Архитрон. Книга 1

– Терпимо. Работа есть, голова болит, – отмахнулся Василич. – Что-то случилось? Смотрю, с нелёгким видом.

– Нет-нет, ничего экстренного, – поспешил заверить Фёдоров. – Хотел отпроситься у тебя – с семьёй съездить к родне, в Ново-Тихвинск. На пару недель. Мила, очень бабушку хочет увидеть, скучает. Да и жене отдохнуть от скал не помешает.

Василич внимательно посмотрел на него, изучая лицо. Искал следы скрытой тревоги, но увидел лишь обычную усталость и искреннее желание.

– Если ты говоришь, что всё нормально, – медленно произнёс Василич, – значит, у меня нет повода откладывать твою поездку. Поезжай, конечно. Только Димку, своего заместителя, оставь за себя. Парень толковый, справится. Документы оформите.

– Спасибо, Василич, – облегчённо выдохнул Фёдоров. – Обязательно привезу оттуда свежего вяленого мяса, знаю, ты его любишь. И домашней настойки от тёщи.

– Договорились. А выезд-то когда планируете?

– Через три дня. Как раз караван с припасами туда идёт, под их прикрытием и двинемся. Пойду обрадую Милу с женой, – Фёдоров крепко пожал руку Василича, кивнул и вышел из кабинета, осторожно прикрыв за собой дверь.

Василич остался один. Его взгляд снова скользнул по карте, к отметкам у западного рубежа. «Демонстрация силы», – мысленно повторил он. Но в глубине глаз, скрытых от всех, вспыхнула и погасла тревожная искра. Он глубоко вздохнул, разглаживая ладонью морщины на лбу.

– Так, – громко произнёс он в тишину кабинета, будто отдавая самому себе приказ. – Время ужинать. Пойду-ка я.

Он аккуратно сложил карты, закрыл зашифрованные файлы на своём терминале, нажав серию клавиш, и с привычной, тяжёлой походкой вышел из командного пункта, оставив за собой мерцающий полумрак экранов и тихий гул аппаратуры. В коридоре пахло каменной пылью и варёной крупой из солдатской столовой. Обыденный запах. Обыденная жизнь.

Виола зашла в свою комнату, и её встретила лишь тишина, нарушаемая мерным гулом вентиляции. На кровате, где она оставила Эрика, осталась лишь помятая подушка да целая гора ярких, шуршащих фантиков, разбросанных по ковру, словно след какого-то сладкого пиршества. Эрика – и след простыл.

– Так… – с глухим раздражением пробормотала она, проводя ладонью по лицу.

Она развернулась и быстрым шагом спустилась вниз, к посту консьержки. По мере приближения по каменному коридору нарастал экзотический звуковой коктейль – залихватские песни и быстрая, эмоциональная речь на незнакомом языке, смешанные с ритмичной музыкой. Виола появилась перед стеклянным окошком поста внезапно, как тень, и замерла, наблюдая картину: за пультом тётя Даша, отбивая такт каблуком и покачивая плечами, с увлечением повторяла движения за танцорами на экране своего портативного телевизора.

– Я не помешала репетиции? – сухо спросила Виола, постучав костяшками пальцев по стеклу.

Консьержка вздрогнула, смущённо засмеялась и тут же начала лихорадочно крутить ручку громкости, пока музыка не стихла, сменившись тихим шипением.

– Ой, Владимировна, простите старую дуру! Эти индусы, они такие… подвижные, зажигательные! Вот бы мне мужа такого, ну или хоть похожего, – смущённо оправдывалась тётя Даша, поправляя свою воздушную причёску.

– Ашотик, наш механик, как раз в активном поиске. Может, и не индус, но при большом желании в нём можно разглядеть определённую… ритмичность, – парировала Виола, и её губы дрогнули в почти улыбке.

Обе женщины на мгновение рассмеялись, но смех Виолы быстро угас.

– Ты не видела здесь незнакомого мальчика ?

– Тома, что ли? Видела, конечно, – кивнула тётя Даша. – Мэри сказала, они поедут по канатной дороге к Мерфи. Важное, говорит, стратегическое дело у них.

– Так, Мэри. Понятно. Ладно, спасибо, – коротко бросила Виола и уже разворачивалась, чтобы идти, когда в узком проходе буквально столкнулась с массивной фигурой.

– Куда так торопишься, профессор? Чуть не впечатала меня в каменную кладку, – пошутил Василич, но в его голосе не было веселья, лишь усталая оболочка шутки.

– Да вот, дочь твою ищу. Вместе с нашим молодым беженцем. Устроили самоволку.

– Не понял, – лицо Василича сразу стало каменным. – Куда делись?

Виола молча, с выразительным взглядом, показала пальцем вверх, в направлении скальной лаборатории Мерфи, прилепившейся где-то под самыми облаками.

– Вот же пузырь бесшабашный! – голос Василича, не повышая тона, приобрёл опасную, сжатую густоту. – Я же ей настрого запретил самостоятельно на том древнем гробу кататься!

– Ну, ты же знаешь, что твои запреты её интересуют примерно в той же степени, в какой кота – расписание поездов. Она вся в матушку, – с лёгкой, но усталой усмешкой заметила Виола.

– Да… это точно, – выдохнул Василич, и в его глазах на миг мелькнула знакомая боль, смешанная с гордостью.

– Ну что ж, идём тогда, – он кивнул в сторону своего кабинета. – Свяжемся с мадам Мерфи. Узнаем, что за «стратегическое дело» они там вершат на высоте птичьего полёта.

– Сегодня связь просто издевается, – ворчала тётушка Мерфи, не отрываясь от окуляра телескопа. Её голос терялся в гуле водопада за стеклом. – Уже второй раз с управления пытаются дозвониться. Слышу только треск и обрывки фраз. Надеюсь, там ничего серьёзного. – Она откинулась и с раздражением постучала пальцем по корпусу старого проводного телефона. – Сколько дней я прошу починить этот проклятый кабель! «Завтра, Мерфи, завтра». Кормят завтраками, а сейчас экстренно связаться не могут.

***

– Хватит валяться, браток. На, выпей, прояснится, – сержант Васильев протянул отцу Эрика запотевший стакан.

Тот с трудом поднялся, сел на край койки и схватился за голову, где, казалось, маленькие гномы били в наковальни.

– Давай, не бойся, проверенное средство. Опохмелиться надо правильно.

Мужчина взял стакан, с недоверием посмотрел на мутноватую жидкость на дне и сделал осторожный глоток. Его лицо тут же скривилось в гримасу, будто он откусил лимон.

– Вот, вот, теперь водичкой запей, сгладь удар, – Васильев ловко подсунул ему кружку с чистой водой.

– Ну вот, теперь полегчало, гляди.

– Я, брат, тоже вчера, считай, на вертолёте ночном летал, да на карусели перед сном покатался, – хрипло шутил сержант, усаживаясь рядом. – Чувствовал, как земля-матушка из-под ног уезжает.

– Метод, братан, есть верный, – отозвался с соседней койки солдат по имени Валера, растирая виски.

– Какой ещё метод? – скептически хмыкнул Васильев.

– Заземлиться надо. По-настоящему. Босой ногой на камень встаёшь, лучше на сырую землю, и орешь что есть мочи: «Я тут! Меня тут! Остановите-и-те!». И всё как рукой снимает. Проверено.

– Ты, Валера, вчера не самогон ли с техническим спиртом мешал? Что за шаманские практики? – расхохотался Васильев.

– Лучше гляди, как раньше гепарды за антилопами гонялись, – отмахнулся Валера, хватая пульт и прибавляя громкость на старом телевизоре, висящем на стене.

Багровый час на краю мира

Наверху, в обсерватории, приближался закат. Мэри, Эрик и тётя Мерфи, завернувшись в один большой шерстяной плед, молча смотрели, как небо на западе превращалось в полыхающую мастерскую. Багрянец, золото и глубокий индиго смешивались в причудливых разводах, отражаясь в миллиардах брызг водопада.

– Это… невероятно, – прошептала Мэри, и в её голосе звучало благоговение.

Внезапно резко зазвонил телефон, заставив всех вздрогнуть.

– Наконец-то! – выдохнула Мерфи и подошла к аппарату. – Да, у аппарата.

– Хорошо.

– Я дважды оставляла заявку на ремонт.

– Хорошо. Сейчас отправлю.

Она положила трубку, и её лицо стало серьёзным.

– Мэри. Звонил папа. Голос… очень суровый. Сказал, ждёт тебя внизу, у площадки подъёмника. Немедленно.

– Эмм… Ладно. Нам пора, Том, – Мэри сорвала с себя плед и потянула за руку Эрика. – Спасибо за чай и гостеприимство, тётя Мерфи, я вас безумно люблю!

– И ты мне ничего не хочешь сказать? – остановила её Мерфи, скрестив руки на груди.

– Эмм… Серьёзные дела лучше решать на свежую голову. Оставим на другой раз! – выпалила Мэри, уже запихивая ноги в ботинки.

– Вся в матушку, – тётя Мерфи покачала головой, но в уголках её глаз дрогнула улыбка.

– Том, шнурки! – заметила Мэри. Эрик смотрел на свои ботинки с потерянным видом. – Смотри: это сюда, это вокруг, затянул – готово! – её пальцы проворно завязали двойной бантик.

Быстрые объятия, и вот они уже в холодной, скрипящей кабинке. Дверца захлопнулась.

– Пока-пока! Берегите себя! – крикнула им вслед Мерфи, её фигурка быстро уменьшалась в проёме двери.

Подъёмник с лязгом тронулся вниз, в наступающие сумерки.

– Ну всё, – глухо произнесла Мэри, глядя, как уплывает вверх освещённая окнами обсерватория. – Внизу нас ждут серые волки. Прямо скажем, не сахар. Конец нашей прекрасной авантюре. – Она взглянула на Эрика. – А ты всё молчишь. Хоть бы сказал, понравилось тебе или нет.

Эрик смотрел на неё внимательно, его тёмные глаза в полумраке кабины казались ещё больше. И Мэри вдруг показалось, что в них мелькает не просто испуг, а понимание – будто он улавливал суть её слов, даже не зная языка.

– Приехали, – сказала она, когда кабинка с глухим стуком остановилась.

Ворота открылись. На небольшой площадке, залитой холодным светом фонарей, стояли две фигуры. Василич – огромный, неподвижный, с лицом, высеченным из гранита. И Виола рядом – строгая, с плотно сжатыми губами, но в её позе читалась не злость, а глубокая усталая тревога.

– Дома поговорим, – прозвучал голос Василича. Он был тихим, ровным и оттого в сто раз страшнее любого крика.

Эрик инстинктивно, защищаясь, схватил Мэри за руку. Его пальцы были ледяными.

– Всё хорошо, Эрик, – мягче сказала Виола, делая шаг вперёд и протягивая ему руку. – Пойдём со мной.

– Эрик? – фыркнула Мэри, на мгновение отвлекаясь от отцовского гнева. – Что за дурацкое имя?

– Домой. Сейчас же, – не повышая тона, повторил Василич, и его интонация не оставляла пространства для возражений.

– До завтра, – быстро шепнула Мэри Эрику, прежде чем отец взял её за плечо.

– Никаких «завтра», – уже удаляясь, говорил Василич, его слова терялись в шуме водопада. – Будешь сидеть все выходные. И учить математику. Чтобы мозги на место встали.

Мэри, бросая назад один последний взгляд, позволила увести себя. Эрик остался стоять, чувствуя, как холодный вечерний воздух вползает под одежду, а тёплая ладонь Виолы осторожно, но настойчиво ведёт его в противоположную сторону, прочь от света и смеха, обратно в каменные стены, где его ждала неведомая, тревожная тишина.

Виола взяла Эрика за руку, и они не спеша зашагали вниз по пыльной дороге, утопая в мягких сумерках. Воздух, ещё хранящий дневное тепло, пах полынью и нагретой землёй. На небе, подобно крошечным серебряным гвоздикам, зажигались первые звёзды, и Эрик, запрокинув голову, не сводил с них глаз, так что то и дело спотыкался о невидимые выступы.

– Тебя ждёт много открытий, мальчик мой. Мир всё ещё красив, несмотря на всё происходящее вокруг, – проговорила Виола, и её голос, низкий и бархатистый, слился с шепотом наступающей ночи. Она тоже подняла взгляд к небу, где разливалась молочная река Млечного Пути.

– Останешься пока у меня, в комнате моих сыновей, пока они в отъезде. Но сперва – в баню. Там тебя ждут дед Витя-банщик и твой папа.

***

– Мэри, сколько раз я просил тебя не ходить никуда без спроса. Особенно на подъёмник. – Василич говорил негромко, но каждый звук в маленькой комнате, залитой тёплым светом настольной лампы, отдавался напряжённой чёткостью. Он стоял посреди комнаты, и тень от его широких плеч ложилась на цветочные обои. – Почему так сложно прийти ко мне и сказать, как есть? Почему я постоянно должен переживать за тебя?

– Ну, пап, я не хочу тебя отвлекать, – прозвучал ответ, тонкий, как паутинка, из-под опущенной головы. Мэри сидела на краю кровати, теребя край подушки.

– Милая моя, я тебя очень люблю, и мама тебя очень любила. Если с тобой что-то случится, я не прощу себе этого и не переживу. Поэтому я прошу тебя не делать больше так.

– Хорошо, папочка.

Василич тяжело вздохнул, пахнув на мгновение ветром и табаком, наклонился и обнял дочь, ощутив под ладонью хрупкость её плеч. Потом выпрямился и, не оборачиваясь, вышел из комнаты, мягко прикрыв за собой дверь.

***

– Температура – сто градусов, заходим, не стесняемся! – гремел банщик дед Витя, стоя обмотанный белой, грубой на вид простынёй, похожий на доброго древнего духа. Эрик с отцом, уже раздевшись и укутавшись в аналогичные простыни, стояли перед ним, смущённые и немного потерянные.

Дед Витя был небольшого роста, с округлым, торчащим пузиком и плечами, будто вырубленными из гранита. Его баня, которую он сложил своими руками по старинке, дышала, как живое сердце из дерева и камня. Половицы под ногами тихо покрякивали, словно вспоминая прошлое, и этот уютный звук, как старый друг, проводил к пышущей жаром каменке. Чугунный котёл на ней шептал и поскрипывал, выпуская тяжёлый, густой пар. Он поднимался к потолку, шевелил ресницы запотевших окон, и в этом молочном, обволакивающем дыхании растворялись все заботы – как соль в кипятке.

Дед Витя ловко усадил гостей на самую верхнюю, самую горячую полку.

– Так, шапочки надеваем. – Он протянул две валяные шапки, а третью, свою, лихо нахлобучил на голову.

– Ну, шо, погнали! – рявкнул дед Витя и плеснул на раскалённые камни воды из ковша. Шипящий вздох пара обжёг кожу, и воздух стал плотным, как шерсть. Эрик и отец мигом покрылись крупными каплями пота, с них потекла вода настоящими ручьями.

– И ещё, и ещё! – весело командовал дед Витя, поддавая снова. Гости распарились докрасна, как раки, переглядывались в молочной мгле и, не понимая, блаженство это или пытка, покорно сидели.

– Ложитесь, щас я вас дубовыми вениками! – дед Витя взял в каждую руку по пушистому венику и начал хлестать с такой сноровкой, что в клубах пара казалось, будто у него не две, а четыре руки, отбивающие мерный, очищающий ритм.

– Теперь за мной!

Обмотавшись простынями, вся троица высыпала на улицу, в прохладный, обжигающе свежий двор. От их тел валил густой пар, похожий на видимое дыхание морозным утром. Дед Витя скинул с себя простынь и, сверкнув наготой в лунном свете, с гиканьем прыгнул в чернильную гладь купели, вынырнул, отфыркиваясь, и закричал:

– Давайте сюда, чего стоите!

Эрик с отцом переглянулись, увидев в глазах друг друга отвагу и безумие, и прыгнули следом. Ледяной удар сжал грудь, выгнал из лёгких весь жар и воздух. Они вскочили из купели, обжигаемые теперь холодом, и тоже закричали, захлёбываясь смехом и новыми ощущениями, побежав за простынями.

– Ха-ха-ха! – раскатисто смеялся дед Витя, и его смех был таким же чистым и звонким, как вода в ковше.

Хоть это и было делом непривычным, диким, но оба, отец и сын, засмеялись вслед за ним, и их охватило невероятное чувство лёгкости, будто они сбросили с плеч невидимый груз. Виола забрала их с бани, от которых ещё парило чистым жаром, и поселила в комнате своих сыновей. Эрик и его отец заснули в ту же секунду, как коснулись головами подушек, пахнущих сеном и тишиной. Банька знала своё дело.

***

Ночь над Вертигорией укуталась в тишину, когда пошёл снег. Воздух стал лёгким, почти стерильным, и застыл в полной неподвижности; ни малейшей дрожи, ни шелеста. Василич сидел на крыльце своего дома, и свет фонаря, дрожащий за его спиной, превращал каждую снежинку в искрящуюся пылинку. Они кружили в медленном, почти церемониальном вальсе, бесшумно касаясь земли, веток, его потёртых сапог – и с каждым мгновением мир становился мягче, чище, дальше.

Этот тихий, гипнотический танец вызвал в нём давнее, отчётливое воспоминание. Перед глазами встал Владивосток. Первый снег, ложащийся на гранит набережной, стирая границы между морем и сушей. Гуляющие парочки, смех, замирающий в морозной дымке, семьи с раскрасневшимися детьми, тянущими санки. Тишина, обволакивающая город, и особая, зимняя романтика, наступающая, когда ветер с Амурского залива затихал, перестав обжигать лицо солёной колючестью.

В той памяти он снова был молодым Иваном, а рядом – его Элла. Они стояли, тесно обнявшись, под размытым ореолом уличного фонаря. Он до сих пор чувствовал, как прикоснулся губами к её холодным, алым от мороза щекам, как смеялся, согревая их своим дыханием и поцелуями, а она прижималась к нему, пряча нос в складках его старого демисезонного пальто. Тоска по тому времени, по той беззаботной, доверчивой нежности, медленной, тягучей волной поднялась из самого сердца, сдавила горло.

«Не слишком ли я строг к Мэри?» – пронеслось в голове, и он явственно услышал эхо своего собственного, сухого и жёсткого тона. Грань между заботой и излишней строгостью всегда была для него тонкой, как натянутая струна, готовая сорваться в фальшивую ноту. Он любил дочь больше жизни и потому боялся за неё каждый миг, каждое её отсутствие превращалось в немую панику.

Потушив сигарету о скрипучую ступеньку, Василич тяжело поднялся и зашёл в дом. Тепло встретило его плотной, уютной волной, пахнущей хлебом и воском. Он на цыпочках, глуша скрип половиц, подошёл к двери в спальню Мэри, приоткрыл её и заглянул внутрь. В полосе света из коридора был виден её силуэт под одеялом. Подойдя к кровати, он поправил сбившееся покрывало, укрыв дочь плотнее, его шершавые пальцы на мгновение коснулись подбородка, тронутого детским пушком. В этот миг вся его внутренняя суровость растаяла без следа, сменившись всепоглощающей, тихой нежностью, от которой щемило в груди. Он ещё мгновение постоял, слушая её ровное, безмятежное дыхание, вторившее тиканью часов в гостиной, потом так же бесшумно закрыл дверь и отправился к себе, унося в сердце сложную, неразделимую смесь грусти, безграничной любви и щемящей, как холод, тревоги.

Глава 3: Сердце ледника.

Утром Мэри, ещё вся в мягкой дремотной неге, вышла из своей комнаты, потирая кулачком глаз. Лучи зимнего солнца, пробивавшиеся сквозь морозный узор на окне, золотили пылинки в воздухе. Она потянулась, косточки её сладко хрустнули, и, шаркая тёплыми носками по прохладному полу, направилась к умывальнику.

– Доброе утро, пап, – промурлыкала она сквозь глубокий, сладкий зевок.

Василич как раз снимал со скрипевшей чугунной плитки сковороду, от которой валил соблазнительный пар. Воздух в маленькой кухне был густым и вкусным – пахло топлёным маслом, поджаренной колбасой и свежезаваренным чаем.

– Доброе утро, солнышко. Садись, уже почти готово.

Мэри, освежённая холодной водой, с капельками на ресницах, подошла к столу. На вытертой до блеска деревянной столешнице дымилась пышная яичница с аппетитно подрумяненными, хрустящими по краям кусочками колбасы. Рядом шумел, выпуская струйку пара, пузатый чайник в вязаной грелке, и, как маленькое личное сокровище, лежало несколько завернутых в шуршащую фольгу конфет.

– Всё, как я люблю! – обрадовалась девочка, и её лицо озарилось безоблачной улыбкой.

– А у меня для тебя сюрприз, – с притворно-таинственным видом сказал Василич, присаживаясь напротив и положив на стол свои широкие, ещё пахнущие дымом ладони.

– Вау! Говори скорее, пап!

– Сегодня мы возьмём твоего нового друга и отправимся на Ледяную Чашу, – объявил он, внимательно наблюдая за её реакцией.

– Правда? На само озеро? – глаза Мэри загорелись таким восторгом, что, казалось, затмили утреннее солнце.

Василич лишь утвердительно кивнул, и морщинки в уголках его глаз сложились в лучики от широкой, невольной улыбки, которую он уже не в силах был сдержать.

– Спасибо, папа! Это круто! – Мэри подскочила с места, стул заскребся по полу, и она крепко обвила его шею руками, уткнувшись носом в грубую ткань его свитера.

– Ого, как сильно! Папка уже старенький для таких объятий, – пошутил он хрипловато, похлопывая её по спине и ощущая под ладонью тонкие, живые лопатки.

– Неправда! Ты всегда будешь самым сильным и самым лучшим!

– Ладно, ладно, – засмеялся он, и смех его звучал легко и свободно. – Иди собирай вещи. Коньки возьмёшь?

– Конечно!

– Бери тёплую одежду. Останемся там на пару дней.

Мэри просияла, от радости сделала маленький, вприпрыжку танец на месте, от которого звякнула чашка на столе, и стрелой умчалась в свою комнату собирать рюкзак. Василич смотрел ей вслед, прислушиваясь к весёлому грохоту ящиков и её счастливому бормотанию, и на секунду в его сердце, отогретом этим утром, воцарился тот самый, давно забытый покой – чистый, безмятежный и хрупкий, как первый снег, что искрился сейчас за стеклом в лучах восходящего солнца.

***

Утром Виола приготовила завтрак, и ароматы медленно поползли по тихому дому. Эрик и его отец не могли проснуться – сон после вчерашней бани был сладким, тяжёлым и липким, словно тёплая смола, затягивающая обратно в тёмные, уютные глубины покоя.

– Ребята, пора вставать, а то завтрак простынет, – мягко, но настойчиво прозвучал голос Виолы, и дверь в их комнату с тихим скрипом приоткрылась.

Отец Эрика мгновенно открыл глаза, и его сознание, словно вынырнув из глубокой воды, метнулось в растерянности. Он сел на кровати, потирая ладонями лицо, смывая остатки сна. Виола, оставив дверь приоткрытой, вышла, и вслед за ней в комнату потянулся тонкий, соблазнительный шлейф – пахло свежей, румяной выпечкой с лёгкими фруктовыми нотками, чем-то вроде яблок и корицы.

Эрик тоже заворожённо открыл глаза, уставленные в потолок, где танцевали солнечные зайчики. На него смотрел отец, и на его обычно серьёзном лице медленно, как рассвет, расплывалась улыбка, тёплая и немного сонная.

– Идём, – тихо жестом кивнул он сыну.

Они поднялись, ощущая в мышцах приятную, тягучую ломоту, и оделись в чистую, выглаженную одежду, аккуратно разложенную Виолой на спинках стульев. Ткань была мягкой, пахнущей солнцем и свежестью. Выйдя в гостиную, они увидели накрытый стол: румяные, ещё тёплые печенья, дымящаяся золотистая каша с двумя горками – из варенья и густой, тягучей сгущёнки. Отец Эрика жестом, полным немой благодарности, спросил Виолу, указывая на своё лицо, где можно умыться.

– Я как раз хотела вам предложить, – спохватилась она, отходя от плиты, и провела их в небольшую, ярко освещённую уборную.

Там она протянула им небольшие прозрачные пластинки, похожие на тонкие ледяные осколки.

– Новые зубные пластины. Прикладываете к зубам – они растворяются.

Она наглядно показала: прижала пластинку к передним зубам, набрала в стакан прохладной воды, прополоскала рот и выплюнула в раковину белую, быстро исчезающую пену.

– Вот так.

Эрик тихо захихикал, наблюдая за этой миниатюрной, серьёзной инструкцией. Виола улыбнулась в ответ его смешку и вышла, оставив их наедине с новым опытом.

Эрик приложил прохладную пластинку к зубам и почувствовал на языке взрывной, освежающий вкус мяты и чего-то кисло-сладкого, цитрусового. Пластинка на его зубах начала тихо шипеть и таять. Он хихикал с закрытым ртом, который мгновенно наполнился обильной, разрастающейся пеной. Он взглянул на отца в зеркале – и не сдержал нового приступа смеха. Пена брызнула на раковину и забрызгала зеркало.

Отец Эрика округлил глаза, пытаясь сохранить строгость, но уголки его губ предательски дёргались. Стараясь не рассмеяться, он начал быстро смывать пену струёй воды. Он налил сыну стакан, протянул ему, потом взял полотенце, вытер Эрику испачканное пеной лицо, привёл в порядок зеркало и раковину. Их взгляды встретились в чистом теперь отражении – оба видели в них озорной блеск и понимание. Обменявшись последними, сдавленными ухмылками, они, наконец, вышли из уборной, освежённые и проголодавшиеся, и отправились к столу, где ждал тёплый, гостеприимный завтрак.

***

Через несколько минут после начала завтрака, когда чай в кружках уже перестал обжигать губы, в дверь раздался сдержанный, но чёткий стук.

Виола подошла и открыла.

На пороге, подёрнутом утренней морозной дымкой, стоял сержант Васильев. В его руках был пучок полевых цветов, бережно завёрнутый в бумагу, и аккуратная упаковка сладостей, перевязанная лентой.

– Виола Владимировна, простите, что так рано, – заговорил он, чуть смущаясь и переминаясь с ноги на ногу. – Хотел принести извинения за тот инцидент в лазарете.

Он почтительно протянул подарки, и в его глазах читалась искренняя, солдатская прямота.

– Проходи, Васильев. Тебе повезло – как раз завтракаем, – Виола отступила, впуская в дом струю холодного, свежего воздуха.

Она закрыла дверь, и морозный дух тут же смешался с тёплыми запахами кухни.

Отец Эрика, увидев гостя, встал, и стул его тихо отъехал по полу. Он, как его учили, встретил сержанта крепким, коротким рукопожатием. Эрик тут же повторил жест, стараясь пожимать руку так же твёрдо.