля снова захныкала.

Он уносил ребенка, зная, что к рассвету у нее будет другое имя и своя колыбель. И смерть тоже будет чужая. Она уже взяла след.

1. Чаша, которая была полной

«Тридцать спиц сходятся к ступице. В пустоте между ними – суть колеса» Лао-цзы, «Дао-Дэ Цзин»

● Из протокола Коллегии Печатей, дело № 47/ЮНЬ-ХЭ – «Инцидент Моста Тихой Воды». При противоречивых командах… (вымарано). «Колокол разрыва» не действует при двуголосье (нет единого держателя печати). Рекомендовано: Указ о Единогласии. Контрмеры: монохромная лампа, колокол резонанса, соль, холодные браслеты.

В камере Канцелярии прохладно и сыро. На каменном полу отсыпан круг дорожкой из соли, а над столом, где чайник дышит паром, горит монохромная лампа, выслеживая лишние тени. На стуле сидит девушка.

На ней льняные штаны и рубаха с разорванным воротом, обнажившим ключицы. Ноги босые, ступни стоят прямо на соли, рассыпанной горстями по полу. В спутанных черных волосах застряли частички соломы, слипшаяся прядь прилипла к виску. Запястья стянуты браслетами, которые называют «холодными».

Допрос ведет имперский легат Ян Шо.

Он двигает лампу, направляя свет ей в лицо, но она не зажмурилась, и это, видимо, его настораживает.

– Для протокола. Назовите свое имя.

– Лин… Сюэ, – отвечает она, чуть запнувшись, словно только в последний момент решилась не врать.

– Хм… ладно, – записал Ян Шо. – А его? Или ее? Как зовут вашего кхм… спутника?

Он посмотрел ей за спину, словно мог его видеть. Ему ответили двойным голосом – ее и мужским:

– Мое имя – печать, которую не выдержат твои протоколы. Обывателю довольно знать, что я здесь.

«Дзинь-дзинь!» – колокольчик резонанса отметил аномалию звоном. Лампа проявила за девушкой еще одну тень – она отстает на полступни от нормальной.

– Что ж… двуголосье… – кивает Ян Шо. – Запрещенный Сумеречный Шов. Регламент покровительства допускает лишь единоличный контроль держателя печати. Двуголосые – вне регламента, следовательно, и вне закона. Признаете?

Легат смотрит на нее, пытаясь считать, что она чувствует. Худое лицо с резкими скулами и упрямым подбородком не выражало эмоций, словно те замерзли внутри. Под глазами темные круги от недосыпа. Пальцы тонкие, длинные, с грязными ногтями.

– Признаю только то, что вода течет вниз, – произносит она уже своим голосом. – Нужно немало усилий, чтобы она текла вверх.

Колокольчик смолкает. Ян Шо чуть склоняет голову, как собака, услышавшая незнакомое слово. Он не любил, когда не получал прямой ответ на вопрос.

Двуголосая держалась так, словно знала, что ей ничего не грозит. И даже не прятала своего темного духа, стихию которого не смогли опознать.

Но в рапорте желательно бы ее указать. Император интересовался адептами этой еретической школы, а Ян Шо не хотел его злить. Людей всегда страшит непонятное. Одержимые сделали немало хорошего, и если бы не инцидент Моста Тихой Воды…

Поймав в себе эти мысли, легат направил их в более безопасное русло. «Форма давит пустоту» – вот доктрина, на которой держится власть. «Муравьиная нора в дамбе рушит плотину в тысячу чи» – ересь всегда там, где появляется хаос. И мастера полутени его кормят собой.

– Лин Сюэ, после разрыва контракта отправляют на каторгу. Думаю, что в вашем случае есть и другой вариант, – сказал Ян Шо, разглядывая ее ключицы и шею.

По характерным шрамам прослеживался эзотерический опыт и непростой жизненный путь. Эти ветвящиеся линии не похожи ни на рубцы, ни на татуировку, выглядя, как порванные от нагрузки стежки.

– Видите только его? – хихикнула девушка, встряхнув волосами. – У меня их десяток, но ни в одном вы не получите то, что так ищете. Я не смогу это дать. По крайне мере сейчас.

– Очень жаль. – Ян Шо поднял руку и устало потер переносицу. – Император многое простил бы за ваши секреты. Мы всё равно их узнаем, но не хотелось бы… крайних мер.

Она усмехнулась, давая понять, что не боится. Никто не вел бы долгих бесед, если бы пыткой можно было развязать ей язык.

Легат покачал головой, признав это как факт. Адепты школы полутеней способны отключать органы чувств. Он присутствовал на одном из подобных допросов, еще когда был писцом. Жертва смеялась над палачом, пока тот срезал с ее лица кожу. Но там была юная, а эта матерая, каких поискать.

Ян Шо поднес к ее шее руку и, осторожно, не нажимая, провел по линии пальцем.

Шрам дрогнул – потемнел и сжался, как прячась. Лин Сюэ не отшатнулась, но обожгла взглядом.

Легат убрал руку, почти физически ощущая опасность. Если перед ним и впрямь Лин Сюэ, холодные браслеты вряд ли смогут ее задержать. А может, нагло взяла себе имя, которому уже сотни лет.

– Так зачем пришли в город? – спросил он. – Вы почти не скрывались.

– Школа полутеней держит у-вэй, – ответила и холодно улыбнулась она.

– И?

– Мы не препятствуем силе, меняя лишь вектор. Раз император хочет постигнуть тайну бессмертия, я покажу ему путь…

– А вы ее знаете? – не поверил Ян Шо.

– Надеюсь, что да, раз столько живу.

– Но вариантов узнать ее нет?

– Я не говорила, что буду скрывать. Сказала, что не смогу дать… – напомнила Лин Сюэ. – Это не то, что можно положить в руку. Путь нужно пройти самому.

– Пожалуйста, продолжайте.

– Секрет вечной жизни достаточно прост: «форма кормит пустоту».

– И всё? – Ян Шо нахмурился, обдумывая сомнительную замену «давит» на «кормит». – Императору нужно нечто конкретное: зелье, мантра, предмет. Инструмент, что надежно и быстро сработает. У вас такой есть?

– Дело во времени, а не инструменте, – качнула головой Лин Сюэ. – Духовная практика занимает долгие годы, и на закате жизни уже не успеть.

– Просто скажите что нужно, и ему всё принесут! – привстал со стола Ян Шо.

– Раз постепенный путь не для него, есть метод быстрее. – На губах девушки зазмеилась улыбка. – Не надо карабкаться в гору, спускаться в долину, вновь подниматься. Достаточно пройти по натянутому над бездной канату и не смотреть вниз.

– Вы знаете, где этот канат?

– Им может стать фамильяр особого вида.

– Как у вас? – Ян Шо опасливо посмотрел на двоившуюся под лампой тень. Она словно бросала ей вызов, даже не пытаясь избежать монохромного света. Настолько стойких духов легат еще не встречал.

– Необязательно. Главное, чтобы умел трансформировать ци. Но для этого нужно ему что-то дать. Они любят разное: кровь, страсть, молитву, последний вздох. Надо ли объяснять, что энергия бывает любой?

– Нет. Сразу к сути.

– Дух изначально пуст, ему нужна форма, которую он заполняет тем, что дадут. От содержимого зависит эффект. Наш ум работает так же – что положишь, то и возьмешь.

– Как и чем наполнять? – не удержался Ян Шо от вопроса. Нужно занести четкий ответ в протокол.

– Еще непонятно? Жизнью других.

Лин Сюэ замолчала, видимо, посчитав, что этого хватит. Лицо вернуло себе отстраненность, словно сделала то, зачем к ним пришла.

Легат почувствовал внутри холодок. «Форма кормит пустоту» – не просто искажение привычного смысла. Формула прячет в себе нечто зловещее. Возможно, ценное. И это надо обязательно отметить в докладе.

– Допустим… – От монохромной лампы глаза стали слезиться уже у Ян Шо, заставив потереть переносицу. – Если всё подтвердится, вас наградят. Но хотелось бы знать, где найти подобного духа.

– В Диких Землях, наверное? – пожала плечами Лин Сюэ.

– В Канцелярии не слышали о таких ничего. Где вы нашли своего?

– Это я выбрал ее! – вновь заявил дух двуголосьем. – А вы присмотритесь к знаку воды!

– Что этим хотите сказать? – спросил Ян Шо озадаченно, но уже не ее.

Лин Сюэ молчала, и он не стал торопить.

Шрамы на ее шее потемнели, как напитавшись чернилами. Видимо, шел беззвучный для него спор. Вот за это Канцелярия и не любит таких. У них никогда не поймешь, кто ведомый, и с кем лучше всего говорить.

Наконец, Лин Сюэ подняла голову и заявила:

– Мне нечего добавить. Я рассказала всё, что могла.

– Вы недоговариваете, – отметил легат, заметив, как она «подбирает нитку» на вдохе. Это «сдвиг голоса» – второй обертон уходит под кожу. Лин Сюэ не давала духу что-то сказать.

Ян Шо откинул ткань с зеркала, и пар сам потянулся к нему. Если Шов напряжен, в ней проявится тонкий узор – дыхание формы на пустоте. Но сейчас там нет ничего.

– Холод, – кивает легат на браслеты, – заморозит Шов. Вы не продержитесь долго, если не снять.

Ее пальцы немного дрожат, как у музыканта после игры на кунхоу. Монохромная лампа двоит четче; соль под ногами темнеет, утончая уязвимую тень.

– Лин Сюэ, вы сами осложняете свое положение, – угрожает Ян Шо. – Оно и так непростое. Империя признает только контракты владения. Один дух. Один держатель печати. Когда случается беда, известна ответственность. Двуголосье – угроза нашему праву, выводя вас за рамки статьи.

– Право – любимая маска нашего мира, – хмурится она. – Но контракт с духом вне юрисдикции, а вы насильно рвете его.

Вторая тень дрожит и, как подтверждая ее обвинение, в соседней камере кто-то кричит, срываясь на визг.

– Видите на полвздоха вперед? – спокойно уточняет Ян Шо. – Удобно в дуэли. Запрещенная шпилька Затылка. У нас четвертуют лишь за нее.

– Запрещено – не значит неправильно, – вновь проявило себя двуголосье. – Неправильно – лишать человека печати, которую давали не вы.

– Хм… – разочарованно хмыкнул легат, не получив реакции, которую ждал.

Демонстрация Протокола Разрыва не произвела на них впечатления. Вызванный насильно Оскол изгонял духа и грозил владельцу безумием, но эта парочка почему-то не боялась его. Государственная Коллегия Печатей готовила заклинание сложно и долго. Вплетенное в артефакт стоило оно баснословно, а в соседней камере только что спалили одно.

Легат поставил чашку на зеркало, но пар упрямо не собирался на пластине в узор. Чтобы браслеты сработали, понадобится несколько дней.

– Двуголосая, предложение следующее: вы помогаете найти и подчинить этого «особого духа». Как только убедимся, что нас не обманывают, получите императорскую печать покровительства и спокойно работаете – контролируемо, легально, без лишних рисков.

* * *

Кожа под браслетами начинает чесаться, а нити звенеть. Лин Сюэ устало закрывает глаза. Хочется сплести из тени «Петлю Камыша» и затянуть на шее легата. Жаль, что нельзя. Он педантичен, исполнителен, и всё запишет, не исказив ее слов. Но и своих не добавит, чтобы играть самому.

– Я видела, что люди падали, как пустые мешки. Полутени не доверяют тем, кто использует протоколы разрыва, – покачала она головой. – Даже «для безопасности», как вы говорите.

– Регламент существует не для благополучия духов, а для контроля последствий, – напомнил Ян Шо.

– Их бы и не было, если…

– Хватит! – поморщившись, обрывает легат. – Это – порядок, а вы – аномалия. Еще соли на тень!

Последние слова обращены уже к стражнику, что стоит у двери. Тот переворачивает мешочек, высыпая на пол крестом.

Лин Сюэ смеется – мягко, чтобы не напрягать Горло, и снова закрывает глаза.

«Лик мой – голос твой» – произносит не звуком, а только дыханием, которое не слышит Ян Шо.

Но он его чувствует и напрягается. Косится на колокольчик, но тот будто кричит тишиной. Лампа жалит пол светом, но видит одну тень, хотя должна две.

– Может, пора? – спрашивает беззвучно голос внутри.

Тело помнит, что делать, когда разум торгуется. Собравшись, Лин Сюэ вдыхает чуть глубже обычного, до живота. А на выдохе добавляет неслышно:

«Пятка помнит ночь».

Первый якорь – свой темный двойник на залитом маслом полу. Второй – тень стражника. Он не знает, что она стала мостом. Третий – пар, что клубится на зеркале.

Мир сужается щелью. Полоса света ломается. Соль кусает подошвы и шипит на полу.

Силуэт Лин Сюэ вытягивается за своей тенью к двери, размываясь в пятно. Цена Пяток дала о себе знать: тошнота подступает, на виске бьется жилка, в ушах тонкий звон.

Браслеты не останавливают, но сильно мешают. Кожа липнет к железу, и они леденеют, ломая на запястьях канал.

Лин Сюэ ощущает нестерпимый зуд в пальцах. Соль, как раскаленные угли, рассыпанные у нее под ногами. Поднимается паника, и возникает желание себя подтолкнуть, выскочить из петли через любую из шпилек, какая откликнется.

– Не трогай третью! – почти кричит тень. – Пусть несет пустота.

– Знаю, – огрызается сквозь зубы Лин Сюэ.

– Нет. Ты не знаешь. Вспоминаешь, когда лопнет стежок.

Он, разумеется, прав. Свои шрамы Лин Сюэ заработала, нарушая главную заповедь: не больше трех! Даосский «слабый стежок». Две шпильки – видишь. Три – горишь. Четыре – рвешься. А потом получаешь Оскол.

Стражник взмахивает мечом, но Затылок активен, и «Тишина видит» уводит из-под клинка за полвздоха. Сталь лишь царапает спину. Боль – короткая, острая, честная, словно говорит: «ты еще здесь».

Лампа слепит. Тени пляшут, как рыбки, выброшенные на берег приливом. Соль – жгучий снег под ногами, разлетается белыми брызгами.

«Куда? Держать!» – слышны, как издалека, вопли легата.

Он вскакивает и невольно опрокидывает полную чашу. Масло льется на соль. Лужица дает еще один якорь.

Получив этот подарок, тень выпархивает прямо сквозь дверь в коридор. Воздух здесь холоднее, стены пропитаны влагой, как губка. В свете факелов они чуть блестят, и каждый блик стал ступенькой. Призрачный силуэт прыгает по ним, как цапля по камням в ручье.

– «Стоп-нить»! – напоминает вновь дух. – У тебя уже три!

– Нет, – шепчет Лин Сюэ, открывая шире глаза. Нить как струна, и браслеты ломаются, возвращая поток крови в онемевшие руки. – Еще нет.

Навстречу бегут стражники, отбрасывая длинные тени, давая опору для новых скачков. Нельзя брать Ладони. Нельзя брать и Сердце. Оно точно убьет.

Коридор, загибаясь, уходит влево. Здесь открытая дверь, за ней высокий внутренний двор и небо квадратом. Там слышали крики и стоят с арбалетами. Доспехи, начищенные до зеркального блеска, как красная дорожка к воротам.

Увидев ее, Лин Сюэ улыбается. Глупцы проложили ей путь. Думают, что она убегает. На самом деле – уходит. Это разные вещи.

– Не толкай лодку, если течение ведет к переправе, – комментирует тень.

– Лин Сюэ, вы не сможете от нас бегать вечно! – эхом отражается от стен голос Ян Шо. Он не дает команду стрелять. – Ну зачем? Император даст всё!

– Никто не может купить пустоту… – шепчет она.

Раскинув руки, ведьма делает то, чего нет в протоколах: снимает усилие и, перемещаясь по бликам, входит в поток, позволяя себя унести. Ее выбрасывает далеко за ворота, как рыбу из сети, и кувырком приземляет на заднем крыльце у чайной.

Здесь пахнет жиром, дымом и рыбой. Ведро с помоями летит в сторону, кошка бросается в ноги. Полная женщина испуганно вскрикивает и оседает на пол.

Первый вдох – боль. Желудок сводит, в глазах вьются мушки. Сглотнув, Лин Сюэ давит спазм в горле. Гул в ушах понемногу стихает.

– Беги, – советует шепот.

– Куда? – выдыхает она, потирая коленки.

– За переулком. В зеленой засаленной куртке.

Лин Сюэ бежит, наступая на тени, и останавливается за ближайшим углом. Там мальчишка играет зеркальцем, пуская в окно солнечный зайчик.

– Отдай его мне, – просит Лин Сюэ тихо.

Парнишка сморщил нос, но зеркальце ей протянул.

– С утра тут торчу. Тетка сказала, к полудню не придешь, можно домой.

– Я пришла.

– Спасибо, малыш, – добавил дух. Голос раздвоился, второй скрипнул из-под первого.

Парнишка вздрогнул. Лицо у него побелело, зеркальце едва не выскользнуло из пальцев. Потом он рванул за угол.

Топот быстро стих.

– Детей пугать нехорошо, – сказала Лин Сюэ.

– Я не пугал, а поблагодарил, как человек.

– Ты никогда им не будешь.

– Как знать?

Она поднесла зеркальце ко рту и лизнула. Потом ногтем вывела на обороте знак воды – кривой, с заусенцем у нижней черты. Поднялась на носки, зацепила шнурок за выступ в кладке.

Зеркальце повисло у стены. Тот, кто ищет, заметит.

Лин Сюэ вышла на оживленную улицу и растворилась в базарной толпе. Черты ее лица изменились. Пустота не связана формой – уже не найдут.

* * *

Через четверть часа солдаты прочесали улицы возле чайханы.

Ян Шо выслушал свидетелей. Потом сам обошел перекресток, заглянул под навес, в щель между лавками. Монохромная лампа в его руке меняла оттенок. То синела, то уходила в грязную зелень.

Легат посмотрел на нее, потом на лужу помоев у сапог, на взъерошенную кошку под телегой. Та припала к земле, шерсть на хребте стояла дыбом. Ян Шо прислушался.

– Сумеречный Шов, – сказал он. Голос не изменился. – Ввести протокол «Аномалия резонанса». Базар, рыбный ряд. Лавки проверить, подвалы. Соль рассыпать широко. В патрули выдать монохромные лампы.

– Слушаюсь! – помощник вытянулся, каблуки щелкнули по мокрому камню.

Ян Шо прищурился и отступил на шаг. Поднял взгляд.

На стене темнел отпечаток ладони. Будто ладонь приложили с той стороны.

– Что там? – спросил помощник.

Солдат уже потянулся к стене.

– Не трогать, – легат остановил его рукой. – Поставить наблюдение. Людей не пугать. Никого не хватать.

Тот замер, пальцы так и остались в воздухе.

«Форма давит пустоту» – повторил Ян Шо про себя и посмотрел на ладонь.

Или пустота форму?

Все эти протоколы, регламенты лишь для нормальных людей. Когда ведьма ходит по отражениям, гоняться за ней бесполезно.