Архитрон. Книга 1

Первой задачей Васильева стала загрузка ящиков с провизией, которые прибыли следом за ними на грузовом подъёмнике.

– Эх, как я не люблю это дело! – с тоской смотря на аккуратные зелёные ящики, бормотал себе под нос Васильев.

– Ладно, давай таскать, – вздохнул он, обращаясь к отцу Эрика.

Они взяли ящики за холодные металлические ручки с разных сторон и стали заносить их в башню «Скай-Клифа». Дверь захлопывалась с тяжёлым металлическим стуком.

– Сейчас погоди, мне надо отдохнуть немного, – сказал сержант Васильев, сгибаясь и держась за поясницу. Он опустился на бетонные ступени перед грузовым лифтом внутри башни. Ступени уходили вдоль глухой стены, в которой зияли стальные двери в различные помещения. По стенам, словно лианы, тянулись пучки кабелей в защитной оплётке и мигали датчики. Посредине стоял железный корпус грузового лифта – единственная артерия, связывающая все уровни этой стальной крепости вплоть до самой башни наведения.

Увидев, как Васильев присел отдохнуть, отец Эрика молча вышел наружу и вскоре зашёл обратно с новым ящиком в руках. Казалось, вес груза не доставлял ему особых хлопот.

– Ну, машина! – показал Васильев одобрительно, подняв большой палец вверх.

Отец Эрика улыбнулся, повторил этот жест в ответ и снова вышел за следующим ящиком. Принеся ещё несколько и уйдя за очередным, Васильев вслед за уходящей широкой спиной прищурил глаз и оценивающе посчитал количество оставшихся снаружи ящиков.

– Ага, ещё штук десять, это минут пятнадцать, ну или в его случае десять. Ладно, – пробормотал он, что-то просчитывая в уме.

– Слушай, – обратился он к вернувшемуся отцу Эрика. – Ты принесёшь эти ящики, а я пойду спину полечу, – сказал Васильев и скорчил гримасу, изображая боль в пояснице. – Я поднимусь на второй этаж, а потом, когда ты закончишь, я спущусь за тобой. Хорошо? – спросил Васильев и снова показал палец вверх, вопросительно приподняв бровь.

Получив кивок в ответ, Васильев улыбнулся и, слегка прихрамывая, стал подниматься по крутой лестнице.

Как только отец Эрика снова вышел за очередным ящиком, Васильев, словно ни в чём не бывало, выпрямился и бодрым шагом засеменил наверх, к теплу и уюту дежурного помещения.

Закончив заносить последний ящик, отец Эрика тяжело опустился на один из них, снял шапку и вытер тыльной стороной ладони пот со лба, на котором тут же выступила лёгкая испарина от резкой смены температур. Вокруг царила тишина, нарушаемая лишь гулом вентиляции. С этажа сверху, сквозь перекрытия, доносились приглушённые всплески смеха и обрывки разговоров – смазанный звук человеческого тепла.

К перилам, обрамлявшим лестничный пролёт, сверху склонился Васильев.

– Друже, поднимайся к людям, – показал он широким жестом, и в его голосе звучало радушие.

Отец Эрика поднялся по холодным бетонным ступеням, оставляя на них мокрые следы от подошв.

Второй этаж открылся ему пространством камбузной, или «кандейки» – душного, пропахшего табаком, растворимым кофе и варёной колбасой убежища, где собралась дежурная смена и часть технического персонала. Из узкой, толсто застеклённой бойницы падал последний полоумный отсвет угасающего дня. Под потолком тускло горели лампы дневного света, мерцая и гудя; на стареньком холодильнике с выщербленной эмалью стоял портативный телевизор, где беззвучно двигались тени чёрно-белого фильма. Посреди комнаты, под висящей лампой, стоял грубый стол, заваленный кружками и пепельницами. По разные стороны сидели люди, а в центре внимания лежала деревянная доска для игры, по которой с сухим стуком скакали кости.

– Вот же не везёт! – сдавленно крикнул один из игроков, бросая на стол свою шапку.

– Я заказывал семь!

– Неправильно ты, Федя, кости кидаешь, – с невозмутимым видом ответил его соперник, выбросив на доску две идеальные шестёрки.

Наблюдавшие, сгрудившиеся вокруг, ответили сдержанным, понимающим смехом.

– Присядь здесь, брат. Я следующий, у меня есть план – сегодня я их всех обдеру как липку, – сказал Васильев, усаживая отца Эрика на старинный диван с просевшими пружинами, обтянутый колючим красным дерматином.

– Ну всё, Федя, кокс тебе, – задвинув в «дом» последнюю шашку, произнёс оппонент.

– Да блин! – проигравший Федя схватился за голову, и его лицо исказилось подлинным страхом. – Это была вся моя зарплата, Танька меня точно прибьёт.

– Могу дать в долг, – почти шёпотом предложил победитель, избегая смотреть в глаза.

Федька заёрзал на стуле, его пальцы нервно барабанили по коленям.

– Никаких долгов! – властно вмешался Васильев, оттесняя Федю от стола. – Давай, Федька, подвинься. Теперь моя очередь вытрясти из удачи этот джекпот!

На освободившееся место сел Васильев, потирая руки.

– Василь, ты же только на той неделе долг закрыл. Снова на рожон лезешь? – спросил сидевший напротив коренастый мужчина по имени Семён.

– Ты не заводи, Сеня, долги оплачены. У меня есть кое-что получше денег. – Васильев с таинственным видом достал из внутреннего кармана небольшое устройство, похожее на толстую флешку из тёмного металла.

– И чё это? – недоверчиво скосился Сеня.

– А это, дружок, ключ-кошелёк. Крипта. Там лежат не просто цифры, а настоящие, редкие сокровища, – ответил Васильев, вращая устройство в пальцах.

– Харэш заливать! Откуда у тебя, вечного должника, сокровища? Небось надуть меня решил.

– А ну-ка, дай-ка сюда свой планшет, – нетерпеливо сказал Васильев.

Семён нехотя протянул ему потертый планшет. Васильев вставил флешку в разъём, быстрыми движениями ввёл пароль. На экране всплыли ряды иконок: несколько десятков криптомонет сети Nook, яркие NFT-картинки с фантастическими пейзажами, а также… стилизованные, дорогие NFT-портреты женщин в дымке.

«Общая стоимость: пятьсот пятьдесят железных рублей» – холодно высветилось на экране встроенным виртуальным оценщиком.

– Зарплата за пару лет моей работы, – тихо, с почтительным ужасом, произнёс кто-то из толпы, снимая шапку.

– Ну? Что ты можешь предложить взамен? Твоя ставка? – спросил Васильев, откинувшись на спинку стула.

Семён задумался, зашёл в своё приложение, вытащил из-под стола потертую кожаную сумку и высыпал на стол пачку старых, но хрустящих советских рублей.

– Ну, здесь около двухсот… плюс моя крипта, там немного.

– Этого мало! – категорично заявил Васильев и сделал вид, что собирается встать.

– Стой! – почти выкрикнул Семён. Он торопливо распахнул ворот гимнастёрки и снял с шеи толстую декоративную цепь, сплетённую в виде виноградной лозы. На ней висел массивный золотой крест. – Вот! Это розовое золото. Распятый Христос на нём. Работа мастера, 2050 год. Бесценная вещь! – заявил он, и крест, тяжелый и глянцевый, закачался в воздухе, поймав тусклый свет лампы.

В комнате на секунду воцарилась тишина. Все разглядывали сияющую драгоценность. Настоящее, весомое золото в этом мире цифровых ставок выглядело архаично и невероятно убедительно.

– Принимаю, – без колебаний ответил Васильев и положил свою флешку на стол рядом с крестиком.

Воздух в комнате сгустился. Стало душно – не только от накала страстей, но и от тела сбившихся людей. Несколько человек расстегнули бушлаты, будто на время забыв о ледяном дыхании «Скай-Клифа» за стенами.

– Только у меня есть условие, – сказал Семён, прикрывая крест ладонью.

– Сперва мы играем на то, что у меня уже на столе, но без крестика. Если ты выигрываешь, я добавляю его к ставке. Моя ставка внушительнее, – закончил он, глядя Васильеву прямо в глаза.

– Соглашайся, Василь, о чём думаешь? Это же золото! – зашипели у него за спиной.

Недолго думая, Васильев кивнул.

– Но! Есть и у меня условие. Если я выиграю первую партию, я смогу поставить часть своего выигрыша в обмен на твой крест! Не всю сумму разом.

– Идёт, – Семён протянул руку для быстрого, крепкого рукопожатия.

Началась партия. Маленькая комната была забита до отказа; новость о супер-игре с золотым крестом на кону облетела все уголки поста. Игроки делали с костями всё, что только можно: заговаривали их шёпотом, целовали перед броском, сжимали в кулаках, чтобы передать удачу. Атмосфера накалилась до предела. Большинство зрителей, казалось, внутренне не желали джекпота хвастливому Васильеву, но обыграть везунчика Семёна стало для всех делом принципа. А Семён в эту игру будто заколдованный – удача не отворачивалась от него.

– Ну, ну, давай же! – торопили Васильева, который заканчивал свой решающий ход. И когда его последняя шашка с глухим стуком встала на нужную клетку, в комнате раздался общий выдох – он забрал первую победу.

– Да ну, как же так?! – Семён схватился за голову, его пальцы впились в коротко стриженные волосы. Сигарета в углу его рва дрогнула, осыпая пеплом на стол.

Комната взорвалась гулом. Все наперебой принялись хвалить и хлопать по плечу Васильева, который с торжествующим видом сгрёб на свою сторону стола звенящие монеты и железные рубли. Затем он положил перед собой свой планшет, куда Семён, стиснув зубы, только что перевел всю свою цифровую наличность. Экран холодно светился подтверждением транзакции.

– Вот это поворот! – прошептал человек, стоявший за спиной у Семёна, и в его голосе звучало нечто среднее между ужасом и восхищением.

– Если крест сейчас выиграет, то легенды будут слагать, – сказал кто-то из толпы, и в этих словах была горькая зависть к возможной славе.

– Ну что, Сеня, играем на главный приз? – спросил Васильев, и его голос прозвучал нарочито спокойно, но в глазах плясали искорки азарта.

Семён тяжело выдохнул, и струйка дыма заклубилась вокруг его бледного лица. Он медленно затушил недокуренную сигарету в переполненной пепельнице.

– Договор дороже денег, – хрипло произнёс он, глядя на золотой крест, лежавший между ними, будто разделяя два мира. – Играем.

– Что ставишь в ответ? – уточнил Семен, его пальцы уже лежали на краю игровой доски.

– Ставлю… твоё же железо обратно, – немного помедлив, Васильев снова пододвинул на середину стола платок, туго набитый монетами и банкнотами.

Семён пристально, почти гипнотически посмотрел на Васильева, словно пытался прочесть в его глазах секрет удачи. Воздух сгустился до состояния желе. Слышно было лишь гудение лампы и чьё-то нервное покашливание.

– Начнём, – наконец выдохнул Семён, и его рука потянулась к кубикам.

***

Вечернее небо над Ледяной Чашей усыпалось звёздами с неестественной, горной яркостью. В доме дяди Славы затопили камин, и густой, душистый дым, подхваченный порывами ветра, смешивался с колючим, стерильным воздухом высоты, создавая знакомый запах уюта посреди дикой пустоты.

Эрик, Мэри и Василич сидели на массивной деревянной лавке, вырубленной из распиленного кедра. Древесина, тёплая на ощупь даже на морозе, источала слабый, смолистый аромат. Последний тонкий, бордовый луч солнца, похожий на огненную лисью шерсть, медленно ускользал за зубчатый горизонт, уступая место бархатной темноте. Контраст между ослепительной, алмазной россыпью звёзд и призрачной белизной заснеженных вершин создавал меняющуюся, почти мистическую картину, которая завораживала тишиной.

– Пап, а мама сейчас на небе и, как звезда, смотрит на нас? – спросила Мэри, её голос прозвучал тихо и задумчиво в этом огромном звёздном пространстве.

Василич обнял её за плечи, прижал к своему боку, ощущая под толстой тканью курки хрупкость её детского плеча.

– Она всегда с нами, солнышко. Здесь, – он положил ладонь себе на грудь, а затем мягко коснулся пальцами её куртки над сердцем. – Это бесконечная любовь, она не уходит. Она просто стала частью всего этого, – он кивнул на небо.

– Ты любил её сильно-сильно?

– Очень. Она подарила мне то, за что я буду любить её до моего последнего дня, – голос Василича стал глубже, и он не отводил взгляда от россыпи звёзд, будто ища среди них знакомое сияние.

– И что же это?

– Не что, а кто. Ты, моя дорогая доченька. Ты и есть моя самая живая любовь к твоей маме, – он повернулся к ней, и в его глазах, отражавших небесный свет, стояла невысказанная нежность и грусть.

– Пап, ты никогда не оставишь меня?

– Пока я жив – никогда. Это обещание, – он сказал это твёрдо, но без пафоса, как констатацию самого главного закона своей жизни.

Мэри, не говоря ни слова, крепко обвила его руками, прижавшись лицом к его прохладной куртке.

Эрик, сидевший рядом, молча смотрел в бездонную чашу неба. По его лицу, освещённому звёздным светом, было видно, как в нём борются восторг и тихая, щемящая тоска. Ему не хватало сейчас отца рядом, чтобы разделить увиденное величие и те тёплые, смешанные эмоции, что щекотали сердце от сегодняшней радости и невиданного веселья.

– Мои дорогие друзья, ужинать будете? Или на одной звёздной пыли сыты? – раздался из дверей хрипловатый, добродушный голос дяди Славы.

– Да, Слав, спасибо, уже идём, – отозвался Василич.

Перед тем как встать, он легонько потрепал Эрика по шапке, сдвинув её мальчику на самые глаза. Эрик, смущённо улыбнувшись, поправил её обратно, и их взгляды встретились. Василич посмотрел на него долгим, добрым, принимающим взглядом – в нём не было вопроса, только молчаливое понимание и решение, которое уже созрело.

В доме царила спокойная, почти сонная атмосфера. Камин гудел ровным пламенем, освещая гостиную неровными, танцующими отсветами, которые скользили по деревянным стенам, оживляя тени. После простого, сытного ужина вся компания снова собралась в гостиной у огня. Они пили горячее, густое какао из глиняных кружек, а Василич с дядей Славой тихо разговаривали о своём – о работе станции, о старых временах.

Эрик сидел немного в стороне и наблюдал, как отблески камина играют на лице Мэри: золотили её щёки, вспыхивали искорками в глазах, которые она то и дело отводила от огня, будто ослеплённая не столько яркостью, сколько глубиной своих собственных мыслей.

***

Тем временем в каменной утробе «Скай-Клифа» атмосфера накалилась до предела. Воздух в камбузной стал спёртым, пропитанным запахом пота, табака и металлического напряжения.

– Был договор: победитель уходит со всем, проигравший – с пустыми карманами! Ты проиграл мне две решающие партии подряд, теперь ставь свою крипту, без разговоров! – Семён ударил ладонью по столу, и костяшки подпрыгнули.

– Ты же отыграл почти всё обратно, до копейки. Фактически у нас ничья. Можем разойтись – каждый остаётся при своём, и никто не в обиде, – парировал Васильев, но в его голосе уже слышалась слабина.

– Я что, зря здесь три часа торчал? Чтобы просто покивать и развести руками? – возмущённо фыркнул Семён.

– Василь, ты что, сливаешь? Сам затеял, на кон золото поставил, а теперь отступаешь? Давай всё на кон, раз уж начали! – поддакивал кто-то из плотного кольца зрителей, и в его словах слышалось кровавое нетерпение.

– Смотри, – Семён обвёл глазами притихшую комнату. – Здесь вся смена собралась. Насмотрелись. Дело нужно довести до конца. Иначе ты просто… пустой трёп.

– Ладно, ладно! – Васильев взмахнул руками, словно отмахиваясь от мошкары. – Но давай перекур. Голова гудит от этих цифр и ходов. Через полчаса – здесь же. Решающая.

– Добро. Через полчаса. Без опозданий, – кивнул Семён.

Люди стали расходиться, их приглушённые, возбуждённые голоса гудели в коридорах, обсуждая каждую ставку и каждый промах.

Оставшись один за столом, Васильев опустил голову на руки.

– Чёрт, вот вляпался по уши. Играть совсем не хочется, – прошептал он себе под нос, глядя на пустую доску.

Отец Эрика, молча наблюдавший за всем из угла, приблизился. Он тяжело опустился на стул напротив Васильева, взял в свои крупные ладони игральные кости и стал медленно перебирать их, ощущая вес и грани.

– Вот кто меня вечно за язык тянет! Надо было брать выигрыш после первой партии и сливаться. Нет же, жадность фраера сгубила! Договорился играть до полного краха, – бормотал Васильев, не обращая внимания на соседа.

– Похоже, всё. Проиграл. И дедово наследство, и репутацию. Чую, что Сеня вошёл в раж, его теперь не остановить.

Краем глаза он заметил движение. Отец Эрика, не глядя, бросил кости о деревянный бортик доски. Костяшки, стукнувшись, замерли: два-два. Он поднял их, бросил снова: шесть-шесть. Ещё раз: один-один.

– Так… стоп. Ты как это делаешь? – Васильев наклонился, внезапно заинтересовавшись.

Он выхватил кости у отца Эрика и попробовал повторить бросок. Кубики беспорядочно кувыркнулись, выдав случайные цифры.

– Показалось, – разочарованно выдохнул Васильев, откинувшись на спинку стула.

Но отец Эрика снова протянул руку. Взяв кости, он прицельно, почти небрежно щёлкнул ими о бортик. Снова дубль: четыре-четыре.

– А ну-ка, погоди! – Васильев резко выпрямился. Он пристально посмотрел на молчаливого великана, прищурившись. – Выбей-ка вот это.

Он расставил на доске фишки, обозначив ставку на «три-три».

Отец Эрика взвесил кости на ладони, его пальцы легли на грани особым образом. Лёгкий, отточенный бросок – и костяшки, ударившись, замерли, показывая две тройки.

– Погоди! – ахнул Васильев. – А вот так сможешь?

Он поставил один кубик четвёркой вверх, другой – единицей.

Отец Эрика вновь взял кубики. Его пальцы, казалось, чувствовали их центр тяжести. Он разложил их на подушечках, сделал едва заметное движение кистью. Кости, ударившись о борт, покатились и застыли: четыре и один.

– Ты… ты появился здесь сегодня не просто так, – прошептал Васильев, и в его глазах вспыхнул азарт уже иного рода – холодный и расчётливый.

Ровно через полчаса зеваки и Семён, хмурый и собранный, вновь столпились вокруг игрового стола. Воздух сгустился от ожидания.

– Готов к финалу? – спросил Семён, постукивая костяшками по дереву.

– Готов, но возникла… неловкая ситуация, – с деланным смущением начал Васильев.

– Какая ещё ситуация? – брови Семёна поползли вниз.

– Видишь ли, игра вышла за рамки. Мой компаньон, – Васильев кивнул на отца Эрика, – против продолжения. Значительная часть средств в том кошельке – его доля. Он считает, что я превысил полномочия.

– И? Зачем мне твои внутренние разборки? – отрезал Сеня.

– Мы не сошлись характерами. Я – за игру, он – против. Он забрал у меня флешку-кошелёк и заявил, что если играть, то ему. А он, знаешь ли, в этих делах не силён… – Васильев развёл руками с видом полного поражения. – Я с ним драться не стану. Хочет играть – его право. Только учти, он человек… своеобразный.

– Да мне всё равно, Василь! Договор был о крипте. Кладёшь кошелёк на стол – и играем. Хоть ты, хоть он, хоть оба по очереди, – нетерпеливо отмахнулся Семён.

– Что ж… Я умываю руки. Свой шанс я упустил. Пусть теперь он сам несёт ответственность, – с театральным вздохом Васильев поднялся и жестом пригласил отца Эрика занять его место.

– Здорово. Как звать-то? – Семён с недоверием протянул руку через стол.

Отец Эрика молча пожал её. Его хватка была не просто крепкой – она была сокрушающей, медленной и неумолимой, как сдвиг ледника. Пальцы Семёна захрустели, суставы побелели.

– Молчишь… Серьёзный ты мужик, – Сеня с усилием высвободил руку, слегка её потряхивая, и с новой ноткой уважения в голосе взял кости для первого броска.

Два – четыре.

Отец Эрика, не меняя выражения лица, принял кости из его рук. Его пальцы сомкнулись вокруг кубиков, и в комнате повисла тишина, густая, как смола. Все взгляды прилипли к его большой, спокойной руке.

***

На ледяном озере воцарилась тишина, и детвора, утомлённая воздухом и движением, давно уснула. Василич прикрыл дверь в спальню лёгким, почти невесомым щелчком и спустился вниз, где в гостиной его ждал дядя Слава.

На столе вместо чайника уже стоял графин с тёмным коньяком, мерцавшим в свете камина, и стояли скромные закуски – открытые баночки с маринованными грибами, ломтики вяленого мяса.

– Детское время закончилось. Теперь наше, мужское. Посидим, отдохнём, – протянул Слава стопку, и хрусталь звонко встретился с его ногтем.

Сделав первый глоток, Василич почувствовал, как жаркая волна растекается от горла к желудку, вытесняя внутренний холод. Он откинулся в кресло, и кожаный ремень мягко затрещал под его весом.

– Знаешь, Слав, хорошо всё-таки иметь возможность вот так, по-человечески, посидеть. По-душам.

– Ещё бы! Сколько я звал тебя сюда, ты всё дела, да планы, да отчёты. А жить-то когда собрался? – спросил Слава, разминая затекшие плечи.

– Ладно, не ворчи. Сейчас не те времена, чтобы раскисать. Проблем хватает – и в Вертигории, и за её пределами. Как грибы после дождя.

– За всё сразу не ухватишься, Иван. А себя беречь надо. И для чего тебе, скажи, целая туча заместителей? – Слава прищурился, наливая ещё.

– Один у меня заместитель, и тот, похоже, в Москву собирается, повышения просит.

– Жданов, что ли?

– Он самый, – кивнул Василич, вращая стопку в пальцах, наблюдая, как в жидкости пляшут огненные блики.

Слава поднял свою рюмку.

– Ну, за долгожданную встречу! За то, что выбрался!

Они выпили, закусили хрустящим солёным грибком, и тишина стала немного теплее, немного доверительнее. Решили выйти покурить – проветрить мысли.

Накинув на плечи пуховики, они вышли на застеклённую веранду. Холод встретил их мгновенно, пробираясь сквозь щели, но внутри было уютно от выпитого. Василич прикурил, и дым смешался с его парящим дыханием.

– Странное у меня предчувствие последние дни, Слав, – тихо начал он, глядя на сигаретный тлеющий кончик.

– Что случилось? Говори.

– Да вот… Тоска. Груз на сердце. Очень переживаю за дочь. И за поселение. Будто что-то надвигается, – голос его звучал приглушённо, почти растворяясь в ночной тишине.

– Выкладывай. Ты же знаешь, мне можно, как себе, – Слава прислонился к косяку, внимательно глядя на друга.

– Знаю. Меня гложет… нет, болит изнутри. Я не верил Элле, делал вид, что разделяю её взгляды. Даже когда она вскрыла ту историю с испытаниями на людях в Эргополисе. Я думал: зачем тебе это? Зачем лезть? У нас из-за этого стены выросли. На меня давило начальство, на них – их руководство, а я… я давил на неё, просил замолчать, – Василич сделал глубокую затяжку, и дым вырвался клубами в ледяной воздух. – А теперь этот мальчишка, что спит наверху… первый, кому удалось сбежать оттуда. И пришёл именно сюда. И сошёлся с моей Мэри.

– Этот-то молчун – беглец? Как же он умудрился? Я-то думал, просто странный паренёк, – прошептал Слава, и его брови поползли вверх.

– Да, он. Неизвестно, как им удалось. Его отец сейчас под присмотром в городе.

– Мистика какая-то, – выдохнул Слава.

– Не то слово. Я уже несколько дней ломаю голову, что делать. Приходил Шепард, требовал вернуть их. Я взял паузу, но она заканчивается.

Луна в эту ночь плыла особенно низко и ярко, её холодный, серебристый свет отражался от глади замёрзшего озера и падал на их лица, выхватывая морщины, тени под глазами.

– Не знаю, как поступить. Если не отдам – последствия будут тяжёлыми. Отключат от союза, прекратят поставки… Мы и так на ладан дышим, каждый болт на счету. Любые санкции нас добьют, – голос Василича звучал устало и беспомощно.

– Да, ситуация… не сахар, – констатировал Слава, докуривая.

– А с другой стороны… эта вина перед Эллой. Она словно копьё в груди. Если отдам их, то предам её снова. Окончательно, – Василич глубоко вдохнул, и выдох его был долгим, белым облаком.

– Знаешь, – после паузы начал Слава, – давно, когда я ещё по заброшкам лазил, старьё искал, встретил одного старика. В Рязани.

– Помню тебя тогда – лихого и дерзкого, – слабая улыбка тронула губы Василича.

– Сидели мы с ним в наручниках в одном казённом помещении. Обоим вменяли контрабанду. Я ему говорю: «Батёк, ты-то зачем в это дело ввязался? Куш сорвать хотел?» А он смотрит на меня спокойно такими усталыми глазами и говорит: «Нужда. Жена заболела. Денег на операцию нет, очередь на искусственные органы – полгода минимум». И рискнул. На старой работе квантовый процессор вытащил, продал чёрным ребятам. Оплатил всё. Жена жива осталась. А его, конечно, накрыли, кто-то сдал.

– Дело, в общем-то, благое, – заметил Василич.

– Я его тогда и спрашиваю: «А сейчас-то что будешь делать? Сидеть ведь придётся». А он отвечает: «Ничего. Я перестал думать об этом. Я здесь, внутри, всё отдал. Моя жена жива, внуков нянчит, солнцу радуется. Я ей всю жизнь портил пьянством и гулянками, и если бы она из-за моей трусости умерла… я бы себе этого не простил. В тот миг у меня не было времени думать. Сердце кричало: «Спаси!» Я спас. Теперь мне легче. Готов ответ нести – со спокойной душой». Вот так. А потом я его кражу на себя взял, его отпустили. Он к жене уехал, а я год на «централе» откинулся. – Слава замолчал, снова закуривая, его лицо в лунном свете казалось высеченным из камня.

Тишина повисла между ними, густая и значимая, нарушаемая лишь далёким скрипом льда на озере и биением собственных сердец.