Возвращение тенью

– Ты, видать, тоже? – вновь заржал возница, заставив коня оглянуться.

– Где? – смутилась Цай Ань и потерла плечо. Там закололо тревожно.

– Я сниму, – успокоил юноша, протягивая к ее лицу руку.

Пальцы задержались у щеки больше, чем нужно, что вогнало девушку в краску.

– Вот ублюдок! – прошипел Мин беззвучно.

Колокольчик дрогнул робким, как от сквозняка, «дзинь».

Второй стражник – матерый, с обветренным и усталым лицом, – поднял над Цай Ань лампу, будто хотел рассмотреть лучше.

Мин почувствовал острую резь, точно его строгали ножом. Боль и жжение вызвали неудержимое желание подняться и встать, словно чужой и властный приказ был вписан в этот мертвенный свет.

Тень под ногами дрогнула и подалась вверх. К счастью, стражники смотрели на девушку, так мило смутившуюся от мужского внимания. Она прекрасно сыграла, и это дало время Мину собраться.

Он прилип к земле, став будто тяжелым. Вцепился в нее, точно сорняк, яростно прорастая корнями.

Лампа жгла. Слепила так, что внутренняя тьма пошла серебристыми трещинами. На мгновение Мин вовсе перестал понимать, где находится. Жалящий свет беспощадно пронзал само естество тьмы. И чем больше она сопротивлялась ему, тем сильнее тянуло.

Мин вдруг резануло: лампа видит усилие – цепляется за то, что не хочет подняться, показав себя людям. И тогда он его отпустил. А убрав крючок, перестал быть и зверем в капкане. Тень сразу осела и распласталась – втекла в колею и в грязную лужу. Свет искал то, что не хотело вставать, но сопротивления не было.

Теперь поднесли лампу к вознице, и Мин понял, что удержался. Тьма не стала спорить со светом, но и для нее в мире есть место. Вода всегда найдет трещину в камне.

Но радоваться еще было рано.

– А пальчики-то у нее не крестьянки, – хмыкнул в усы третий стражник. – Да и не видел я таких там. Ты чья будешь?

– Работаю с пряжей у… – испуганно повторила Цай Ань и закашлялась.

Она пока не смогла найти баланс в шпильке Горла, отчего голос пропадал и срывался. У нее был инструмент, но не было нот, поэтому будто перебирала струны вслепую.

Мин было решил, что ее засыпят вопросами и непременно раскроют. Но мимо, ругаясь на чем свет стоит, тащили бочку с живой рыбой. Цай Ань как бы случайно подставила ногу, и носильщик споткнулся. Вода выплеснулась на стражника вместе с угрями. Те заискрили, и в поднявшемся хаосе о пряже и пальчиках тут же забыли.

Цай Ань не ускорила шага. В этом и было ее ремесло. Не выдать страх облегчением. Не сорваться в бег там, где спаслась, как казалось. Пройдя под каменным карпом, она наконец-то миновала навес и затерялась в толпе по ту сторону арки.

За ней шумел рынок: крики зазывал, смех и торги сливались в неразборчивый гул. На лотках – всё, что было так дорого сердцу Цай Ань: ленты, застежки, заколки и гребни.

После пережитого ей напряжения она чувствовала себя бесконечно усталой. Трудно было даже завязать шнурок на ботинке. Узел не слушался: пальцы дергались, живя своей жизнью, и петля расползалась. Страх еще дрожал в пустом, сорванном горле.

Цай Ань знала, что ей поможет: томительное предвкушение, а потом краткий триумф после кражи. Это лучше всего ставило на ноги.

Жертву долго искать не пришлось. За карманные часы взгляд Цай Ань зацепился мгновенно. Она давно смирилась и приняла свою слабость: непреодолимое желание что-то украсть. Это и было ее истинной страстью, независимо от цены вещи, которую удавалось стянуть. И потому как сорока тащила блестящее, испытывая интимное почти наслаждение от остроты ощущений.

Часы висели, как приманка на леске. Серебряная крышка мигала в солнечных бликах, цепочка дугой уходила под пуговку. Купец жаловался на пошлины, жару и необразованность местных, обмахивая потную шею платком.

Мин почувствовал, что Цай Ань подобралась, как перед прыжком. В такие мгновения ее тело будто действовало само по себе, просчитывая движение к чужому карману: рука нашла траекторию, плечо – нужный угол, а ноги – дистанцию. Подстраивалось под походку, дыхание, шаг.

Но Мин видел, что ее горло еще оставалось сухим, а пальцы в рукавах чуть дрожали. Только что едва завязала шнурки, куда тогда лезет с перетянутой и расстроенной шпилькой?

«Оставь. Ты не сможешь!» – шепнул он, но ему не ответили. Выйдя на охоту, Цай Ань подкралась, как кошка к зазевавшейся птице, встав за купцом.

Дождавшись толпы, девушка протиснулась между ним и прилавком и, как извиняясь, ладонью коснулась локтя. Другая нырнула к жилету.

Остро заточенная монета срезала пуговку, и приятно тяжелый кругляш лег в ладонь. Еще бы полвдоха, и всё получилось. Но хватка вышла не точной, а жадной. Цепочка повисла, легко стукнув по животу толстяка.

Он оказался не таким уж неловким. Широкая ладонь метнулась вниз, точно клещами ухватив за запястье. Цепочка порвалась, обрывок остался в руке.

– Воровка! – заорал купец, побагровев так, будто плеснули в лицо кипятком.

– Стоять! – вторили ему от заставы.

Вскочив, стража побежала на шум, раздвигая толпу. Кто-то расступался, кто-то замешкался. Сочувствовали здесь не купцу.

– Вот и пальчики! За пряжей, говоришь, шла? – ухмыльнулся стражник в усы, мгновенно узнав.

– Плетьми бить, прилюдно! Вот ведь мерзавка… – поддакнул толстяк.

Горло сжал спазм, и ответить Цай Ань уже не смогла. Да и нечего было сказать.

Молодой, что улыбался у арки, увидел обрывок цепочки и досадливо крякнул, словно не хотел верить глазам.

– Спокойней! – смерил купца взглядом он.

Подошел старший. Взяв часы, задумчиво осмотрел крышку, подергал за цепь.

– Цела вещь, – отметил хмуро. – Не визжи, будто руку отгрызли.

– Воровка! При всех! А я налоги плачу! – брызнул слюной тот.

Молодой поморщился:

– Да будет тебе. Если из-за часов такой вой, я цепочку сам починю.

– Но как же… – осекся толстяк, посмотрев с недоверием. В глазах подозрение, что они заодно.

Цай Ань дернула запястье. Его сжали сильнее. Молодой шагнул ближе, снял руку купца и сам взял за локоть.

– Пошли, – сказал тихо. – Только без дури.

Она молча кивнула. Говорить еще не решалась, чтобы не сорваться на подозрительный хрип. Воровка – не ведьма. Лишь бы Мин себя как-то не выдал.

– Немая чтоль? – буркнул купец, подбирая с земли свой платок. – Мало мне было…

– Хватит скулить, – оборвал его старший. – В сторожке разберемся и всё решим.

Цай Ань повели через толпу обратно к заставе. Люди рассматривали ее с любопытством, но не заступился никто. Молодой шел, заслоняя собой от сверлящего взглядом купца.

– Такие вот часы сперва тянут, а потом нож под ребра суют… – бурчал за спиной тот.

– Я ж сказал, не поднимай шум. Получишь свое и пойдешь. Чего тебе надо еще?

Мин же всё больше мрачнел, проклиная себя. Арка, карп, лампа и соль всюду – видение не обмануло ни в чем. Ну почему он ничего не сказал?

У сторожки доски крыльца блестели от сырости. Цай Ань дернула локтем и оступилась. Юноша инстинктивно схватил за плечо и порвал ей рукав. На плече открылось клеймо – перекошенный, как от чужой злобы, крест. Шрамы доказывали, что его тщетно пытались свести. Их было много.

Молодой ошеломленно застыл. Купец моргнул несколько раз, как не веря глазам.

– Вот оно что… – присвистнул сквозь зубы старший. – Понял теперь? – Он с насмешкой посмотрел на юнца. – Ты ж говорил – «я женюсь»?

Тот отвернулся и покачал головой. В лице его что-то погасло, как закрываясь. Сочувствие, неловкость, мужской интерес – бесследно ушли. Клеймо будто сняло с девушки всё, оставив лишь то, что не стоит жалеть.

– С такими другой у нас разговор, – сказал старший без злости, но с уверенностью человека, узнавшего по метке товар.

Молодой больше не спорил. Не смотрел на Цай Ань. Только сжал локоть крепче и молча кивнул.

– На стол, – приказал старший и вопросительно посмотрел на купца. – Ты с нами, иль нет?

Толстяк, требовавший только что страшной кары, попятился и замотал головой, показывая, что не желает ни видеть, ни знать.

– Дело твое… – хмыкнул тот. – Тогда сами накажем. И чтобы никаких жалоб потом.

Купец кивнул и ушел быстрым шагом, оставив страже Цай Ань. Уже догадываясь, что с ней собираются сделать, она яростно забилась в руках. Вдох и выдох смешались, сердце билось в груди, как у испуганной птицы, но ее толкнули в сторожку и захлопнули дверь.

Мин было рванулся внутрь, но боль ослепила, отбросив назад. Он попробовал еще раз, не понимая в чем дело, но ткнулся в тот же барьер и снова отпрянул, едва не воя от шока.

Дорожка соли тянулась по порогу, по щелям под стеной, огибая сторожку непроходимой чертой. Мин физически не мог за нее перейти!

Он заметался, обежав дом несколько раз в поисках щели, не тронутой солью. Но она жгла везде. Будь у него хоть какая-то плотность, отгреб бы ее, но он только тень! Крутится, как привязанная к столбу собачонка. Ни уйти, ни войти.

Понимая, что справиться с этим не может, Мин воззвал к единственному, кто был способен помочь. И был согласен на всё – отдаст что угодно.

Но колодец молчал. Отклика нет. Ни запаха, ни давящего ощущения присутствия рядом. Возможно, предупреждение было послано ночью, но его игнорировали. И вот теперь наказание. Наглядный, но слишком жестокий урок.

Понимая, что помощи уже не дождется, Мин остановился и прислушался.

В сторожке возились. Кто-то выругался. Глухой удар, будто ладонью в столешницу. Что-то опрокинули, и оно покатилось. Тихий треск разрываемой ткани, а потом… тишина.

В том «сне» Мин слышал крик, но она оказалась страшнее. Напряженная, звенящая – тянулась-тянулась-тянулась.

И это ужаснее всего, что Мин мог представить. Даже мира голодных. Возможно, хуже горячих и холодных адов, хоть там еще не был.

Но вскоре в сторожке появился еще один звук – монотонный, как отмеряющий порции страдания там:

Тук-тук-тук…

Вероятно, одна ножка стола была чуть короче и стучала об пол.

Тук-тук-тук… А потом тихий всхлип.

В нем было столько отчаяния и обреченности, что Мин остановился и почти жалобно взвыл. Ему будто кипящей смолой капали на обнаженные нервы – эхо протеста, стыда, унижения и животного страха из западни.

И всё это были чувства Цай Ань!

– Не надо… Перестаньте… Я вас убью… – шипел Мин людям, небу и миру, бегая вдоль стены, как в клетке зверь. Но не знал как.

У зверя есть зубы, а у него пока нет. Бесплотная ярость – бессильна. Она не могла выбить дверь, поднять крик, вцепиться в лица. Беспомощная и бесполезная тень, чьи проклятия слышал лишь колокольчик. Надрываясь, он звенел без умолку, но до него никому уже не было дела.

Единственное, что Мин еще мог – сожрать муки, хлеставшие, как кровь из вскрытой раны. У них был настолько отвратительный вкус, что ими побрезговала бы и стая голодных. Но он давился и ел, чтобы Цай Ань стало легче. Жаль, что не так быстро, чтобы ничего не почувствовала. Столько в него просто не лезло, а ей становилось всё хуже.

Надежда умирает быстро, если не приходят на помощь. Но чувство обреченности Цай Ань не сломало, не заставило сдаться. Не привело к безвольной покорности принять всё как есть и смириться.

На месте съеденного выросла тяжелая ненависть. Она не рвалась наружу, а собиралась в нарыв, откликаясь и в Мине, подпитывая его бессильную ярость. Но вместе они стали топливом для чего-то еще более темного.

Сначала он решил, что это жажда мести и злость. Но нет. Цай Ань как провалилась, натянув связь между ним и собой. Шпилька Горла была на пределе, но помимо нее отозвались и те, о которых не знал.

Внутренним зрением Мин почти видел, как в голове, животе, ногах и ладонях Цай Ань проявились незримые раньше узлы, едва удерживая под собой темноту. Не открывались по одному, не давали себя различить, а звенели от напряжения, угрожая ее отпустить.

Чем больше Цай Ань ненавидела, тем более жадно отвечала тьма в Мине. Чем сильнее бесился он сам, тем гуще и чернее становилось и в ней. Они распаляли, подхлестывали, раздували друг друга, как открывая в горящий дом дверь.

Мин не понимал, что именно так просыпалось, но останавливать его не хотел. Там клокотало нечто бездонное, слепое и яростное. Катастрофа была неизбежна. Пространство вокруг налилось давлением, как перед грозой, но люди не замечали его. Зато поняли безошибочным звериным чутьем, и тревожное конское ржание смешалось с лаем собак.

Когда, наконец, это случилось, Мина оглушило, и на какое-то время мир стал для него серым пятном. На рынок опустился туман. Дорожка соли вспыхнула желтым огнем, а из сторожки раздался чей-то отчаянный вопль. Дверь вышибло, словно ударил осадный таран. А за ней вылетели куски человеческих тел, падая с мясным, влажным шлепком.

Тени стали будто бы гуще, а свет потускнел, когда из сторожки вылетела группа жутких существ.

Мин хорошо помнил голодных, видел и местных, но эти другие. Их словно выпустили раньше, чем приняли облик, и они вырвались клочьями тьмы. Тела то наливались объемом, то проваливались в плоскость, будто мир еще не решил, пускать их сюда или нет.

Увидев такое, люди закричали, и хаос охватил рынок, как пожар в сухих камышах. Бросив товар, все побежали, толкаясь и наступая на тех, кто упал. Кто-то залез под телеги, кто-то, напротив, на них.

Еще оглушенный, Мин видел всё это, как сквозь толщу мутной воды. Неведомая сила его тянула в сторожку, как и всех пришлых, что едва успели сделать пару шагов. Некоторые распадались уже на пороге, другие сопротивлялись, но убежать не могли. Их очертания рвались, точно бумага, и клочки всасывало в проем, как в трубу.

Мин побежал в сторожку сам. Его не пугала эта воронка. Главное, чтобы не затянуло Цай Ань.

Перелетев почерневшую соль, он увидел, что девушки нет, а пространство за порогом расширилось, став больше, чем смотрелось снаружи. Очертания стен и предметов были искажены. Пол, лавка, посуда – всё было в крови и казалось смещенным, будто комнату дернули и не вернули на место. Свет лампы вытянуло и скрутило в дрожащую нить, а колокольчик висел в пустоте и звенел сам собой.

Но где же стол?

Сверху капнула кровь, и Мин поднял голову.

Стол парил под потолком, задрав ножки, точно алтарь, который не приняло небо. На перевернутой столешнице, запрокинув голову набок, как-то держалось, не падая, полураздетое женское тело. Спутанные волосы свисали черной волной, но лица не было. Вместо него зияла воронка, уходившая в иной, видимо, мир. Клочья теней тянулись в нее, как мотыльки к свету, бесследно исчезая во тьме.

Но Цай Ань всё же дышала, значит, счет не был закрыт. Мин понял это раньше, чем разглядел синяки, кровь и царапины. Ткань пространства оказалась разорвана, и мироздание залепляло дыру заплаткой из духов.

Одним из них был и Мин, – его тоже тянуло в нее. Ненависть всегда и везде стоила дорого. Цай Ань заплатила, не видя цены.

11. Пар над чашей

«Кто берет в долг у тени, платит собственным светом» (наставление об узлах кармы)

Зев воронки разверзся падением в бездну и черноту, которую слизала стая голодных. Вероятно, они строгали тень уже достаточно долго, раз добрались до имени, что пока не давалось. Оно словно упрямо держалось на невидимой нити. Это стало своего рода хребтом, где нарастало всё прочее – воспоминания, образы, мысли. У остальных их давно уже не было, для мертвых они – аномалия.

Их шепот – тихий и вкрадчивый, уговаривал стать таким же безликим: «Брось всё своё. Оно принесет только муки».

От голосов на время спасало бездумье, но они возвращались, когда память отращивала новые образы. Мин не всегда успевал спрятать поглубже, но кое-что всё же у него оставалось. В них еще было тело, большой дом, слуги и множество бытовых мелочей с теплым ностальгическим следом, который так ценили голодные.

Их черные подрагивающие языки безошибочно чуют самое вкусное. Они пахнут плесенью, гнилью старых могил, и словно скребутся в уме почти ласковым шепотом: «Делись с нами всем, пусти нас в себя, и мы потечем единым потоком…»

Твари лезут, обнюхивают, тыкаются безглазыми мордами, но в центре пещеры есть глубокий колодец, где оставляют в покое. Вода там слегка волновалась, словно в ней дышало что-то большое.

– Мы кое о чем договаривались, – заявило оно, как только Мин в нее заглянул.

– Я тебя знаю? – насторожился он.

– Не настолько хорошо, чтобы вытаскивать отсюда тебя каждый раз. Ты мне и так уже должен.

– Что должен? – не поверил Мин. Да тут любой думает так же.

– Самое ценное, – торжественно и уверенно объявил ему голос.

– Откуда мне знать, что это правда?

– В том мире твоя память вернется. Вернув туда снова, я заплачу уже дважды.

Мин понял, что колодец сделал ошибку, показав, насколько это сокровище важно. Раз платит за него второй раз, заплатит и третий. Выходит, можно с ним торговаться.

– А что для тебя – «самое ценное»? – спросил он, ловя жадные взгляды голодных. Их лакомство могло ускользнуть, но они не решались приблизиться. – Возможно, таким для меня будет что-то другое.

– Возможно, – согласился колодец. – Тем лучше.

– Я должен понять – так ли это.

– Зачем? Легче отдать то, что не помнишь. Крепче всего держат то, чему дали имя.

– Тебе что за дело, легко или трудно с этим расстанусь? – возмутился Мин.

Колодец ответил не сразу:

– Разница есть. Ни мне, ни тебе не нужны лишние сложности.

– Но я не помню наш договор. И ничего не отдам, пока не узнаю, что потеряю.

– Не всякое знание бывает полезно, – раздраженно плеснуло внизу.

– Не всякий торг честен, – парировал Мин. – Ты скрываешь цену, значит боишься, что я откажусь, и на то есть причины.

– Не хочу препираться. Я покажу, чем плачу и что забираю, – сдался колодец.

Вода посветлела, показав девушку, которую вроде бы знал, но не помнил. Она тонула, и у Мина защемило внутри, будто сердце там всё еще билось. А его торопили уже новой сценой: арена, крики зрителей и фигура противника, чье лицо не давали увидеть.

– А это уже твой убийца, – вкрадчиво шепчет колодец, как бросая наживку. – Хочешь отомстить? Я покажу, как обрести силу.

На мгновение Мин вспомнил себя в человеческом теле – теплым, сильным, живым. И это тут же отняли, словно выдернув миску у голодной собаки, хорошенько ее раздразнив. Но он не кинулся, как бы сделала та, за этим вкусным куском.

Да, Мин очень хотел, хотя миг назад об этом даже не думал. Жажда мщения тлела так глубоко, что языки голодных ее не достали. Но когда подбросили дров, вспыхнула там адским пламенем. Только она помогла сохранить свое имя, иначе давно стал бы таким же.

Даже не помня деталей, Мин был уверен, что с ним поступили низко и подло, а значит, должны за его муки ответить. И ощущение своей правоты было даже глубже, чем память.

Но на другой чаше весов девушка – его девушка, раз ее просят. Мин совсем не помнил ее, но образ откликался в нем болью и горечью, а месть – лишь огнем. Сомнений в том, что является для него «самым ценным», уже не осталось.

– Нет, – сказал он.

Слово упало, как кость. Голодные почуяли перемену и придвинулись ближе. Пасти капнули слюной, языки задрожали – черные, узкие, жадные. Но вода чуть качнулась, и твари отпрянули, как псы от кнута.

– Ты не понял, – мягко сказал колодец. – Мы заключили сделку. Я просто напоминаю о ней.

– Потому что она нужна тебе больше чем мне, – отметил холодно Мин. – Какой еще договор? Я это не помню и должен поверить на слово?

– Тогда останешься здесь.

– И ладно. У меня бездна времени. А есть ли оно у тебя?

В этом Мин был почти честен. Тут не капала вода, не двигался воздух и не менялся свет. Так бездумно можно сидеть целую вечность. Отсутствие боли и памяти само по себе не было мукой, а колодец вряд ли его скормит голодным. Безликая тварь для него бесполезна.

– Так что ты хочешь, малыш? – устало спросил он.

– Девушка будет со мной, – дерзко потребовал Мин. – А с местью разберусь без тебя. Там мне помощник не нужен.

На какое-то время стало неестественно тихо. Почуяв скрытое во тьме напряжение, голодные задержали дыхание и перестали скрестись. Вода тяжело качнулась, словно там раздраженно махнули рукой, подсчитав убытки и выгоду.

– Допустим, – сказал он, как скрипнув зубами. – Оставь девчонку себе. Вся она мне всё равно не нужна. Вкус хуже не станет.

– Вкус? – переспросил Мин, не понимая, о чем идет речь. Не по частям же жрать ее будет?

– Цвет ее чувств. Пар над чашей, а не сама чаша. Я иногда буду приходить за своим, а ты делай, что хочешь, – пояснил глухо колодец. Вода пошла рябью, а тьма под ней собралась в зрачок, словно пыталась подавить взглядом.

– Пусть так, – согласился Мин, понимая, что лучших условий не выбьет. – Верни меня к ней.

Шепот голодных за его спиной стал раздраженным и злобным. Они чуяли, как уходит добыча, но оставить ее для себя не сумели.

* * *

От моря через щели в стене тянуло прохладой и солоноватым запахом йода. Птицы орали и дрались за еду. Балки хижины изъедены солью, в окно лился серый рассвет. На столике – зеркало, миска с водой и чайник.

Где-то снаружи раздался хриплый мужской смех. Цай Ань вздрогнула, будто получила пощечину и открыла глаза.

– Это просто рыбак, – успокоила сидевшая рядом с ней девушка. За дверью, откликнувшись, хрипло крикнула чайка.

– Где я?

– Здесь безопасно. Ты много дней бредила, но мы с этим справились. Меня зовут Лин Сюэ. – Она мягко коснулась плеча, предупреждая попытку подняться.

– Лин Сюэ?!

Услышав это имя, Цай Ань вздрогнула и села, как-то сразу устав. Стараясь не расплескать, взяла предложенную чашку в ладони. Глотнула – тотчас затошнило. В животе пустота, как от удара под дых.

Ведьма пришла наказать, узнав, что выдавала себя за нее! Или уже наказала?

Цай Ань не помнила ничего после того, как стражники толкнули за дверь. Память возвращалась скорей ощущением – чужим хриплым дыханием, жесткостью пальцев и едким запахом пота. А еще обжигающим душу стыдом, унижением и задушенным криком.

Губы задрожали, глаза блеснули слезой. Шпилька Горла щелкнула «пробкой», словно запечатав там то, что лучше не знать.

– Спокойней. – Лин Сюэ взяла ее за руку. – Дыши глубже, расслабь нити. Я помогу.

Она вынула из игольницы тонкое, как волос, жало и подула на кончик. А потом коротко ткнула за ухом. Второй укол – в шею. Третий – в ладони.

Боль сжалась в песчинку, затем разбежалась дорожками, как дождик на плитах.

– В узлы, чтобы Шов был ровнее, – спокойно пояснила Лин Сюэ, выбирая новую точку. – Сейчас будет легче, чуть потерпи.

Игла вошла под скулу. Цай Ань дернулась, в глазах помутнело, а в уме, напротив, стало яснее. Догнал всплеск быстрых образов: крики, мольбы о пощаде и кровь. Тени рвали людей, точно тряпки, но их не было жаль. Напротив – желала им смерти, и та к ним пришла.

– Почему я здесь? – прошептала Цай Ань потрясенно.

– Потому что так надо. Твой сак-янт ведь молчит? – Лин Сюэ показала на плечо взглядом, и клеймо потеплело, с ней словно здороваясь.

– Они все погибли? – с дрожью спросила Цай Ань.

– Да. И обвинят в этом ведьму.

– Это не я! – запротестовала она, мотнув головой.

– Разумеется, – мягко согласилась Лин Сюэ, складывая в игольницу свои инструменты. – Но в Канцелярии об этом не знают. Ищейки Ян Шо уже встали на след, поэтому выходить наружу опасно. Здесь шепчут быстрее, чем чай в чашке стынет.

– Но почему Канцелярия?

– Ты сорвала Лик и получила Оскол. Они ищут таких.

– Что сделала?

Ведьма взяла со столика зеркало и развернула к ней.

Цай Ань вскрикнула, не узнав в нем себя. Лицо было другим. Возможно, более утонченным, чем раньше, но тонкий как нитка, шрам резал его с двух сторон от висков к подбородку. Не ожог, не рубец, а словно трещинка на белом фарфоре.

Всхлипнув, девушка закрыла глаза, как не веря тому, что они видят. Там совсем не уродина, но это другая!

– О рубце не беспокойся – его можно спрятать стежком и дыханием. У меня много таких. – Лин Сюэ дала ей платок.

– И видно не будет? – спросила Цай Ань, чуть успокоившись.

– Если знаешь, как спрятать, – тяжело вздохнула Лин Сюэ. Она оттянула ворот, показав сеть ветвящихся, как молнии, линий на шее. – Видишь? Это моя карта цен за ошибки. Но есть и другие… следы.

Ведьма подняла руку и сделала движение, словно снимая маску с лица. Воздух стал холоднее и пахнул затхлостью давно запертой комнаты с трупом.

Цай Ань невольно отпрянула, закрыв рот ладонью. Перед ней предстала старуха: морщины, провалы щек, бесцветные глаза и в трещинках губы – облик, страшный правдой прожитых лет.

– Как я тебе? – голос, только что звонкий, звучал, как сухой шелест листьев.

– Ужасно… – испуганно призналась Цай Ань.

Лин Сюэ вновь коснулась виска, и прежние черты к ней вернулись, разглаживая юностью кожу.