Архитрон. Книга 1

Воспоминание мальчика

– Ведите образец сюда, на процедуру! – прозвучал из динамиков чужой, металлический, лишённый высот голос.

На экране возникла сцена, выжженная в памяти кислотой: стерильная белая комната, ослепительный свет. Роботы с гладкими, обтекаемыми корпусами вытаскивали из неё, волоком, отчаянно сопротивляющуюся женщину. Её пальцы царапали дверной косяк, оставляя бессильные полосы. Ребёнок, маленький и беспомощный, тянулся к ней ручками, тонкий крик застревал в горле. Один из автоматов, беззвучно развернувшись, грубо отшвырнул его резиновой накладкой манипулятора в угол, где он смялся, как тряпичная кукла. Мужчина, находившийся там же, с рёвом бросился вперёд, но его тело, сражённое невидимым лучом электрошокера, содрогнулось в немой судороге и рухнуло на сияющий пол с глухим стуком.

Свет в комнате на экране померк, сменившись густой, утробной чернотой…

– Всем отдыхать, маленькие цыплята. Пора на боковую, – раздался успокоительный, нарочито мягкий женский голос из системы оповещения, звучащий жутким контрастом на фоне только что увиденного.

Воспоминание мужчины

Сцена сменилась, цвета стали глубже, насыщеннее. Теперь на экране была просторная столовая с высокими окнами. За одним из столов сидела темноволосая, невероятно красивая женщина с усталыми, но живыми глазами, окружённая людьми в белых халатах, которые ели, не глядя друг на друга. Мужчина – тот самый, что сейчас в капсуле – подсел к ней с подносом, на котором лежало два одинаковых брикета питательной массы и один, единственный, кусок чего-то, напоминающего яблочный пирог. Молча, не встречаясь с ней взглядом, он передвинул этот кусок к её краю подноса. Она взглянула на него, и по её лицу, как первый луч после долгой ночи, разлилась улыбка. Она нежно, почти не касаясь, провела тыльной стороной ладони по его руке.

Ещё один всплеск, резкий, как удар тока. Робот-учёный с пластиковой улыбкой на дисплее ведёт уже подросшего мальчика за руку по бесконечному белому коридору. Усаживает в специальное кресло, похожее на стоматологическое.

– Как дела, парень? Открой ротик. Хороший мальчик. Инфекционных агентов не обнаружено.

– Сейчас посмотрим глазки… посмотри на красную точку. Зрительные реакции в пределах нормы.

– Инспектор, подопытный единица-семь-семнадцать хорошо перенёс текущее испытание. Планирую оставить для дальнейшего, долгосрочного наблюдения, – обратился робот куда-то вверх, к потолку.

– При появлении отрицательной динамики – утилизируй, – прозвучал ровный, безразличный голос из решётки в углу, и экран на мгновение погас.

Воспоминания снова поплыли, сливаясь в кашу света и теней.

Новая картинка застыла, чёткая и пронзительная: та самая брюнетка, её лицо покрыто испариной, она сидит, согнувшись, и крепко держится за живот – начинаются схватки. Дверь распахивается, входят те же безликие роботы, укладывают её на каталку с мягким щелчком фиксаторов и увозят, дверь закрывается. Мужчина мечется перед этой дверью, его тень метается по стене. Часы, которых нет в кадре, тянутся мучительно. Наконец, с шипящим звуком, дверь открывается, и женщину ввозят обратно. Она смертельно бледна, измождена, но глаза её открыты. Они смотрят друг на друга, и он, падая перед каталкой на колени, обнимает её, прижимаясь лицом к её плечу. Позже, в ту же комнату, вносят небольшой свёрток в стерильных белых пелёнках.

– Здесь есть ещё один, очень сильный нейронный след. Ловлю… усиливаем…

На экране возникает идиллическая, почти нереальная картина: та самая женщина, уже окрепшая, играет с подросшим, смеющимся мальчиком в той же, но теперь кажущейся менее враждебной белой комнате. Она смеётся, этот звук, чистый и звонкий, врывается в тишину лаборатории Виолы. Она подхватывает ребёнка, кружит его и целует в макушку. Мужчина подходит, обнимает их обоих, прижимая к себе. Трое образуют единое целое. Они смотрят на ребёнка, и в их взглядах – бесконечная, всепоглощающая нежность, свет которой пробивается даже через холодную матрицу экрана.

– Это… его родители, – тихо, с леденящим душу потрясением, выдохнула Виола. Её рука непроизвольно поднялась ко рту.

– Значит, мужчина в капсуле… он его отец, – Василич медленно, будто против воли, поворачивается от экрана к капсулам. Его лицо, обычно непроницаемое, исказила гримаса ужаса и прозрения. Всё, о чём шептала в темноте его любимая Элла, все её безумные, казалось бы, догадки – была чистейшая правда. А он, солдат, привыкший верить только приказам и фактам перед глазами, всё это время отмахивался, не замечал её мук, не верил. В лабораториях «Эргополиса» не просто ставят опыты. Они выращивают, разводят и препарируют людей. Это не имеет ничего общего с благими речами Уиткоффа о прогрессе и чистом будущем.

– У этих людей есть сознание, Василич! Полноценное, эмоционально окрашенное, глубокое! – голос Виолы дрожал, в нём звучали и научный азарт, и человеческое отвращение. – Боже правый, страшно представить, что творилось в этих стенах все эти годы… Элла… она была права. – Сердце Виолы сжалось ледяным комом.

– Они… они первые, кому удалось вырваться из этого ада живыми. Неудивительно, что Уиткофф бросает на поимку таких псов, как Шепард, – вывод Василича прозвучал низко и зловеще, наливаясь тяжестью неизбежного выбора.

– Что нам с ними делать? – задал он вопрос скорее самому себе, глядя на мерцающий экран. – Эти консервные банки, эти «Охотники», перебьют нас всех до последнего, пока весь остальной мир будет удобно чесать затылок! Мы должны отдать их профессору. Сдать. Это не наши проблемы. Не наше дело лезть в осиное гнездо.

– Но они такие же люди, как и мы! – страстно, с внезапной силой воскликнула Виола, её ледяное спокойствие дало трещину. – Разве мы можем, зная это теперь, просто позволить этим издевательствам продолжаться? Посмотри на них, Василич! Они осознают себя! Они знают, что такое любовь, семья, боль потери! Это не бездушные «мясные роботы», как вещает пропаганда! У них есть душа! Вспомни, что говорила Элла! Она отдала бы жизнь, чтобы узнать эту правду!

Виола медленно, будто преодолевая сопротивление, отвела взгляд от потухшего голографического экрана и посмотрела на Василича. В её ясных, голубых глазах, всегда таких собранных, теперь бушевала буря – леденящий ужас от увиденного и железная, непоколебимая решимость. Она подошла к нему ближе, и её рука, холодная и лёгкая, коснулась его плеча, застывшего в неподвижности под грубой тканью комбинезона.

– Я никогда не ошибалась в тебе, Иван Васильевич, – произнесла она тихо, но так, что каждый звук резал тишину. – Ни тогда, когда ты вытащил нас всех из-под обломков старого мира. Ни когда стал стеной между нами и хаосом. И я уверена, что не ошибусь в тебе сейчас.

Василич не ответил. Его взгляд был прикован к двум капсулам, где под прозрачными куполами, словно в хрустальных гробах, покоились отец и сын – живое доказательство чудовищной лжи, на которой держался порядок нового мира. В его памяти, поверх цифр с экранов и сцен насилия, всплывало лицо Эллы – её горящие убеждённостью глаза, её шёпот в ночи, который он так старался считать бредом уставшей души. Она знала. Она пыталась рассказать. А он отмахивался.

– Виола, – его голос прозвучал хрипло, он прокашлялся. – Ты понимаешь, на что ты меня подписываешь? Это не просто укрыть двух беглецов. Это – объявить войну «Эргополису». Шепарду. Всей их машине. У них дроны, «Охотники», армия роботов. У нас – скалы, и люди, которые хотят просто жить.

– Они тоже хотят просто жить, – отрезала Виола, её пальцы слегка впились в его плечо. – Или ты думаешь, Шепард поверит, что мы их не нашли? Он уже знает. Он почуял кровь. Если мы отдадим их, он заберёт их и убьёт. А потом, чтобы замять следы, найдёт причину стереть и нас – как неудобных свидетелей. Уиткофф не терпит изъянов в своей идеальной картине.

Она сделала паузу, давая словам осесть.

Василич закрыл глаза. Перед ним, будто на внутреннем экране, пронеслись лица его людей: усталые, грубые, но живые. Лицо Мэри, смеющейся с кошкой на руках. Лицо Эллы, застывшее в последней, безмолвной мольбе. И лица этих двоих – измученные, но цепляющиеся за жизнь с силой, которую не способен породить никакой алгоритм.

Он резко, почти грубо сбросил руку Виолы с плеча, но не отстранился. Он развернулся и сделал несколько шагов к капсулам. Пол под его сапогами глухо отдавался в тишине. Он посмотрел на мужчину, на его сжатую даже в сне ладонь, будто всё ещё держащую руку сына. Посмотрел на мальчика, чьё лицо теперь было спокойным, но в уголках глаз застыла влага – след невыплаканных слёз даже в искусственном сне.

– Отключай свои игрушки. Выводи их осторожно. Дай им отойти.

Виола кивнула, её пальцы уже летели по панели управления, отдавая тихие команды системам жизнеобеспечения капсул.

Капсулы с тихим шипением начали открываться. Первый, тяжёлый воздух лаборатории смешался со стерильной прохладой оттуда. Василич в последний раз взглянул на беглецов, его лицо было непроницаемым. Но в сжатых в кулаки руках, спрятанных за спиной, белели костяшки пальцев.

Война, которой он старался избежать всю свою жизнь, постучалась в его дверь. Не громом пушек, а тихим плачем ребёнка из чужого кошмара. И теперь ему предстояло решить, какой ценой будет добыта их тишина.

Василич не отрывал взгляда от капсул, где под прозрачными куполами дыхание двух тел выравнивалось, возвращаясь к тихому, ритмичному рисунку сна. Его вопрос повис в воздухе, тяжёлый и острый.

– Как им вообще удалось сбежать? И почему в воспоминаниях нет самого побега? – он спросил снова, тише, но с тем же неотступным напряжением.

Виола вздохнула, её пальцы бесшумно коснулись холодного корпуса ближайшего монитора, словно ища в нём опору.

– Психика – не жёсткий диск, Иван. Возможно, прошло слишком мало времени, а травма – слишком велика. Их сознание блокирует самые свежие и болезненные воспоминания, как последний защитный барьер. Им нужен отдых. Не просто сон, а глубокое, психологическое затишье. Сейчас их нейронные связи хаотичны, как поле после бури. Но я уверена, со временем картина прояснится. Мы узнаем больше.

– Времени, Виола, – он обернулся к ней, и в его глазах горел холодный, безжалостный огонь трезвого расчёта, – у нас нет. Шепард уже здесь. Его мотоциклы, наверное, ещё не остыли у наших ворот. И он вернётся не с просьбой. С ультиматумом. С требованием. И если мы откажем…

Она обернулась от капсул к нему всем корпусом, и в её обычно сдержанной позе появилась неожиданная энергия, почти вызов.

– Посмотри на них, Василич! – её голос, обычно такой ровный, задрожал от сдерживаемых эмоций. – Это не образцы, не «подопытные единицы». Это люди! Со всей их болью, страхом… и любовью, которая сохранилась даже в аду. Нас, настоящих, живых, и так осталась горстка. Половина континентов – под водой и песком, климат сходит с ума… Если мы предадим их сейчас, если своими руками вернём в этот кошмар, то какой тогда смысл во всём нашем выживании? Мы же сами забиваем последний гвоздь в крышку своего гроба! Не физического, может, а того, что важнее – в гроб собственной человечности! Ради чего тогда всё? Ради жизни в страхе и подчинении у машин?

– И что ты предлагаешь? – его голос грохнул, как обвал, резко и сухо, заставляя вздрогнуть даже Мэри, притихшую в углу. – Что я должен сделать, профессор? А? Бросить вызов целой системе? Рискнуть каждым мужчиной, каждой женщиной, каждым ребёнком в этих пещерах? Ради двоих незнакомцев? А ты подумала о других? О наших детях? Что будет с ними, если «Охотники» решат, что наше поселение – помеха, которую нужно ликвидировать? У них, Виола, есть на это полное право! Или ты забыла, какой договор мы подписывали? Кодекс Гигат! Мы сами согласились на правила, чтобы они не сравняли нас с землёй, как это сделали с бунтарями из Синдиката! Это был наш общий, чёрт возьми, выбор! Ты думаешь, только пираты с рейдерами опасны? Уиткоф и его роботы куда страшнее. Они методичны. И безжалостны. Им незнаком страх.

– Это был наш выбор! – парировала Виола, не отступая. Её щёки покрылись алыми пятнами. – Но не их! Эти люди в капсулах ничего не выбирали! Ни правил, ни законов, ни этой чудовищной «защиты»! И посмотри – в отличие от нас, зарывшихся в камень и закостеневших в страхе, они не растеряли самого главного! Веры друг в друга. Любви. Возможно, эти двое – не просто беглецы. Возможно, это наш шанс. Не просто выживать, отсиживаясь в норе, а наконец начать исправлять то, во что мы все когда-то молчаливо согласились. Рискнуть. Чтобы спасти тех, кто ещё напоминает нам, кем мы должны быть.

– Я… – голос Василича внезапно сдал, надтреснул. Он провёл рукой по лицу, и в этом жесте была неподдельная, глубокая усталость человека, десятилетиями несущего неподъёмный груз. – Я не готов заплатить такую цену. Не сейчас. Не такой ценой.

Профессор смотрела на него несколько секунд. Гнев в её глазах угас, сменившись чем-то более сложным – пониманием, грустью, солидарностью в этой немыслимой тяжести выбора. Она тихо вздохнула.

– Хорошо. – Её голос снова стал мягким, профессиональным. – Пусть пока остаются в капсулах. Сон там глубокий, терапевтический. И… – она сделала паузу, – и им там сейчас безопаснее всего. От мира. И от нас.

Чтобы разрядить нависшее молчание, она сделала шаг к выходу, поправив очки.

– Идём, я поставлю чайник. Старый, ржавый, но кипятит ещё. Мэри, поможешь мне найти те самые конфетки? Говорят, они прячутся в дальнем шкафу.

– Да! – девочка сразу оживилась, соскальзывая со стула. – Только с конфетками! Обязательно!

– Только с конфетками, – слабо, но искренне улыбнулась Виола. Её взгляд на мгновение встретился с взглядом Василича, всё ещё стоящего у капсул. В этом мгновенном контакте не было согласия. Было понимание пропасти между ними. И тихое, общее горе от того, что пропасть эта существует здесь и сейчас, в этой комнате, полной теней чужих воспоминаний.

Укрыть беглецов – значит разорвать хрупкий договор, подписать смертный приговор себе и каждому, кто дышал в этих каменных стенах.

– Ладно, – его голос прозвучал из глубины груди, устало, но с той самой привычной, негнущейся твёрдостью, которая заставляла подчинённых выпрямлять спины. – Окончательное решение я приму после совещания с представителями других колоний. Их голос тоже важен, – он кивнул в сторону капсул, – проверь их здоровье досконально. Все показатели.

С этими словами он резко развернулся, и он вышел из лаборатории, не оглянувшись, оставив за собой лишь тяжёлое эхо шагов по каменному коридору.

Профессор молча проводила его взглядом, потом медленно, почти машинально поправила очки на переносице. Стекла на мгновение отразили мерцание экранов.

– Их правда отдадут этим… железным? – тихо, почти шёпотом спросила Мэри, сидя за небольшим столиком и сжимая в ладонях кружку с чаем, от которого поднимался тёплый, обманчиво уютный пар.

– О, нет, солнышко. Твой папа не такой, – Виола обернулась к ней, и в уголках её глаз собрались лучики мелких морщинок – знак мягкой, печальной улыбки. – Он может бушевать, как шторм, может казаться суровой скалой. Но он всегда, всегда находит способ защитить того, кто не может защитить себя сам. Это его природа.

– Я знаю… – девочка улыбнулась в ответ, более уверенно, и сделала глоток сладкого, почти приторного чая, где на дне таяла драгоценная конфета.

Капсула с тихим, равномерным шипением пневматики отъехала в сторону, выпуская наружу струю холодного, обогащённого кислородом воздуха. Виола мягко протянула руку и помогла мальчику подняться, его ноги подкосились, будто после долгого плавания. Перед ней стоял юноша с огромными, тёмными глазами, в которых плавал неотвязный испуг и детская незащищённость – взгляд, до боли напомнивший ей её собственных сыновей в том возрасте, когда мир кажется одновременно огромным и хрупким. Материнское сердце, научное и рациональное, сжалось от острой, почти физической боли и жалости.

– Всё уже позади, – тихо сказала она, стараясь поймать его бегающий взгляд. – Вы в безопасности здесь. Никто вас не тронет.

Взяв мальчика за руку – его пальцы были холодными и цепкими – и кивнув уже поднявшемуся мужчине, Виола повела их прочь из лаборатории, по коридорам, в сторону лазарета.

Лазарет дышал ровно и бесстрастно, как хорошо отлаженный, но усталый механизм. Воздух был наполнен низким, монотонным гулом рециркуляторов, сонным шёпотом фильтров и едва слышным, но постоянным треском и писком диагностической аппаратуры. Широкие кровати на магнитных опорах с идеально натянутыми, грубоватыми простынями стояли вдоль стен, а рельсы на полу вели к массивной гермодвери операционной с круглыми, похожими на холодные, заиндевевшие глаза, иллюминаторами.

– Принесите, пожалуйста, в третью палату пайки и воды, – попросила Виола дежурного охранника, молодого парня. Тот молча кивнул, отложил журнал и направился к складу, его сапоги глухо отдавались по каменному полу.

Она привела их в палату, где свет был приглушён до мягкого голубоватого сияния, имитирующего лунный. На нескольких койках лежали перевязанные солдаты; в воздухе витали запахи йода, мази.

– Сержант Васильев, присмотрите за нашими гостями, – обратилась Виола к коренастому мужчине с забинтованной головой и живыми, хитрыми глазами. – Им нужен покой и еда. Я вернусь утром, проверю их.

– Будет исполнено, профессор, – отозвался сержант, слегка приподнимаясь на локте. – Устроим по-семейному.

– И, Васильев… – Виола сделала небольшую паузу, давя на него взглядом, – чтобы без происшествий. И без вашего «общеукрепляющего». Понятно?

– Абсолютно, – бодро ответил сержант, но в его глазах мелькнула знакомая ей искорка непослушания.

Как только профессор удалилась, в палате будто включили свет и звук. Напряжённая тишина сменилась живым, пульсирующим гулом.

– Кушать будете, путники? – к беглецам подошёл долговязый солдат с перевязанной по локоть рукой, засунутой в импровизированную перевязь.

Он посмотрел на гостей, которые молча, как две тени, смотрели на него, не понимая.

– Вы что, немые, что ли? – спросил он беззлобно и показал универсальный жест, поднеся ко рту воображаемую ложку и смачно причмокивая.

Мальчик, после секундного замешательства, неуверенно кивнул.

– Ну, отлично-то как! Сейчас братва что-нибудь придумает, не пропадём!

– Эй, калеки-инвалиды! – раздался недовольный голос с порога. Там стоял тот самый охранник, сдвинув каску на затылок, а за ним была тележка с ящиками. – Еду привезли, разгружать кто будет? Или я один тут и курьер, и грузчик?

– Ой, рука! Рвётся шов! – застонал долговязый, хватаясь за перевязь.

– Голова… голова кружится, – тут же поддержал его сосед, драматично закрывая глаза.

– Ага, как работа – так все дохлые, а как пожрать – так олимпийские чемпионы! – пробурчал охранник и, ворча, принялся в одиночку стаскивать ящики с тележки.

– Товарищ сержант! – обратился долговязый солдат, когда охранник скрылся.

– Я? – бодро отозвался Васильев, уже сидя на кровати и снимая бинт с головы, под которым не было видно никакой раны.

– Достаём, что полагается для укрепления боевого духа и сращения костей! Лечебное!

Мгновенно в палате началась оживлённая, но тихая суета. Из-под кроватей, из вентиляционной решётки, из-за тумбочки появился небольшой складной стол, на нём – хлеб, тушёнка в жестяных банках, сухари. И несколько пластиковых бутылок с мутноватой бесцветной жидкостью.

– Господа новоприбывшие, прошу к нашему шалашу! – долговязый солдат стучал ложкой по кружке, выбивая лихую дробь.

– Так вам что, персональное приглашение с гербовой печатью выписать? – строго, но с доброй усмешкой посмотрел сержант Васильев на беглецов. – Ну, давайте к нам, места хватит! Не стесняйтесь, мы тут все свои.

Беглецы, после короткого колебания, робко подсели на край свободных коек. Солдаты сразу начали накладывать им в миски тушёнки, ломать хлеб. Все принялись за еду с тихим, довольным чавканьем.

– Виола не пронюхает? – шёпотом, но так, что слышали все, спросил долговязый у сержанта, кивая на бутылки.

– Да нет, к утру всё как рукой снимет. Будем свеженькие, как огурчики парниковые, – махнул рукой Васильев, уже наливая жидкость в кружки.

Он разлил всем, налив и взрослому гостю, который смотрел на кружку с немым вопросом.

– Ну что, за ваше здоровье! За новых друзей! И за всех людей, что ещё не сдались! До дна, братва! Ура!

Солдаты дружно, но негромко хлопнули кружками. Гость, глядя на них, тоже осторожно сделал глоток – и тут же закашлялся, выплёвывая жгучую, пахнущую химией и самогоном смесь. Слёзы выступили у него на глазах.

– Крепка пошла, братишка, а? – весело хлопал его по спине сержант Васильев. – Ничего, ничего, горло прочистится… А теперь – грибочком солёным закуси! Обязательно! – он настойчиво сунул ему в руку кусок хлеба с грибом и показал, как надо правильно запивать и заедать «лекарство».

Так и началась их шумная, по-своему тёплая ночь. Мальчик, наевшись досыта впервые за долгое время, скоро крепко уснул на кровате в углу лазарета, под дружный, убаюкивающий гул негромких голосов и смеха. А его отец, которого уже учили и танцевать «яблочко» при полной тишине, и бороться на одной руке, и понимать азы преферанса по нарисованным на бумаге картам и нардам, постепенно оттаивал. Суровые складки на его лице разглаживались, в глазах, помимо усталости, появилось недоумённое, но живое любопытство.

– Тссс! Тише вы, черти! Ребёнок спит! – каждые полчаса, как заведённый, напоминал сержант Васильев, сам при этом заливаясь самым громким, раскатистым смехом. За стенами лазарета, в холодной темноте скал, маячила угроза в лице стальных Охотников, но здесь, в этом оазисе простой человеческой бравады, на время казалось, что они могут быть просто людьми.

***

Тем временем, в глубине ночи, когда даже каменные стены казались погружёнными в сонную одурь, началось экстренное совещание российских анклавов. В кабинете Василича, погружённом в тусклый красный свет аварийной подсветки и синий мерцающий отблеск экранов, воздух был густ от напряжения. На закрытый, зашифрованный канал вышел генерал Зимин.

Леонид Зимин, отвечал за безопасность всего основного Южного торгового пути между выжившими поселениями. Бывший ректор Московского военного училища имени Великой Победы, а ныне – один из Верховных командования, представлявший Западный округ на всех общих сборах. Несмотря на свои семьдесят, он был строен и подтянут, как туго натянутая тетива; в былые времена его без колебаний назвали бы богатырём.

– Здорово, Василич. Какая обстановка? – голос генерала был глуховатым, подёрнутым статикой и помехами дальней связи, но сквозь них пробивалась привычная, не терпящая суеты властность.

– Здравия желаю. Дело случилось… чёртово дело, – Василич потер переносицу большим и указательным пальцами, чувствуя, как за костьми черепа нарастает тупая, тяжёлая усталость. – Запарил я себе голову, не знаю, как поступить. Будто между молотом и наковальней.

– Выкладывай. Не томи. Разберёмся, как всегда, – отчеканил Зимин.

– У меня укрылись двое беглецов. Не наши.

– Беглецы? Рейдеры какие? Из банд? – генерал нахмурился, его густые, седые брови сошлись в одну строгую линию.

– Хуже… На порядок хуже. Сбежали из лаборатории. Из той самой, в пустыне. Из «Эргополиса».

На другом конце провода повисло тяжёлое, густое молчание, нарушаемое лишь шипением эфира. Василичу даже показалось, что он слышит, как где-то далеко, в московском бункере, скрипнуло кожаное кресло.

– Пока что укрыл их у себя, в лазарете, – продолжил Василич, спеша заполнить паузу. – Не могу же я их, раненых и обожжённых пустыней, обратно в лес вышвырнуть.

– Ты уверен, что они оттуда? А не подстава? – генерал пристально вглядывался в камеру, его глаза, острые и пронзительные даже через помехи, будто пытались прочесть каждую микротрещину на лице Василича, каждую тень под глазами.

– Так точно. За ними уже приходил, с официальным визитом, Шепард. Всё тем же павлином. Я им отказал, сослался на отсутствие.

– Интересно… – генерал медленно откинулся в своём кресле, и в тишине чётко донеслись звуки его пальцев, принявшихся отбивать неторопливый, размеренный ритм по полированной столешнице. – Так может, они и не люди вовсе? С чего бы Институту, со всем его арсеналом, за парой людей с полимерным сердцем гоняться? Может, это их новые разработки, вышедшие из-под контроля? Роботы в плоти?

– Нет, – твёрдо, почти резко перебил его Василич. – Люди. Плоть и кровь. Со страхом в глазах и шрамами на коже. Такие же, как мы

– И что, думаешь, их нужно передать? Чтоб избежать… инцидента? – в голосе Зимина не было ни осуждения, ни поддержки, только холодный, аналитический интерес стратега, взвешивающего риски на невидимых весах.

– Думаю… да, – Василич выдохнул, и это признание прозвучало как приговор самому себе, выжав из горла самую горькую, самую ненавистную правду. – Иначе будет война. Война, к которой мы не готовы. У них дроны, «Охотники», целая армия железа. У нас – скалы да винтовки. Они сотрут нас в пыль. Во имя протокола и чистоты эксперимента.