Архитрон. Книга 1

– Робин Гуд, – тихо, с лёгкой усмешкой, произнёс Василич, глядя в темноту за стеклом.

– Я был молод, вся жизнь – как непочатый край. А дед тот уже последнюю дорогу вышагивал. Он дал шанс жене, а я… я дал шанс ему. И ни капли не жалею. Ни тогда, ни сейчас, – голос Славы звучал ровно, без пафоса, лишь с глубинным, выстраданным пониманием.

Василич слушал, не перебивая, и в его молчании была огромная концентрация.

– Только сердце знает настоящую нужду. Голова потом оправдывается, боится, считает риски. А сердце уже всё решило, – сказал Слава, его взгляд, казалось, пронзал ночное стекло и терялся в бесконечности звёзд и льда.

– Спасибо за приём, Слав. И за разговор. Пойду, прилягу, – Василич поднялся, кости его тихо хрустнули от долгого сидения.

– Давай, брат. Доброй ночи. А я ещё посижу, подумаю, – кивнул Слава, уже наливая себе ещё немного коньяка в опустевшую стопку.

Они обнялись крепко, по-мужски, похлопав друг друга по спине, и Василич медленно поднялся по скрипучей лестнице на второй этаж. В комнате пахло деревом и сном. Он разделся, не зажигая света, и лёг на кровать, уставившись в потолок, где уже успели появиться тени от луны, пробравшейся в окно.

Сон не шёл. В голове, будто на закольцованной плёнке, прокручивались картинки: улыбка Эллы, такой же ясной, как звёзды над Чашей; испуганные, но доверчивые глаза Эрика; решительное личико Мэри; холодное, непроницаемое лицо Шепарда. Воспоминания и возможные будущие сценарии сплетались в тугой, беспокойный клубок. Но сквозь этот шум мыслей, тихо и настойчиво, будто поддувая из самых глубин, стучало сердце. Оно не приводило доводов, не строило логических цепочек. Оно просто указывало путь – тяжёлый, опасный, но единственно возможный. Василич закрыл глаза, подставив лицо холодному лунному свету, струившемуся через окно. Беспокойство не уходило, но к нему добавилось странное, почти обречённое спокойствие – как у человека, который наконец увидел перед собой единственную тропу и приготовился ступить на неё.

***

Тем временем в душной камбузной башни «Скай-Клифа» наступил финальный, решающий раунд. Воздух был густым от дыхания толпы, табачного дыма.

– А ну-ка, покажи-ка руки! Давай сюда! – внезапно рявкнул Семён, его голос сорвался на хрип. Он вскочил, схватил кисти отца Эрика и стал сжимать их, выворачивая, вглядываясь в каждую линию, каждый сустав. Семён сидел уже без куртки, его лицо лоснилось от испарины, а расстёгнутая рубашка открывала вздувшиеся на шее вены. В комнате стояла тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием.

Отец Эрика позволил осмотреть свои большие, спокойные руки, а затем, не торопясь, взял кости. Лёгкий, почти небрежный бросок – и кубики, стукнувшись о борт, замерли, показывая именно ту комбинацию, что была нужна для окончательной победы.

– Да как же так?! – Семён с глухим стоном схватился за голову и обрушился на стол, упираясь в него локтями.

Комната взорвалась гулом. Зрители зааплодировали – кто с искренним восторгом, кто с горьковатой завистью.

– На каждого матёрого волка найдётся свой медведь, – с философским видом заметил кто-то из старых служащих.

– Кто-нибудь ещё хочет испытать удачу? – с деланной невинностью спросил Васильев, обводя взглядом столпившихся мужчин.

– Нет-нет, спасибо, хватит с нас, – зашумели они, признавая безоговорочное превосходство нового чемпиона.

– Его бы в большой город – стал бы королём казино за неделю, – шептались за спиной у Васильева.

– Всё в процессе, друзья. Мы с ним теперь не разлей вода. Я, можно сказать, его официальный менеджер – важно заявил Васильев.

– Извини, Сеня. Проигрыш – это не конец света, – сказал он, уже собирая со стола разбросанные деньги и крипто-ключ.

Когда его пальцы потянулись к золотому кресту, рука Семёна, холодная и липкая, молниеносно схватила его за запястье.

– Если хоть одним глазком замечу, что это был обман… я тебя убью. Понимаешь? – прошипел Семён, и в его налитых кровью глазах горела неподдельная ярость. Затем он резко отшвырнул руку Васильева, встал и, не оглядываясь, вышел из комнаты, увлекая за собой своих мрачных напарников.

– Ишь, распсиховался. Его бы самого проверить на честность – половина мужиков у него в вечных долгах как в шелках, – проворчал один из техников, провожая их взглядом.

Васильев и отец Эрика, наконец, вырвались из душной камбузной и поднялись по узкой лестнице на пятый этаж, в комнату радиосвязи.

Это было небольшое, уютное убежище с двухъярусной деревянной кроватью, поскрипывающей при каждом движении, и рабочим столом, заваленным мониторами, мигающими датчиками и стопками технической документации. Единственную лампу под зелёным абажуром склонился над тетрадью дежурный.

– Серый, как дела? – спросил Васильев у человека, не отрывавшего взгляда от экранов.

– Пока тихо, без происшествий. Ну, как там ваша битва титанов? – парень по имени Сергей отвлёкся, снимая наушники.

– Ты просто не поверишь. Мы ему, Семёну-то, по первое число всыпали! – не скрывая ликования, выпалил Васильев.

– Да ладно? Не верю.

– Давай сюда лапу, – Васильев сунул руку в карман, набитый монетами, и высыпал Сергею в протянутую ладонь целую горсть звонкого металла.

– Ты серьёзно?

– Абсолютно. Здесь, считай, твоя зарплата за полгода. Не зря же ты за меня отдувался, когда мне нужно было, – деловито пояснил Васильев.

– Охренеть… Завтра же конвертирую и маме переведу. Спасибо, братан! – Сергей крепко обнял Васильева, и по его лицу расплылась широкая, счастливая улыбка. – А это кто с тобой?

– Это мой новый друг. Из дальнего селения, на нашем не говорит.

Сергей без лишних вопросов протянул руку отцу Эрика. Тот ответил крепким, но коротким пожатием.

– А звать-то как?

– Зовут его Гудини. Настоящий фокусник, я бы даже сказал – волшебник, – с пафосом произнёс Васильев.

– Гудини? Крутое имя. Ты где будешь спать – наверху или внизу? – кивнул Сергей на кровать.

– Сегодня, брат, я спать не буду вообще. Глянь, у меня до сих пор адреналин колотит, – Васильев протянул руку, и она действительно слегка дрожала.

– Я сегодня до утра в наряде, так что, Василь, отдыхай со спокойной душой. Тем более, про меня не забыл.

– Про друзей не забывают, – похлопал его по плечу Васильев.

– Так, брат, – обратился он к отцу Эрика, – теперь тебя будут звать Гудини. Примеряем имя, – Васильев плюхнулся на нижнюю койку. – Вот, говорю: «Эй, Гудини!» Или: «Это Гудини». Или: «Ты Гудини знаешь?» – он проговаривал вслух, прислушиваясь к звучанию. – Да, хорошо звучит. Куда лучше, чем «молчун» или «силач». Теперь так и будем называть.

Гудини молча снял ботинки и ловко забрался на верхний ярус. Снизу доносился тихий, успокаивающий гул разговора – Васильев и Сергей о чём-то беседовали, смеялись. Постепенно глаза Гудини отяжелели, дыхание выровнялось, и он погрузился в глубокий, заслуженный сон.

Через несколько часов его разбудили звуки суеты. Голоса внизу стали резкими, встревоженными.

– Совсем нет? Никакого сигнала? – Васильев стоял, склонившись над одним из мониторов, его лицо было напряжённым.

– Нет. И тревога пришла по третьему магистральному тоннелю, – ответил Сергей, быстро печатая что-то на клавиатуре.

– Докладываем наверх, – Васильев схватил чёрный, тяжёлый проводной телефон и, набрав номер, прижал трубку к уху. – Товарищ командующий… А, товарищ капитан, докладываю: прервана связь по третьему магистральному каналу. Датчики фиксируют физическое повреждение на участке семь. Связь в черте города есть, но с внешним миром – полная тишина.

Выслушав короткие указания, он положил трубку.

– Что сказали?

– Поднимают аварийную группу инженеров. Вышлют на место, – ответил Васильев, проводя рукой по лицу.

– Оборудование древнее, рано или поздно должно было дать сбой, – вздохнул Сергей.

– Может, крыса погрызла, – попытался пошутить Васильев, но шутка не удалась.

– Ага, ты видел эти кабели? Толщиной с мою ногу. И напряжение там такое, что любая крыса мгновенно превратится в уголь, – мрачно ответил Сергей.

– Ладно, приляг, Серёг, я подежурю. Ты своё уже отстоял.

Васильев сел на его место перед мониторами, но глаза его скользили не по экранам, а по страницам старого технического учебника, который он раскрыл наугад. Он листал его, не видя слов, вслушиваясь в тревожную тишину эфира, которая оказалась куда громче любого шума.

Цена гостеприимства

Утро заглянуло в дом у Ледяной Чаши холодным, кристально-чистым светом. Солнечные лучи, преломляясь в инее на стёклах, рисовали на деревянном полу причудливые сверкающие узоры. Мэри, ещё тёплая от сна, вышла из комнаты, потирая кулачком глаз. В гостиной она увидела отца, уже полностью одетого в походную куртку и высокие сапоги. Он стоял у входа и негромко, о чём-то серьёзном договаривался с дядей Славой.

– Пап, ты куда? – её голос прозвучал немного осипшим от сна и тревожно.

– Доброе утро, моя маленькая, – Василич обернулся, и его лицо, суровое мгновение назад, смягчилось. Он присел на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне, и обнял её – Мне нужно ненадолго вернуться в город. Появились срочные дела.

– Пап, ты же обещал, что мы побудем здесь вместе, – в её голосе послышалась дрожь разочарования, и она уткнулась лицом в жесткую ткань его куртки, пахнущую морозом.

Василич перевёл взгляд на дяди Славу, потом снова на дочь. В его глазах боролись долг и нежность.

– Я постараюсь решить всё как можно скорее и вернусь. А пока за вами присмотрит дядя Слава. Он тут главный, – Василич попытался улыбнуться, но улыбка вышла напряжённой.

– Хорошо, только постарайся побыстрее, – прошептала Мэри, крепче обвивая его шею руками.

В этот момент в приоткрытую дверь, впустив струю ледяного воздуха, заглянул водитель. Его лицо, обветренное и усталое, было серьёзно.

– Командир, машина к спуску готова.

– Слав, – Василич поднялся, не отпуская дочь, а потом мягко высвободился из её объятий и положил свою большую ладонь ей на голову. – За нашей грозой – в оба глаза. Я постараюсь вернуться к вечеру.

– Поезжай, Иван. Не переживай, тут всё будет под самым пристальным контролем, – дядя Слава протянул руку, и они обменялись крепким, коротким рукопожатием, в котором была вся мужская договорённость. Василич ещё раз кивнул дочери, надел шапку и вышел, хлопнув тяжёлой дверью. Через мгновение за окном прогрохотал, натужно завывая, двигатель вездехода.

Мэри стояла, глядя на захлопнувшуюся дверь, а дядя Слава подошёл и положил руку ей на плечо.

– Ну что, метеор, не тумань взгляд. У меня для тебя и твоего друга есть сюрприз, – он повернул её к себе, и в его морщинистых глазах зажглись тёплые искорки. – На кухне припрятан настоящий торт. С орехами и мёдом. Так что буди-ка своего молчуна, будем завтракать как короли.

***

Дежурный кабинет Василича встретил его тяжёлой, застойной тишиной, пропитанной запахом старой краски, пыли и горьковатым шлейфом табака.

– Докладывайте, – сказал Василич, опускаясь в скрипучее кожаное кресло. Его голос прозвучал глухо, приглушённый давлением четырёх стен и тяжестью ожидавших решений.

– Нам дали двадцать четыре часа, – глухо, почти шёпотом, ответил капитан Жданов, стоявший навытяжку. Его тень, искажённая тусклым светом, колыхалась на стене, будто живое, тревожное существо.

– На что?

– Чтобы передать беглецов. Я получил прямое сообщение из Эрополиса. От самого Уиткофа. Они там… крайне недовольны. Наши разведдроны засекли фрегат. Он движется со стороны пустыни. И если мы не выполним требование… они имеют полное право применить силу.

– Они не могут просто так начать стрелять! Объяви переговоры! Эту ситуацию нужно решать дипломатией, а не угрозами! – голос Василича на мгновение сорвался, разрезая затхлую атмосферу кабинета, но тут же снова осел, наткнувшись на непробиваемую стену реальности. Жданов, молча кивнув, резко развернулся и вышел, притворив дверь так, что вздрогнули стеклянные перегородки шкафа.

Василич снова закурил. Спичка чиркнула с сухим треском, вспыхнув ослепительным заревом в полутьме, и тут же погасла. Дым от папиросы заклубился медленным, тяжёлым облаком, вбирая в себя запах жжёной бумаги и табака, и повис в неподвижном воздухе, словно призрачная печаль.

– Я всё это понимаю, – прошептал он в пустоту, глядя на тлеющий кончик. – Я ведь не отдал их сразу, хотя должен был, как управляющий, думать в первую очередь о безопасности своих людей. И теперь знаю, чем это всё закончится.

– Эти двое – тоже «свои люди». Ты не отдал их, потому что ты не предатель. Я знаю это, старый друг. Знаю, – тихо сказала Виола, зашедшая в кабинет без стука. Её платье мягко шуршало, пока она опускалась в кресло рядом с ним, и в комнате пахнуло тонкими духами – ноткой лаванды и холодного утра.

– В любом случае я останусь козлом, – горько усмехнулся он. Морщины у его глаз, глубокие и резкие, будто прочерченные иглой, отбросили тени. – Отдам – стану козлом для тебя, для Мэри, Эллы и себя. Не отдам – стану козлом для роботов и подведу под удар всех нас.

– В такие моменты важно слушать не устав, а своё сердце и душу, – её слова повисли в воздухе, тихие, но невероятно плотные, наполненные теплом, которого так не хватало в этом кабинете.

Василич посмотрел на Виолу. Его глаза были измождёнными, красными от бессонницы, а в морщинах у глаз читалась вся тяжесть ночи, проведённой в раздумьях, и невыносимого выбора, впившегося в плечи каменной хваткой.

– В Москву доложил? – спросила Виола, переплетая тонкие пальцы на коленях.

– Доложил.

– И какой ответ?

– Тишина. Связь прервана с утра. Повреждена магистраль. Жданов отправил туда группу с инженерами, никто не вернулся и нет связи.

– Где дети? – спросила Виола, и в её голосе прозвучала лёгкая, но отчётливая трещинка беспокойства.

– Остались наверху со Славой. Отправлю за ними машину в обед.

– Я помогу тебе, чем смогу.

– Мне нужна твоя помощь. Если начнётся эвакуация… уведи с собой Мэри. И этого паренька.

– Я дала ему имя. Эрик.

– Эрик… – Василич повторил имя, медленно, будто пробуя на вкус, и в его охрипшем голосе прозвучала какая-то отстранённая, почти несвойственная ему нежность. – Ты можешь на меня рассчитывать.

– Знаю, – так же тихо ответил он, глядя в затуманенное окно, за которым копошился серый двор. – Знаю…

– Василич, вызывали? – в кабинет, не скрывая стука сапог, зашёл майор Фёдоров. Его массивная фигура на мгновение перекрыла свет от двери, отбросив тяжёлую тень на стол.

– Вызывал, брат, вызывал, – тяжело произнёс Василич, не отрывая взгляда от пепельницы, где догорал его бывший покой.

***

Майор Фёдоров собрал свою группу специального назначения в низком бетонном ангаре, где пахло машинным маслом, холодным металлом и напряжённым ожиданием. Бойцы, тенистые и подтянутые в тусклом свете ламп, слушали своего командира, и в их неподвижности чувствовалась сосредоточенная сила сжатой пружины.

– Братья, задание – сопроводить двух инженеров по подземной секции к пункту связи, – голос Фёдорова был низким, рубленым, без лишних нот. Он обвёл взглядом каждое лицо, устанавливая тихий, не требующий подтверждения контакт. – С собой берём тепловизионные средства и ночники. Разрывные и усиленные патроны. Комплекты батарей для защиты от ближнего боя. Выход через десять минут.

Тоннель дышал ржавой, едкой влагой. Капли конденсата рождались во тьме и с тяжёлым, размеренным щелчком падали в лужи, нарушая гнетущую тишину. Свет из редких аварийных люков над головами резал пространство, как лезвиями: холодный, пыльный луч, затем густая, почти осязаемая тень, снова слепящий разрез. Воздух был неподвижен, тяжёл и пах сырой землёй, озоном и вековой плесенью.

Группа двигалась сжатым, отлаженным строем, сливаясь в единый, многоногий организм. В наушниках шуршал коротковолновый эфир, прерываемый редкими, шипящими голосами

Командир группы майор Савелий Фёдоров шёл первым, его массивная, но собранная фигура казалась неотъемлемой частью подземелья. Легендарный командир, под чьим началом войска Альянса людей освобождали южные селения от рейдеров, двигался сейчас не по бескрайним степям, а в каменных кишках земли. Взрослый мужчина с седой, тщательно подстриженной бородой и густыми, нависшими бровями.

Подземная сеть была кровеносной системой выживания. Эти тоннели, построенные предками как убежища от ядерного апокалипсиса, теперь служили защитой от всевидящих оков ИИ. «Отказники» восстановили и расширили их, создав тайные технические артерии связи между некоторыми поселениями. «Тёмные коридоры» между станциями, тянущиеся на сотни километров, были лишены освещения ради экономии энергии, превратившись в царство вечной ночи, где ориентировались лишь посвящённые.

– Странная аномалия, – первый инженер, худой и бледный, оторвался от портативного сканера, голос его дрогнул. – Сигнал пульсирует. То есть, то нет. И он… пустой.

– Сканер показывает множественные повреждения на станции, – добавил второй, поправляя очки. – Дежурный не выходит на связь.

– Не к добру это, – мрачно заключил первый, и его слова повисли в сыром воздухе, как предсказание.

Добравшись до гермодвери станции, они обнаружили, что их никто не встречает. Молчание по ту сторону было густым и угрожающим. Инженер дрожащей рукой приложил электронный ключ. Дверь с долгим, шипящим стоном отъехала в сторону, открыв картину немого хаоса: развороченные консоли, искорёженные панели, разбросанные детали, блестящие на полу лужи масла и… тело дежурного инженера, буквально разрубленное пополам от плеча до бедра. Рядом, в ещё более чудовищных позах, лежали разорванные тела второй группы, вышедшей ночью на устранение неполадок.

– Внимание! – Фёдоров мгновенно, плавным движением, оттолкнул инженеров за свою спину, его голос стал тихим, острым и смертельно-холодным, как отточенная сталь. – Саймон, Виктор – прикрыть инженеров! Дима, Андрей – со мной вперёд. Включаем ночники.

Группа, словно единый механизм, переместила со шлемов на глаза тяжёлые блоки тепловизоров. Мир погрузился в зелёно-чёрную психоделическую карту, где холодные стены отливали тёмной синевой, а остаточное тепло трупов мерцало жутковатыми жёлтыми пятнами. Заняв боевой порядок, группа стала вгрызаться в пространство станции, каждый шаг отдаваясь приглушённым эхом. Фёдоров наклонился над телом, не касаясь его. Его лицо в мерцании экрана казалось вырезанным из камня.

– Разрублен… – его голос был ровным, диагностическим, но в глубине глаз, видимых за стёклами прибора, застыла сконцентрированная, ледяная ярость. – На две части. Чем-то невероятно острым и мощным. Не оружием из наших арсеналов.