Архитрон. Книга 1

– А я всё думал, куда делся мой новый друг, – сказал Васильев, его лицо расплылось в широкой, открытой улыбке, и он присаживался за стол, сняв фуражку.

– Твой друг в надёжных руках, – спокойно ответила Виола, ставя перед гостем дополнительную чашку.

– Виола Владимировна, повторюсь – такого больше не повторится. Бес попутал, – Васильев с искренним раскаянием приложил руку к груди, и его голос прозвучал тише.

– Кушай, сказочник. Приятного аппетита, – улыбнулась Виола, и в её улыбке была не только снисходительность, но и прощение.

– Всё, вопросов нет, – заявил сержант с облегчением и принялся за чай, отламывая хрустящее печенье.

– Виола Владимировна, хотел у вас кое-что попросить, – снова заговорил он после первой глотки, ставя чашку на блюдце.

– И что же?

– Меня сегодня в наряд ставят на «Скай-Клиф». Можно возьму с собой друга? Пусть развеется, посмотрит.

– Я не против, но согласуй всё с Иваном Васильевичем, – нахмурилась слегка Виола.

– Уже согласовал. Он сказал – только с вами утвердить, – Васильев вытянулся, как по команде.

– Ну… а что ему тут сидеть? Мужик здоровый, мышцы – как у атлета, – добавил он, уже расслабляясь и беря очередную печеньку.

– Хорошо, – после паузы кивнула Виола. – Но если будет очередная выходка с твоей стороны – санкции будут серьёзными. Ей-ей.

***

В этот момент снова постучали в дверь – на этот раз звук был более лёгким, но нетерпеливым.

Виола вопросительно посмотрела на Васильева, но тот лишь развёл руками и пожал плечами: не его люди.

Она открыла – на пороге, запыхавшиеся и розовощёкие от мороза, стояли Мэри и Василич. У Мэри за спиной болтался походный рюкзак, набитый до отказа.

– Здравствуйте, тётя Виола! У нас важное дело, – деловито поправила лямки Мэри, и её голос прозвучал звонко и радостно.

– Здравствуй, Мэри. Здравствуй, Василич.

– Привет, дорогая, – кивнул Василич, и в его глазах светилась та же предвкушающая радость, что и у дочери.

– Заходите.

Услышав голос Мэри, из-за стола выскочил Эрик, чуть не задев свою чашку.

– Эрик, смотри, что у меня есть! – Мэри поспешно скинула рюкзак на пол и, расстегнув его, торжествующе достала коньки, блеснувшие на свету стальными лезвиями.

– Мэри, не думаю, что ставить его на коньки – хорошая идея. И где вы собрались кататься? – спросила Виола, скрестив руки на груди.

– Как где? Мы едем на горное озеро! – воскликнула Мэри, словно это было само собой разумеющимся.

Виола перевела вопросительный взгляд на Василича. Тот утвердительно, спокойно кивнул, и в его молчаливом согласии читалась полная уверенность.

– Здравия желаю! – выпалил сержант Васильев, рефлекторно вскакивая и выпрямляясь по струнке, услышав голос Василича.

– Здорово, – спокойно, чуть хрипловато ответил Василич, кивнул ему и пожал протянутую руку твёрдым, кратким рукопожатием.

– Виола Владимировна дала добро? – спросил Василич, его голос прозвучал негромко, но с привычной, командной прямотой. Его взгляд скользнул с сержанта на отца Эрика.

– Так точно. Сегодня идём вместе, – отрапортовал Васильев, подбородок его непроизвольно приподнялся, и спина выпрямилась.

Отец Эрика вышел вперёд, и его большая, ещё не привыкшая к церемониям рука крепко обхватила ладонь Василича. Пожатие было сильным, честным, без лишних слов.

– Тебя, силача, можно было бы смело в спецназ к майору Фёдорову отправить, – заметил Василич, и в его прищуренных глазах мелькнуло одобрение, пока он оценивающе оглядывал статную, широкоплечую фигуру мужчины.

– Вот, думаю, подойдут, – раздался голос Виолы из глубины коридора. Она вышла, держа в руках пару старых, но ухоженных коньков. Кожа на них была мягкой, а лезвия аккуратно наточены. – Мои сыновья давно из них выросли.

Она присела, примерила конёк к ноге Эрика, аккуратно надавила на носок и убедилась – в самый раз, с запасом на тёплый носок.

– Так, рюкзак и тёплые вещи, – проговорила она себе под нос и снова скрылась в комнате, её быстрые шаги отдались глухим стуком по половицам.

– Сержант Васильев!

– Я! – тот вновь вскочил, будто из пружины.

– Сходи с нашим крепышом на склад. Попроси выдать ему полный комплект полевой формы. Сегодня заступаете на «Скай-Клиф», всё должно быть как положено. Тем более там холодно – нужно утеплиться, – распорядился Василич, и в его тоне не было обсуждения.

– Будет выполнено! Айда, друг, у нас первое задание! – сказал сержант, уже натягивая в прихожей ушанку и хлопая отца Эрика по плечу.

Тот обернулся, погладил сына по голове, задержав ладонь на тёплых волосах на мгновение, и молча двинулся следом за Васильевым в открытую дверь, на морозный воздух.

– Вот вещи, надеваем. И рюкзак, – сказала Виола, возвращаясь с охапкой тёплой одежды: толстый свитер, шапка, варежки, всё пахло нафталином и покоем.

– А печенье можно с собой забрать? – хитренько спросила Мэри, указывая взглядом на оставшееся на столе.

– Можно, иди бери, – с улыбкой разрешила Виола, и морщинки у глаз её стали глубже.

– Мэри, ну куда ты всё забираешь? – покачал головой Василич, но в его укоре звучала явная нежность.

– Пусть берёт, я их для них и пекла, – отозвалась Виола, помогая Эрику натянуть свитер через голову.

Мэри, не теряя ни секунды, деловито набила хрустящим печеньем все карманы своей пухлой куртки, отчего она стала оттопыриваться ещё забавнее.

– Печенька моя, – с напускной суровостью протянул Василич, но рука его уже сама потянулась к дочери.

– На сколько дней? – спросила Виола, завязывая Эрику шарф.

– На два. Меня заменит капитан Жданов. Но я в любом случае буду на связи, – Василич постучал пальцем по комм-устройству на запястье.

Виола тем временем присела на корточки и сосредоточенно помогла Эрику зашнуровать высокие, утеплённые ботинки, крепко затянув каждую петлю.

– Ну вот, вы готовы. Хорошего вам отдыха, – сказала она, выпрямившись и мягко похлопав Эрика по плечу, а затем потрепала Мэри по шапке.

Тёщин Язык

Вся компания, перебрасываясь последними короткими фразами и улыбками, вышла из тёплой, пахнущей чаем и печеньем квартиры в яркий, морозный день. Вездеход, массивный и покрытый инеем, уже ждал их у дома, испуская густые клубы пара. Воздух был холодным, колким и невероятно прозрачным, пахло свежевыпавшим снегом, далёкой хвоей и металлической чистотой зимы – большое приключение начиналось.

Улица встретила их ослепительной, почти болезненной белизной и звонкой какофонией детских голосов. Снег, выпавший за ночь, лежал пушистым, нетронутым одеялом, искрясь под низким утренним солнцем миллиардами алмазных блёсток. Ребятишки носились между домами, их крики, визги и безудержный смех разбивались о холодный, неподвижный воздух. Атмосфера была живой, по-настоящему весёлой и беззаботной – редкий, драгоценный момент простой человеческой радости в суровом, размеренном быту Вертигории.

Эрик заворожённо наклонился, сгрёб пригоршню девственного, сверкающего снега. Он сжал его в ладонях, ощутив мгновенный, обжигающий укус холода и мелкий, удовлетворяющий хруст ломающихся кристалликов. Потом разжал пальцы, наблюдая, как рассыпающаяся масса падает обратно, навстречу своему белому царству. На его лице застыло сосредоточенное, почти научное удивление.

– Холодно? – с весёлой улыбкой спросила Мэри. Она ловко достала из его кармана тёплые шерстяные перчатки и надела ему на озябшие, покрасневшие руки, бережно расправляя каждый палец. – А теперь лови!

Слепленный ею снежок метко попал Эрику в плечо, рассыпавшись звёздочкой ледяной пыли. Он вздрогнул от неожиданности, а потом засмеялся – тихим, хрипловатым, ещё непривычным звуком. С азартом новичка он нагнулся, с трудом слепил свой неровный комок и неловко швырнул в Мэри. Снежок пролетел мимо и с мягким, глухим шлёпком угодил в спину Василича, который как раз проверял крепление на багажнике вездехода.

– Упс, – смущённо выдохнула Мэри, прикрыв рот варежкой.

Василич обернулся, неспешно отряхивая полушубок. В его глазах, прищуренных от солнца, мелькнула быстрая искорка озорства, но голос прозвучал с напускной, отчётливой строгостью:

– Ну всё, детвора, на посадку. Наверху этого добра, – он кивнул на бескрайние снежные просторы за пределами городка, – ещё навалом. Кончайте баловаться. Садимся.

Дверь вездехода с низким металлическим скрипом открылась. Эрик и Мэри, переглянувшись с одним и тем же блеском в глазах, забрались внутрь. Водитель, суровый мужчина с обветренным лицом, почти полностью скрытый меховой ушанкой, бросил на них оценивающий, быстрый взгляд и, молча убедившись, что все на месте и пристегнуты ремнем безопасности, плавно тронул с места.

Огромная машина, урча глубоким басом двигателя, поползла вниз по узкой, вырубленной в скале улице, её шипы с хрустом вгрызались в наст. Вскоре они подъехали к главной артерии города – массивному железному мосту, нависавшему над горной расщелиной. Ажурная, но невероятно прочная конструкция из стальных балок и бетона соединяла две части Вертигории на головокружительной высоте, заставляя сердце замирать.

– Смотри, Эрик, – прошептала Мэри, прижавшись лбом к холодному, слегка мутному стеклу.

Вездеход выехал на мост, и внизу внезапно разверзлась бездна. Там, в синеватой глубине ущелья, с глухим, непрекращающимся рёвом неслась ледяная река, рождённая в высочайших глетчерах. Вода была цвета мутной бирюзы и молока, она сокрушала скальные выступы, вздымая гривы бешеной пены, а брызги, поднимавшиеся с порогов, застывали в воздухе сверкающей ледяной пылью. Вид был одновременно пугающим, подавляющим и величественным.

– Этот распадок называется «Тёщин Язык», – с деловым, невозмутимым видом заметила Мэри. – Так папа однажды сказал.

Василич и водитель одновременно фыркнули – один сдержанно, другой – с громким сопением.

– Дочка, он называется «Дедова Борода», – поправил Василич, указывая через стекло на длинный, седой от намерзшего льда водопад, низвергавшийся с одного из уступов. – Потому что похож на седую бороду до самого низа. А «Тёщин Язык» – это я пошутил. Когда-то. Давно.

– А мне нравится твоё название, – стояла на своём Мэри. – Только я не знаю, кто такая эта Тёща.

– Ладно, спорщики, лучше смотрите на другое чудо, – Василич махнул рукой в противоположную, солнечную сторону.

За крутым поворотом каньона, встроенная прямо в базальтовую скальную породу, предстала гигантская, поражающая воображение структура. Это была атомная гидроэлектростанция Вертигории. Она не выглядела чужеродной; её бетонные массивы, стальные трубы и купола срослись с горой, будто были высечены той же древней силой. Из контролируемых водосбросов с оглушительным, раскатистым грохотом били мощные, точно направленные потоки, сливаясь с неистовой рекой внизу.

– Всё здесь связано в одно целое, – с тихой, неподдельной гордостью сказал Василич, не отрывая взгляда от этого зрелища. – Река даёт силу, сила даёт свет и тепло, тепло даёт жизнь. Круг замкнулся. И мы все – внутри него.

Вездеход, тем временем, съехал с моста, и дорога резко ушла вправо, начала крутым серпантином взбираться вверх, петляя между последними жилыми кварталами, цеплявшимися за склон, словно ласточкины гнёзда. Затем и дома остались позади. Машина свернула на укатанную грунтовую дорогу, ведущую прямо в подножие горной гряды, и начала медленный, упорный, натужный подъём, её двигатель напряжённо ревел на низких оборотах.

– С утра грейдер прошёл, снег расчистил, – прокричал водитель, перекрывая рёв мотора и скрежет шипованных колёс по плотному насту.

– Наверху не завалило? – уточнил Василич, всматриваясь в дорогу вперёд, где белизна сливалась с небом.

– Несильно. Проедем, – бросил в ответ шофёр, и в его голосе звучала уверенность бывалого человека.

Путь впереди вздыбился стеной. Подъём становился всё круче, и дорога, вцепившись в склон ледяными когтями серпантина, уходила прямо в облачную пелену, нависшую над перевалом. Вездеход, тяжело кренясь на затяжных поворотах, упрямо и методично полз вверх, его мотор ревел низким, надрывным гулом, отражаясь эхом от ближайших скал. Постепенно последние призрачные следы города – тонкие дымки из труб, редкие жёлтые огоньки в окнах – канули за острым поворотом гранитной гряды. Им на смену пришло нечто величественное и безмолвное.

Широкая, дух захватывающая панорама всей горной системы развернулась перед ними во всей своей подавляющей, первозданной мощи. Белоснежные пики, острые, как зубья разорвавшего земную твердь исполина, пронзали холодное бирюзовое небо. Их склон, по которому с трудом карабкалась машина, был лишь крошечной, ничтожной царапиной на чешуйчатом боку этого древнего каменного дракона. Солнце, уже клонящееся к западу, било в ледники, застывшие в высоких цирках, и те вспыхивали ослепительным, почти ядерным, неземным светом – слепящим серебром и пронзительной синевой. Воздух стал настолько чистым, что резал лёгкие, и таким холодным, что металлические детали салона покрывались изнутри тончайшим узором инея. Здесь царила и правила безмолвная, вечная красота, абсолютно равнодушная к маленьким, хрупким людям в их грохочущей железной коробке, отважившейся бросить вызов её склону. Настоящее путешествие в поднебесье, в царство льда и камня, только начиналось. С каждым метром высоты мир за окном становился всё грандиознее, пустыннее и прекраснее, а вибрация моторов и скрежет шин по укатанному снегу звучали дерзким вызовом этой великой тишине.

***

На самом верху горы, на самом краю бездны, стояла небольшая двухэтажная метеостанция. Она, словно упрямый часовой, вросла в скалу и неотрывно следила не только за настроением неба, но и за сдержанным дыханием, за глухими вибрациями многовекового ледника. Тот ледник, массивный и синевато-белый, будто спящий исполин, тяжелой плитой нависал над горной расщелиной, готовый в вечности своего движения.

Прямо под ним, укрытое от ветров каменными стенами, лежало небольшое озеро – Ледяная Чаша. Летом оно наполнялось талой водой, превращаясь в зеркально-голубой источник жизни для всей Вертигории. Из Чаши через расселину вырывалась река, низвергалась водопадом, чью мощь дозировали службы гидростанции, а затем несла свои холодные воды через весь город и дальше, в леса, питая их. Сама же Чаша покоилась на высоте за две тысячи метров, и с её края открывался вид, от которого захватывало дух: вся Вертигория лежала внизу, как игрушечная, а за ней простирались бескрайние, заснеженные хребты и ледяные пустыни.

Вездеход, сдавленно зарычав, остановился на утоптанной площадке возле бревенчатого дома.

Мэри первая распахнула тяжелую дверцу и выскочила на снег, который здесь был сухим и скрипел под ногами, как стираный полистирол.

– Дядя Слава, привет! – обняла она вышедшего им навстречу старика в потертой шапке-ушанке, из-под которой выбивалась седая, пушистая борода, запорошенная инеем.

– Какие гости! – его голос, хрипловатый и тёплый, прозвучал с неподдельной радостью, и он крепко обнял девочку, похлопав её по спине варежкой.

Затем так же тепло, молчаливым крепким рукопожатием и кивком, он поздоровался с Василичем и водителем.

– А это мой друг Эрик, – торжественно представила его Мэри, подталкивая мальчика вперед.

Дядя Слава без колебаний протянул свою большую, исчерченную морщинами и холодом руку.

– Меня зовут Слава.

Эрик молча смотрел на его ладонь, а потом перевёл взгляд на Мэри, ища подсказку.

– Да он не говорит, мы работаем над этим, – быстро объяснила Мэри.

– Что ж вы сразу не предупредили, я ставлю парня в неловкое положение, – сокрушённо покачал головой дядя Слава, но в его глазах не было и тени неловкости, только доброта. Он поправил на Эрике сползшую шапку, заботливо закрыл ему ушки полями. – Чтобы не продуло.

В доме, пройдя через крыльцо, с которого открывался захватывающий вид прямо на Ледяную Чашу, было по-домашнему уютно и тепло. Стены изнутри были обшиты тёплым деревом, темным от времени, а сразу в прихожей стоял большой, сложенный из дикого камня камин, в котором потрескивали и гудели настоящие поленья. От него тянуло сухим жаром и запахом дыма. Четыре комнаты расходились по сторонам: две направо и две налево. Справа располагалась техническая часть: сейсмические приборы с мерцающими лампочками, заваленный бумагами и картами стол, мониторы, показывающие зелёные графики и цифры температуры. Во второй комнате справа стоял котёл для отопления станции, тихо постукивающий и издававший ровный гул.

По левую сторону в первой комнате была маленькая, но очень опрятная кухня с плитой и массивным самоваром на столе, а во второй – архив с металлическими шкафами, доверху забитыми папками.

На втором этаже, куда вела крутая деревянная лестница, скрипевшая каждой ступенькой, находилась гостиная. На стене, над диваном, весело и немного грозно смотрело чучело головы бурого медведя – Потапыч. Кроме того, здесь были четыре спальни: одна – дяди Славы, а остальные – для рабочих целей и гостей. В гостевых комнатах стояли практичные двухъярусные кровати с плотными матрасами, по столу, стулу и лампе на каждом.

Дядя Слава деловито стал размещать прибывших.

– Эрик, чур, я сплю на верхней кровати! – крикнула Мэри, уже скинувшая сапоги, и забежала в отведённую им комнату, её носки проскользили по гладкому полу.

– Девочка-метеор, всегда на высоте, – усмехнулся дядя Слава, обращаясь к Василичу.

Эрик же задержался в гостиной, его взгляд притянуло чучело. Он стоял и молча смотрел на стеклянные глаза зверя и на оскал, застывший в вечном рыке.

– Это Потапыч. Его не мы подстрелили. Это было давно, до нас. Сейчас мы бережём зверюшек, не тронем, – пояснил дядя Слава, стоя рядом. – Он теперь наш страж. Смотрит, чтобы всё было в порядке.

Эрик кивнул, как будто поняв, и зашёл в комнату. Он снял рюкзак, ощущая приятную усталость в плечах, и положил его на нижнюю кровать, на толстое шерстяное одеяло.

– Пап, можно уже надевать коньки? – не выдержала Мэри, выскочив в гостиную. Она уже держала в руках свои блестящие лезвия.

– А чай? – с притворным укором спросил Василич, разбирая вещи в соседней комнате.

– Да потом, пап, пойдем! Сейчас самое время, солнце же!

– Хорошо, уговорила, – сдался он, и в его голосе послышалось оживление. Только одевайтесь как следует – ветер с ледника злой.

Ледяная Чаша лежала перед ними ослепительным, отполированным до зеркального блеска плато. На этой высоте ночной ветер вымел все снежные намётки, обнажив лёд – густой, плотный, пронизанный внутренним сиянием голубизны, как замёрзшее небо. По его поверхности змеились тонкие, прихотливые трещинки, похожие на узоры на старинном стекле. Василич, присев на корточки, туго затянул шнурки на коньках Эрика, проверил каждый узел, а затем быстро обул свои. Мэри, едва защёлкнув последний замок, выпорхнула на зеркальную гладь и сразу, словно пойманная невидимым потоком, пустилась в легкие, стремительные пируэты. Эрик и Василич замерли на берегу, любуясь тем, как тонко и уверенно её лезвия режут лёд, оставляя замысловатые белые следы – будто призрачный лебедь парил над хрустальным прудом, касаясь его лишь кончиками крыльев.

Василич не выдержал и рывком выкатился на лёд. Его катание было другим – мощным, с резкими, рубящими дугами и жёсткими торможениями, взметавшими веером искрящуюся ледяную пыль. Он стал описывать широкие круги вокруг дочери, создавая живое, двигающееся ограждение из звуков и брызг.

Эрик же, сделав глубокий вдох, осторожно поставил одно лезвие на лёд, почувствовав его обманчивую твёрдость и абсолютную гладкость. Затем второе. Неуверенный шаг, потеря равновесия – и он мягко шлёпнулся на холодную, упругую поверхность.

– Ой, Эрик, ты же не умеешь! – звонко крикнула Мэри, мгновенно развернулась и плавной дугой подкатила к нему.

Василич был уже рядом. Он легко подхватил мальчика под мышки и поставил на ноги. Эрик, отряхиваясь, не заплакал – он засмеялся, смущённо и откровенно, над нелепостью своего падения. Этот смех, чистый и звонкий, подхватила Мэри, и он рассыпался над озером, как хрустальные колокольчики.

– Правильно, – с одобрением сказал Василич, смахивая с его плеча ледяную крошку. – Мужики не плачут. Они встают и пробуют снова.

Тогда они вдвоём, Мэри и Василич, взяли Эрика под руки – его левая рука утонула в Мэриной варежке, правую сжала твёрдая ладонь отца. И медленно, осторожно, они повели его вперёд, постепенно набирая лёгкий, скользящий ход. Лёд запел под их коньками негромкой, шипящей песней.

– Вот так, Эрик, – отъехав вперёд, Мэри наглядно показала плавное, отточенное движение: толчок ребром лезвия, перенос веса, скольжение.

Эрик стал пытаться. Его первые попытки были похожи на конвульсии выброшенного на берег кальмара – ноги разъезжались в немыслимых направлениях, руки метались, и он снова и снова распластывался на льду. Но каждый раз Василич терпеливо поднимал его, отряхивал, и они начинали снова. И вот, дрожащими от усилия ногами и с лицом, искажённым сосредоточенной гримасой, Эрик сумел проехать несколько метров, удерживая шаткое равновесие.

– Ла-ла, ла-ла-ла, – пропела Мэри, проносясь мимо него задом наперёд, невероятно ловко и грациозно, её тень скользила рядом по синему льду.

Погода, вопреки суровым горным законам, была по-настоящему тёплой и безветренной. Солнце, хоть и нежащее, а лишь золотящее вершины, дарило необыкновенное спокойствие. Дядя Слава, наблюдавший за ними с крыльца станции, позже скажет, что такой день – редкая милость, штиль, вкрапленный в череду бурь. Они катались больше часа. Эрик понемногу приноравливался: его толчки становились увереннее, хотя на поворотах он всё ещё часто терял равновесие и падал, но уже без страха, а с готовностью подняться и продолжить. День тек, наполненный звонким смехом, счастливыми возгласами и впечатлениями, которые, казалось, навсегда врезались в память, как лезвия врезаются в гладь Ледяной Чаши.

Белый король

В это время сержант Васильев и отец Эрика получили новые, пахнущие казённой шерстью и морозом комплекты полевой формы для заступления на дежурство. Впереди предстоял подъём на «Скай-Клиф» с помощью старой подъёмной системы – той самой, что когда-то использовалась при монтаже орудия, а теперь служила для его обеспечения.

«Скай-Клиф» находился на высоте чуть более полутора тысяч метров. Гора, на которой он стоял, называлась «Китовый хребет»; этот хребет каменным мостом соединялся с основной массой, где спал вечный ледник и сверкало озеро. Китовый хребет буквально рассекал Вертигорию надвое, как гигантский спинной плавник.

На самом его краю, нависая над пропастью, возвышалась громадная пушка, прозванная «Скай-Клифом» или «Белым королём» – за сходство с огромной, абстрактной шахматной фигурой. Она была выкрашена в матово-белый, сливающийся со снегом цвет и обладала длинным, стройным стволом. Это орудие контролировало весь периметр и могло сбивать любые воздушные цели, включая малые дроны, с помощью ракетных пусковых установок, спрятанных в укреплённом бункере у его основания.

– Каждый раз поражаюсь, как наши смогли такое построить здесь, – восхищённо сказал Васильев, сидя в тесной, скрипящей кабине подъёмника рядом с отцом Эрика и ещё тремя сменщиками.

– Я даже видел его испытание, – сказал один из пожилых сменщиков, его лицо было изрезано морщинами, как ледниковыми трещинами.

– Да ну? Наверное, стреляет так, что горы дрожат?

– Да нет, он уникален, – инженер мне говорил – стреляет будто шипение: «шик-шик». Всё из-за уникального дула-гасителя, который вон виднеется на носовой части пушки, – показал пальцем сменщик, и его варежка скользнула по запотевшему стеклу.

– А я и не знал, – ответил Васильев.

– Он же специально сделан так, чтобы не вызвать сход лавины или ледника. Поэтому он хоть и громадный, но очень осторожный «товарищ», – с уважением пояснил про «Скай-Клиф» старый сменщик.

Через две пересадки на разных ярусах, под аккомпанемент скрежета лебёдок и завывания ветра, сменщики прибыли к посту у самого основания «Белого короля».

– Построиться! – сдавленно скомандовал дежурный офицер, его голос уносило порывом.

– Рядовой Санечкин! – начал обходить строй дежурный, сверяя имена со списком на планшете.

– Я!

– Младший сержант Проводников!

– Я!

– Сержант Васильев!

– Я!

– Прапорщик Голубев!

– Я!

– А ты кто, пятый? – подошёл дежурный к отцу Эрика, безуспешно пытаясь найти его в списках.

– Товарищ лейтенант, вот держите боевое распоряжение, – Васильев ловко достал из нагрудного кармана и протянул сложенный лист бумаги.

– Хорошо. – Увидев личную подпись Василича, дежурный лишь кивнул и переключился на остальных.

Новые сменщики приняли дела у старой смены, отправив тех на выходные в гулком, промозглом коридоре, и расположились в зоне своей ответственности – как в самом теле «Скай-Клифа», так и на прилегающей, заметённой снегом территории.