Возвращение тенью

– «Клюв режет Луну», – тихо произнес Ло Мин, опуская копье.

Струна разочарованно звякнула, когда острие ее перебило. «Водораздел» так и работал, делая незримое явным, отвернув поток от себя.

Ассасин понял ошибку и бросил в ближайшие чаши щепоть порошка. Вода вспыхнула с тихим шипением и потеряла прозрачность, не дав черпать из отражения силу, что важно для техники Ло.

– Неплохо, – спокойно оценил старик Хэ этот прием. – Держи ось, господин.

Считав по предыдущей связке рисунок, враг потянул вновь – на этот раз прошив пространство у горла. Ло Мин перехватил копье ниже, садясь на опорную ногу. Нить, скользнув, сняла только стружку с древка, но вторую уже подтянули под голень.

Тень-Журавль развернулась – по диагонали «косым крылом» вниз. Длинная шея опустилась, прижав к полу петлю.

– «Гусь на колоде», – прошептал Ло Мин и, сгибая ось, вложил в удар вес тела.

Контратака на упреждение не удалась. Стена брызнула каменной крошкой, но враг погасил инерцию, как вопреки физике, остановившись на расстоянии пальца от ямки, выбитой в камне копьем. Струна нашла вновь древко – его повело, но хват был уверенно крепким, не дав отвести.

На этот раз она прошла близко. Ло Мин почувствовал чужое дыхание у себя на щеке – холодное, ровное, как у того, кто делал работу, слушая внутренний звук.

Ассасин уверенно провел цепь атак. Вода задрожала, и новые нити ограничили пространство уже с трех сторон. Путь к отступлению еще оставался, но места для него почти нет.

Ло Мин понимал, что большая часть «клетки» могла быть иллюзией. Ему, как любезно подсказали дыру, которая, разумеется, совершенно не там.

– Росу! – скомандовал он.

Тень-Журавль поняла его без мантр и ключей, подобно тому, птица чувствует ветер. Высоко подпрыгнув, она расправила крылья, брызнув водой. Настоящие нити выдали себя блеском, подсказав безопасный выход из них.

А вот фамильяр дома Ло иллюзией не был. Клюв щелкнул раз, второй, третий, лопая струны одну за другой, как подбирая ноты в игре на гуцинь.

Ассасин замешкался – и это стоило ему преимущества. Исчерпав запас нитей, он метнул шестеренки. Жужжа, как раздраженные пчелы, они по сложным кривым траекториям чертили пространство, ища свою цель.

«Крыло ловит ветер» – Ло Мин использовал копье как весло, изменив вектор ци.

Струя плотного воздуха увела снаряд в сторону. Второй Тень-Журавль сбила, но третий полоснул по предплечью. Его обожгло болью, и Ло Мин нажал пальцами выше, перекрывая сосуды. С коротким выдохом «сбросил» кровь вниз, выдавив как можно больше из раны.

Стойкий иммунитет к большинству ядов в доме Ло развивали с пеленок, но в любой защите есть свои дыры, а нейтрализовать эффект целиком просто нельзя.

Брошенные на плиты шарики негромко взорвались, подняв дымовую завесу. Видимо, ассасин посчитал, что работа закончена и пора отступить.

Но Тень-Журавль зашипела, втягивая в себя темное облачко. Маскировка исчезла, и застигнутый врасплох враг заметался, прижатый к стене.

– Сейчас, – сказал старик Хэ. Голос будто шел с разных сторон, маскируя источники звука.

Ло Мин опустил копье вертикально и, перенеся на него вес, ударил ногами в грудину.

Противник врезался в колонну, сгруппировался и сразу вскочил. Но этого мгновения хватило, чтобы Тень-Журавль ткнула клювом в правую руку. Неглубоко, но как бы «вынимая» движение, заставив кисть онеметь.

Ло Мин прыгнул, чтобы добить, но ассасин нырнул под копьем, перехватив кинжал в левую руку. Если бы не Тень-Журавль, вспорол бы живот. Крыло отвело клинок в сторону.

Фамильяр и хозяин двигались, как два конца у копья – один отступал, чтобы дать место атаке другого.

Вскоре в глазах противника появилась растерянность. Его зажали в угол, рука не работала, ресурсы закончились, а путь к отступлению уже был отрезан.

«А-ах!» – ассасин издал пронзительный звук, от которого у Ло Мина скрутило резью желудок. За глазницей стукнуло, колени ослабли.

В очередной раз спасла Тень-Журавль. Клюнув под кадык, она забрала этот вопль, будто крошку у птицы.

Что-то сглотнув, убийца выгнулся и забился в агонии. Глаза остекленели, изо рта пошли пузыри, и через несколько секунд жизнь покинула тело.

Ло Мин не почувствовал удовлетворения от этой победы. Только усталость и пустоту там, где должно было прийти облегчение. Но его нет.

– Лекаря мне! – приказал страже он. – Насыпьте новую соль. Смените в чашах воду. Брать лишь живую. Зеркала – протереть. И найдите Сюй Тана!

Накануне судьбоносного дня досадных мелочей слишком много. Кто-то убийце помог. Дом Бай известен умением распускать узоры охранных массивов, не поднимая тревогу, но в школе «Сухого Шелка» не было струн.

– Мастер, теперь мной довольны? – косо посмотрел Ло Мин на него.

– Натянутая нить держит не только того, кого ловит. Она держит и того, кто тянет ее, – как обычно, напустил тумана старик. – Чем сильнее, тем резче звенит в твоих пальцах. Когда тонет в воде, звук исчезает, и лучший ход – отпустить.

Ло Мин кивнул, не найдя что ответить. Смысл подобных речей от него ускользал.

4. Приговор без звука

«Имя снимают не печатью, а шагом» – услышано на Нефритовых Террасах.

Этой ночью город, взбудораженный слухами, затих поздно. Все предвкушали дуэль двух домов. Напряжение разлилось по улицам, точно по венам, и многим не давало уснуть. Где-то до утра пьяно горланили песни, делали ставки, яростно спорили, чье имя завтра выбьют на плитах Террас.

«Ло Мин – ось, что режет реку!» – кричали одни.

«Бай Жэнь ее сломает и высушит, как всегда делал с врагами!» – отвечали другие, заканчивая спор кулаками.

Рассвет пришел с туманом, будто не был уверен, стоит ли открывать этот день. Первый луч просочился сквозь дымку украдкой, сверкнул росой на траве и погас, отрезанный тучкой.

Выдраенный до блеска дом Ло, просыпался тяжело, как после болезни. Люди измотаны ожиданием, спали плохо, а встали рано. Каждому нашлось какое-то дело. Щербины в галерее замазали, но пока не покрасили. Зеркала начистили, чаши наполнили свежей водой, ритуал поклонения предкам провели приглашенные из храма монахи.

Всё ради гармонии. Чтобы ци не застаивалась в углах и текла ровно. Для опознания тело ассасина отдали властям, но все понимали, что он чужеземец.

В спальне Ло Мина пахло лекарствами. После покушения он не смог сомкнуть глаз, и всю ночь стоял у окна, глядя в сад. Внизу умиротворенно журчала вода, ветки гнулись под тяжестью персиков. Их аромат дразнил нежной спелостью, наводя на мысли, которых стыдился и старался от себя гнать, но другие еще тяжелее.

Они метались в уме, как черные вороны, не давая покоя. Разговор с Сюй Таном получился тяжелым, зато после выволочки слуги работали бесшумно и быстро. Только можно ли ему доверять после того, что случилось?

Ло Мин перебирал детали, будто бусины в четках. Сенешаль служил так долго и верно, что подозревать его казалось кощунством. Помочь ассасину пройти охранный массив могли только свои. Причем тот, кто хорошо его знал.

Но так подставит себя только глупец. Сюй Тан глупцом не был. Он вел дела, словно разыгрывал партию в го. Без жалости, злобы, с тем особым вниманием, что позволяет считать и видеть ходы дальше, чем остальные. Странно, что с таким умом и способностями не пошел сдавать имперский экзамен. Из него бы получился чиновник высокого ранга, а он управлял домом Ло.

Иногда Ло Мин думал, что Сюй Тан смотрит с неким презрением, словно считая его слабаком.

Подозрения снова больно кольнули. Возможно, частично враг уже достиг своей цели: ум отравлен сомнением, а тело – ядом. Лекарь не смог его вывести полностью, что, несомненно, скажется на ходе дуэли. Холодный пот и дрожь в коленях могут всё усложнить.

Тревога сжала горло кольцом – не за себя – за сестер. Дрожащий голос Ло Цин, презрительный взгляд Ло Инь – терзали кошмаром. Их продадут, если дом Бай победит. После смерти родителей долги только росли, и Сюй Тан лез из кожи, подбивая баланс.

Сжав зубы, Ло Мин поклялся себе, что одержит победу и заткнет золотом голоса кредиторов. Главное – держать ось, а потоки ци найдут себе путь.

Он сильный! Все знают, что сам подчинил себе духа, отправившись за ним в Дикие Земли. А Бай Жэнь свою Цикаду купил, нарушив традиции предков.

Словно вторя этим мыслям, в канале блеснул чешуей карп, а ветви согласно склонились от дуновения ветра. Солнце поднималось всё выше, и город за стенами будто дышал голосами. Со временем каждый такой вдох становился всё громче, переходя в рыночный гул, похожий на рокот прибоя. Но, если прислушаться, он распадался на сотни ручьев: скрип колес по брусчатке, удары по наковальне и крики открывающих лавки торговцев.

Но поверх всего проступал другой ритм – пока еще робкая дробь барабанов. Для Ло Мина они как бы отсчитывали последние часы прежней жизни. Наследник должен стать главой дома не номинально, а так, чтобы это признали теперь уже все.

Задумавшись, Ло Мин не сразу заметил, что к воротам неспешно приближались носилки с писцом. А увидев, послал слуг его встретить.

Выяснилось, что Канцелярия утвердила для процессии Ло маршрут через Лисью улицу. Вдоль нее тянулись лавки, у прилавков с утра толпился народ, и узкий проход шествие неизбежно замедлит. Придется выезжать раньше, ломая регламент, в котором рассчитано всё.

Пока Сюй Тан улаживал дело, Ло Мин стоял перед алтарем, молясь своим предкам. Просил твердости духа и рук.

Пальцы привычно легли на холодный нефрит. Отец умер прямо здесь, когда Ло Мину было четырнадцать. Массив дал трещину посреди ритуала – вода в чашах покрылась рябью, зеркала потемнели, а Тень-Журавль не смог держать форму.

Отец упал на колени, кровь текла изо рта черной нитью, а он тянулся к алтарю, пытаясь умиротворить мстительных духов. Они не прощают долги.

Мать прожила после него лишь три месяца. Она каждый день приходила сюда и ставила новые чаши, пока не угасла. В последнюю ночь она позвала Ло Мина и Ло Инь, наказав не повторять ошибок отца. Больше никакой полутени, только Водораздел.

Ло Мин закрыл глаза и коснулся лбом холодного камня.

«Дайте мне сил не сломаться», – мысленно попросил он. – «Наш род теперь чист. Ваша смерть оплатила долги».

Сюй Тан ждал за ширмой. Всё было готово. Вот теперь можно идти.

Когда флаги подняли, процессия двинулась к Террасам. Носилки наследника, укрытые синим балдахином с золотым журавлем, мерно покачивались в такт шагам стражи. Следом несли паланкины обеих сестер.

Их присутствие отзывалось в груди Ло Мина теплом и одновременно тревогой, напомнив о ставках в игре. Сюй Тан шагал сбоку, всматриваясь цепким, как крючок, взглядом в лица зевак.

Со всех сторон неслось:

– Ло! Ло!

Приспешники Бай Жэнь у восточных ворот, вряд ли ему хлопали тише. Нефритовые Террасы дают повод громко заявить о себе. Дебют пред лицом императора – это экзамен, который одного из них вознесет.

Понемногу Ло Мин смог успокоить себя, и через какое-то время мысли потекли, как в канале вода. Их не гнали, оставив как есть, и они быстро ушли.

Флаги хлопали над головой, аромат благовоний щекотал ноздри, а каждый выдох вытягивал из крови отраву. Холод яда перестал быть врагом. Теперь его надо просто учесть.

К концу Лисьей улицы толпа сомкнулась плотнее, и чья-то рука метнула горсть соли под ноги носильщиков. Это была провокация – фамильяр мог испугаться ее.

Стража оттеснила людей от процессии, и Ло Мин улыбнулся краешком губ.

Дом Бай боится его. Скоро имя Ло либо будет высечено на нефритовых плитах, либо разобьется об них. Только Небу это решать.

Процессия Ло вошла под арку, а в другую уже въезжал кортеж Бай. Их баннеры висели друг против друга, и ветер дергал края полотнищ, будто испытывал крепость обоих домов.

Трибуны загудели, но быстро утихли, когда над императорской ложей подняли золотой фонарь.

Ло Мин вышел из носилок и замер, чувствуя могильный холод плиты под ногой. Барабаны молчали, ожидая сигнала, чтобы взорвать тишину. Враг уже здесь. Один из них уйдет с именем, что будет у всех на устах.

Над ложей взвился императорский стяг, и на трибунах взревели, приветствуя высокого гостя. Сын Неба почтил своим вниманием бой, и Нефритовые Террасы затаили дыхание, готовясь смотреть.

5. Вкус имени

«Возвращение есть движение Дао. Уступчивость есть действие Дао» (Лао-цзы, гл. 40)

Останки какого-то колосса вросли в землю костями. Купол из гигантских ребер пропускал слабый свет извне, но непонятно, откуда он шел.

Ло Мин в этом мире был тенью с незаживающей, сочившейся его памятью, раной. Воспоминания выделялись из нее, точно гной, но они здесь ценились. Любое движение отзывалось режущей болью, а бегать и прятаться приходилось всё время.

Стая голодных шла по особому следу – его чувствам и мыслям. Ползли низко, шурша языками. Пасти как щели с колючими волосками, которыми нащупывали уцелевшую память. И на этот раз его снова нашли.

Один из духов коснулся «имени», лизнув иероглиф, и воздух качнулся. Исчез звук, на который откликался… Кто?

«Меня зовут Мин».

Пропал, значит, не весь. Но оставшийся слог повис как бездомный. Под ним пряталось нечто двойственное, интимно-стыдливое: шелест шелка, аромат персиков, презрительный женский смех.

Чей?

Это было сожрано раньше, чем вспомнил, но Мин почувствовал облегчение, расставшись с ним навсегда. А вот остального уже было жалко. Осколки памяти стали здесь кормом, которого жаждали все.

«Держи ось!»

«Ты правда этого хочешь?»

«Братик, если ты упадешь, то и мы упадем…»

«Победа – за Бай Жэнь из дома Бай!»

Образов и голосов было много. Они появлялись и тут же исчезали в глотках, оставляя в нем дыры, – раны из пустоты.

– Назовись! – зашептали ему, когда воспоминания перестали всплывать.

Сжавшись от влажных прикосновений их языков, Мин пытался удержать и спрятать последний иероглиф. Неужели его тоже придется отдать?

К нему подбирались всё ближе, и тогда пришлось сжать имя до свиста. Мин бросил его, точно кость злющим псам. Голодные с шипением, сорвались за ним, но в этой толкучке оно смогло ускользнуть.

Твари взбесились. Запах их раздражения стал вонючим, пронзительным. Они обернулись, но Мин уже спрятался, погасив мысли, точно задул там свечу. В бездумье его будет трудно найти.

Он старался не думать, но старание и выдало слишком громким усилием. Почти пройдя мимо, голодный остановился и полоснул языком по тени, снимая самый тонкий и чувствительный слой.

Там обожгло болью – из раны на миг вырвался свет, но темнота спасительно стянула края, пряча его от голодных. Слизанный слог тонко взвизгнул, застряв в пасти-щели, но каким-то чудом смог выскользнуть и вернулся.

Придя в себя, Мин побежал к стенам-ребрам, пытаясь выскочить и скрыться за ними. Но как только оказался снаружи, вскрикнул от боли. По тени огоньками побежали ожоги, а пространство треснуло, образовав щель.

За ней женский голос испуганно всхлипнул. Оттуда вырвался теплый свет, пахнуло чем-то немыслимо вкусным, и Мин, забывшись на мгновение, жадно потянулся уже с остальными. Но дыра тут же сомкнула края перед мерзкими мордами. И перед ним тоже.

С разочарованным шипением с него вновь стали слизывать тень, снимая ее полосами. И за каждой открывалось что-то запретное: дразнящая упругость под подушками пальцев, вкус поцелуя, интимное тепло под тонким бельем.

Корчась от боли, Мин таял под языками, пока не исчез. Но имя осталось, а плоть нарастет. Не в первый раз.

6. Колодец без дна

«Лучший боец победит без борьбы». Сунь-цзы, «Искусство войны»

Распад и рождение всегда ходят по кругу. Место было другим, но тоже внутри исполина, чьи останки вросли в землю корнями. Стены, как многослойные соты: в каждой ячейке – обглоданная до белизны кость. В центре чернела похожая на колодец дыра с маслянисто блестевшей водой в глубине.

Голодные сидели в ячейках, как черви. Видимо, они не могли сами выйти, поэтому шепотом звали, обещая укрытие у себя в скорлупе: «Отдай имя – и будешь таким же».

Мина не привлекала их жутковатая участь, поэтому он садился в центре рядом с колодцем и подолгу смотрел вниз. Свет расплетался там в радугу, а вода отражала в нем странное.

Чаще всего это были эфемерные, тонкие, похожие на жилки нити. Если на них долго смотреть, они становились узором, который разговаривал не как голодный. Он не просил, не требовал, а выжидал, как торговец, который знает цену товару.

– Ты можешь вернуть меня в… свет? – спросил прямо Мин.

– Если отдашь мне там самое ценное. Не всё, а лишь часть. Мы это честно разделим.

– Видимо, хочешь меня обмануть?

Вода в колодце дрогнула, будто он улыбнулся.

– Обман – это когда берут и не платят, – отметила рябь. – Я заплачу твоей же свободой.

Мин задавал и другие вопросы, но ответы были неясными, и за каждый приходилось платить. Но воспоминания, исчерпав свою силу, появлялись всё реже. Их было жаль отдавать ни за что.

Одно из них говорило, что колодец бывает источником знаний и мудрости, но Мин не думал, что мысль была собственной. Возможно, это внушили, чтобы украсть то, что осталось. Несмотря на потери, воспоминания растут, как цветы. Они еще свежие, а у других уже сгнили, что и вызвало зависть.

Голодные все одинаковы, только этот выглядит немного иначе. Пахнет чем-то мускусным, животным, телесным. Мин о своем прежнем «я» мало что помнил, а колодец, наверное, кое-что знал. И обещал то, во что трудно поверить: вернуть к жизни еще более сильным. Надо лишь в его темные воды упасть.

Но только отчаявшийся на это решится, а именно таким Мин сейчас был. Самому же не выбраться. Есть только два варианта: в ячейку к голодным или камнем в колодец, других просто нет. Разве что сидеть, слушая шепот, а потом стать таким же. Он уже хотел есть, дальше будет лишь хуже. И так целую вечность, если останется тут.

Колодец, видимо, столько ждать не хотел. Вода в нем заволновалась, а когда успокоилась, поверхность стала круглым окном, в которое настороженно всматривался кто-то снаружи. Сначала появились только губы и нос; мелькнули глаза, луна, звезды, и потом, уже отдалившись, – чье-то лицо.

Это была девушка, увидевшая в зеркальце не свое отражение, а то, что опознать не сумела. Высокие скулы, чуть приоткрытый, от чистого, почти детского изумления, рот. Оно преломилось, как ветка под снегом – медленно, а потом разом. Брови поползли вверх, зрачки расширились, и в них плеснул страх. Но не отвела взгляд.

Мин же смотрел на нее, как со дна колодца на небо, потрясенный не меньше. Живое лицо! Теплое, человеческое, как в осколках из разбитой вдребезги памяти. Так выглядят люди. Таким сам был когда-то. Не тень, не мерзкий оскал, не пучок щупалец в пасти. От девушки пахло жизнью и страстью, и ее было достаточно, что унять его голод.

– Лучший момент для побега, – прошептал колодец. – Придется платить. Часть сейчас, остаток потом.

– Чем? – выдохнул Мин, рассматривая ее искаженное страхом лицо.

– Узнаешь, как придет время.

Мин не стал торговаться и бросил плату – самое дорогое, что помнил: аромат персиков, синий веер, закрывший лицо по льдинки-глаза и бумажную ласточку в руках младшей сестры.

Узел памяти развязался, выпустил их, и пустота заныла внутри. Будто вынули сердце и не оставили раны. А Мин даже не помнил то, что отдал.

Вода сомкнулась, как усталые веки. Темнота шевельнулась и приняла подношение. Мин, не колеблясь, прыгнул в нее.

Он вынырнул в ночной прохладе у пересохшего канала на окраине города. У него ни тела, ни тени. Остался голос, да и тот едва слышен:

– Простите…

Вскрикнув, девушка бросила зеркальце, точно змею, едва не разбив. Это вторжение. Какое-то чудище рвалось в ее мир.

Сейчас надо было что-то ей предложить, сказать, успокоить, но у Мина не было опыта сделок. Он не умел просить, врать, обещать и потому растерялся. Но отчаянно желая остаться, вложил всю свою жажду в мольбу:

– Пожалуйста, позволь быть с тобой рядом. Я буду другом, слугой, рабом – кем захочешь!

– Уйди! Ты мне не нужен! – вопль сорвался на визг и заметался по руслу.

7. Шепот пустоты

«Когда ученик готов, учитель появится». Дзэн

Сглотнув слюну от аромата горячей еды из чайной, Лин Сюэ осторожно, без скрипа, села на крыше, стараясь, чтобы ее не заметили. Лишний свидетель сейчас ни к чему.

Город спал, как зверь, не закрывая глаз. Лампы под ветром мигали неровно, и тени от бамбуковых жердей резали мостовую на части, позволяя подогнать под них шаг. А Лин Сюэ их считала всегда.

В доме напротив штопаные шторы чуть колыхнулись. Женщина выглянула из окна и кивнула темноте, а не кому-то конкретно. Люди знали, что иногда нужен легкий поклон пустоте, чтобы не приходила за ними.

Лин Сюэ сидела на краю крыши, пила белый чай и слушала город из своей паутины. Не ушами, а нитями, что тянулись к сухому каналу на окраине города. Зеркальце уже у воровки, с ним было просто. Легат так и не решился его снять со стены, подозревая проклятие.

Так по сути и было, но не он был его целью. Зеркальце должны были украсть, но звезды сошлись как-то иначе. Подкидывать его пришлось ей самой, но результат вышел тот же. Как только безделицу показали и положили в карман – девчонка клюнула и почти сразу стащила. Не удержалась, любит блестяшки.

Ее было жалко, но Лин Сюэ не мучила совесть. Найти и собрать такую пару сложнее, чем головоломку «Хуа Жун Дао» с девятнадцатью блоками. Никто не любит веревку на шее, но, к счастью, всё получилось. Осталось только подогнать все детали, не испортив ничего напоследок.

Лин Сюэ перевела взгляд на тень. Мо хорошо потрудился, но его «ученик» обглодан до имени и, возможно, слишком слаб для контракта.

Вздохнув, Лин Сюэ потерла шею под воротом, скрывавшим морщины, если нет маскировки. Прятать их всё сложнее. Время не терпит, а Мо любит благородных и юных, не делая скидок на возраст.

Мрачно улыбнувшись своим мыслям, Лин Сюэ поставила чашку, чуть плеснув чаем на крышу. Вспомнилось, как в Диких Землях случайно призвала Мо. Разложив подношения, ловила духа-тотем, чтобы использовать, как фамильяра. А пришел он, потребовав то, что зверушки не просят. Такого поворота она не ждала.

Все демоны разные. Заключая контракт, им подносят золото, детей или душу – всё, что имеют, чтобы получить то, что хотят. Но чтобы их заставить служить, нужно укротить собственный ум. А если не выйдет, то будешь сама одержимой.

Прошло столько лет, а та безлунная ночь не стала в памяти менее яркой. Лин Сюэ хорошо помнила жгучий запах страсти от Мо. Как все инкубы, он подчинял дух через тело. Бросил ее на колени, схватил за волосы и жарко выдохнул в ухо: «Я возьму подношение, раз пригласила. Им будешь ты».

К ее счастью, он был горяч и неопытен, потому и попался. Лин Сюэ до сих пор не решила, что тогда победило – готовность к худшему или безразличие к тому, что с ней будет. Она совершенно не цеплялась за девичью честь. Прокусила ладонь, подставила свиток, а демон увлекся и отпечатал в крови пятерню.

С тех самых пор ей и служит. Или она? Это трудно понять, если полезны друг другу почти двести лет.

Жаль, что контракт, как и всё, не может быть вечным. В сансаре ничего не удержишь.

От воспоминаний ее отвлек шепот Мо:

– Ну, что? Как они там?

– Тс-с! – пшикнула она, приложив палец к губам. – Сейчас посмотрю.

Лин Сюэ скользнула с крыши на балку чайной, спугнув с нее кошку. Заклятье на зеркальце, что стянула воровка, позволяло видеть ее. Девочку жалко, но себя еще больше. Если не накормить, Мо уйдет к молодой. Такие дурехи бывают и королевских кровей. Да и самой пора сбросить десяток-другой.

Сосредоточившись на образе, Лин Сюэ мысленно потянулась к нему. Он неясный и зыбкий, словно картинку нарисовали углем: пересохший канал, как пустая вена мертвой реки, делился лишь памятью о былом полноводье. Справа – длинные стены складов, слева – сгнившие мостики.

В таком возрасте разница между «держать» и «вести» стала заметной, потребовав много усилий. Кровь потекла из носа, колени стали дрожать. И сильно расстроило то, что удалось рассмотреть: девчонка отшила юного духа!

Он, конечно, старался, но испугал бедняжку до колик. Пока не готов. Человечность до конца не обглодана. Вода обтачивает камень не силой, а постоянством. И всё же, хорошее «нет» лучше бездумного «да». Первый блин всегда комом.

Мо поспешил, но его можно понять – такое ищут годами. Идеальный сосуд для нектара, что утолит его голод. А может даже для большего. Инкубы теряют голову от чистоты голубой крови. Воистину королевский подарок.