Архитрон. Книга 1

Шепард замер на секунду, его синие «глаза» без моргания смотрели на Василича. Затем он медленно, с преувеличенной аккуратностью разжал пальцы, отпуская руку девочки. Его «взгляд» встретился с горящим, не отводящим ни на миллиметр взглядом министра. Воздух в комнате казался густым от невысказанных угроз.

— Я провожу тебя до выхода, — произнёс Василич уже ровным, но абсолютно бескомпромиссным тоном, в котором не было ни капли вопроса.

— Не утруждай себя, старый друг, — Шепард отступил на шаг, его плащ шелестнул. — Я прекрасно найду дорогу сам. Спасибо за… тёплый приём. И за беседу. У тебя действительно прекрасная, живая дочь. — Он сделал паузу, давая этим словам повиснуть в сыром воздухе комнаты, нагруженными скрытым смыслом. — Если вдруг… захочешь что-то добавить к нашему разговору… ты прекрасно знаешь, как меня найти.

Шепард плавно развернулся, плащ взметнулся, и он вышел из комнаты, не оглядываясь. Вскоре, под безмолвным, но напряжённым наблюдением охраны, он покинул пределы контрольного пункта.

Василич проводил его взглядом по мерцающим мониторам, наблюдая, как угловатый силуэт робота и его спутники растворяются в зелёной мгле леса, пока камеры не потеряли их из виду. Лишь тогда он обернулся к дочери, и его плечи слегка опустились.

— Мэри, — его голос стал глуше, усталее. — Сколько раз я говорил тебе не заходить в оборонный сектор без моего разрешения? Особенно когда у меня… гости.

— Пап, я просто… — девочка потупилась, теребя край платья.

— Всё в порядке, — он выдохнул, и суровость на его лице смягчилась, уступив место глубокой, запрятанной тревоге и усталости. — Всё в порядке. Идём со мной. — Василич взял её маленькую, тёплую ладонь в свою большую, шершавую руку. Его пальцы сжались вокруг её пальчиков плотно, защищающе.

Шепард вышел из зева пещеры в слепящий дневной свет, где в каменной тени, неподвижные как изваяния, уже ждали его Охотники. Воздух пах хвоей и горячим металлом их моторов.

— Мы нашли их. Они здесь, — коротко, без радиочастот, бросил он, удаляясь к своему мотоциклу. Его жёлтый плащ резко контрастировал с тёмным камнем. — Возьмите под контроль все выходы из ущелья. Все тропы, воздушные потоки, тепловые аномалии. Не дайте уйти даже тени. Я отправляюсь к профессору за санкцией.

Тем временем Василич — его лицо было гранитной маской — вошёл в свои покои. Он перевёл тяжёлый, оценивающий взгляд на мальчика. Тот съёжился на диване, выглядел абсолютно растерянным и напуганным, как зверёк в свете фар.

— Значит, это вы и есть те самые птички, что сбежали из железной клетки, — произнёс Василич медленно, внимательно изучая каждую черту его лица.

— Из какой клетки, пап? — тут же, не понимая тяжести момента, спросила Мэри, державшаяся за его руку.

— Всё просто, — ответил отец, и в его голосе появилась странная, уставшая мягкость. — Мы отведём их к тёте Виоле. Её приборы помогут им самим рассказать, где они были и что видели. Без слов.

Василич отдал тихий приказ, и охрана, кивнув, растворилась в коридоре. Он жестом, скорее приглашающим, чем приказным, показал беглецам следовать за собой. Они двинулись в соседнее строение, приближаясь к суровому, милитаризованному сектору обороны.

Пока они шли по длинному, слабо освещённому каменному коридору, мальчик не отрывал огромных глаз от всего вокруг. Эта свобода, даже под конвоем, была ошеломляющей. Его внимание, зацепившись за луч света из вентиляционной шахты, вдруг привлекло движение. На деревянном ящике у бокового выхода, греясь в солнечном пятне, сидела пушистая серая кошка и с философским спокойствием вылизывала лапку. Василич ненадолго задержался, принимая тихий доклад от часового. Мальчик замер, заворожённый.

— Это Ами, всеобщая любимица, — пояснила Мэри, легко подскочив к кошке и начиная гладить её за ухом. — Хочешь погладить? Она мягкая.

Мальчик после мгновения нерешительности медленно приблизился и, словно боясь обжечься, осторожно коснулся кончиками пальцев тёплой, шелковистой шерсти. Кошка заурчала — глубокое, моторное гудение, от которого вибрировала спина. Он инстинктивно отдернул ладонь, глаза расширились от удивления.

— Не бойся, ей нравится, — рассмеялась Мэри и снова взяла его руку, уверенно положив её на спину Ами.

И тогда, впервые за долгое время, быть может, впервые в сознательной жизни, на губах мальчика дрогнула и расцвела неуверенная, хрупкая улыбка. Он смотрел не на кошку, а на девочку. В это же время мужчина, стоявший рядом с Василичем, наблюдал за сценой. И на его суровом, измождённом лице тоже появилось отражение той улыбки — тихое, с трудом пробивающееся сквозь слой боли и усталости.

Вскоре Василич привёл их в просторное помещение, наполненное тихим гулом энергии и мягким светом. Воздух здесь был другим — стерильным, прохладным, пахло чистым металлом. Вокруг стояли странные приборы, мерцающие экраны.

— Виола, здравствуй. У меня к тебе важное и срочное дело, — голос Василича прозвучал в этой тишине особенно весомо. — Попроси коллег выйти на некоторое время.

Перед ними возникла женщина зрелого возраста с ясными, пронзительными голубыми глазами — цветом высокого зимнего неба. Её взгляд был прямым, собранным, лишённым суеты. Серебристые волосы, собранные в строгий узел, открывали высокий лоб мыслителя, а на переносице покоились круглые очки в тонкой стальной оправе.

— Уважаемые коллеги, объявляю технический перерыв, — её голос был ровным и негромким, но в нём чувствовалась безоговорочная власть.

Сотрудники с тихим бормотанием о внезапной любви к кофе и свежему воздуху стали покидать помещение, бросая на гостей беглые, любопытные взгляды.

Мальчик осматривал комнату. Его взгляд, скользнув по приборам, наконец остановился на Василиче и седовласой женщине. Василич что-то говорил профессору тихо, быстро, и та, выслушав, с внезапным, сдержанным, но ярким волнением повернулась и посмотрела прямо на мальчика. В её взгляде было нечто большее, чем научный интерес.

— Проходите, пожалуйста, присаживайтесь здесь, — пригласила Виола, подходя к двум массивным аппаратам, напоминающим капсулы. С лёгким пневматическим вздохом их прозрачные крышки поднялись. — Не бойтесь, это не больно. Совсем, — добавила она, обращаясь в первую очередь к мальчику, и в её голосе впервые прозвучали мягкие, почти материнские нотки.

Мальчик вопросительно, ища опоры, посмотрел на мужчину и, получив короткий ободряющий кивок в ответ, сделал неуверенный шаг вперёд.

Профессор подошла к пульту управления, и перед ней зажёгся большой голографический экран, озарив её лицо мерцающим синим светом. С лёгким, упругим шипением уплотнителей крышки капсул начали закрываться, отсекая внешний мир.

— Начинаю синхронизацию… 1… 2… 3…

Подключение к глубинным воспоминаниям установлено.

— Насколько это безопасно? Они ведь на пределе, — спросил Василич, не отрывая взгляда от капсул, где под прозрачными колпаками застыли фигуры беглецов. Его голос, обычно твёрдый, выдавал сдержанное беспокойство.

— Это всего лишь глубокий сон, Иван. И не факт, что сознание потом удержит эти обрывки, — успокоила его Виола, пальцы с ювелирной точностью скользили по сенсорным панелям, настраивая частоты. — Они не почувствуют боли. Только сон.

Прожекторы внутри капсул замерцали, переливаясь от холодного индиго до тёплого янтаря, и на центральном голографическом экране с лёгким цифровым шумом проступило первое изображение, колеблющееся, как мираж.

Воспоминание мальчика.

— Ведите образец сюда, на процедуру! — прозвучал из динамиков чужой, металлический, лишённый высоты голос.

На экране возникла сцена, выжженная в памяти кислотой: стерильная белая комната, ослепительный свет. Роботы с гладкими, обтекаемыми корпусами вытаскивали из неё волоком отчаянно сопротивляющуюся женщину. Её пальцы царапали дверной косяк, оставляя бессильные полосы. Ребёнок, маленький и беспомощный, тянулся к ней ручками, тонкий крик застревал в горле. Один из автоматов, беззвучно развернувшись, грубо отшвырнул его резиновой накладкой манипулятора в угол, где он смялся, как тряпичная кукла. Мужчина, находившийся там же, с рёвом бросился вперёд, но его тело, сражённое невидимым лучом электрошокера, содрогнулось в немой судороге и рухнуло на сияющий пол с глухим стуком.

Свет в комнате на экране померк, сменившись густой, утробной чернотой.

— Всем отдыхать, маленькие цыплята. Пора на боковую, — раздался успокоительный, нарочито мягкий женский голос из системы оповещения, звучащий жутким контрастом на фоне только что увиденного.

Воспоминание мужчины.

Сцена сменилась, цвета стали глубже, насыщеннее. Теперь на экране была просторная столовая с высокими окнами. За одним из столов сидела темноволосая, невероятно красивая женщина с усталыми, но живыми глазами, окружённая людьми в белых халатах, которые ели, не глядя друг на друга. Мужчина — тот самый, что сейчас в капсуле — подсел к ней с подносом, на котором лежало два одинаковых брикета питательной массы и один, единственный, кусок чего-то, напоминающего яблочный пирог. Молча, не встречаясь с ней взглядом, он передвинул этот кусок к её краю подноса. Она взглянула на него, и по её лицу, как первый луч после долгой ночи, разлилась улыбка. Она нежно, почти не касаясь, провела тыльной стороной ладони по его руке.

Ещё один всплеск, резкий, как удар тока.

— Как дела, парень? Открой рот. Инфекционных агентов не обнаружено.

— Сейчас посмотрим глазки… посмотри на красную точку. Зрительные реакции в пределах нормы.

— Инспектор, подопытный единица-семь-семнадцать хорошо перенёс текущее испытание. Планирую оставить для дальнейшего, долгосрочного наблюдения, — обратился робот куда-то вверх, к потолку.

— При появлении отрицательной динамики — утилизируй, — прозвучал ровный, безразличный голос из решётки в углу, и экран на мгновение погас.

Воспоминания снова поплыли, сливаясь в кашу света и теней.

Новая картинка застыла, чёткая и пронзительная: та самая брюнетка, её лицо покрыто испариной, она сидит, согнувшись, и крепко держится за живот — начинаются схватки. Дверь распахивается, входят те же безликие роботы, укладывают её на каталку с мягким щелчком фиксаторов и увозят. Дверь закрывается. Мужчина мечется перед этой дверью, его тень мечется по стене. Часы, которых нет в кадре, тянутся мучительно. Наконец, с шипящим звуком, дверь открывается, и женщину ввозят обратно. Она смертельно бледна, измождена, но глаза открыты. Они смотрят друг на друга, и он, падая перед каталкой на колени, обнимает её, прижимаясь лицом к её плечу. Позже, в ту же комнату, вносят небольшой свёрток в стерильных белых пелёнках.

— Здесь есть ещё один, очень сильный нейронный след. Ловлю… усиливаем…

На экране возникает идиллическая, почти нереальная картина: та самая женщина, уже окрепшая, играет с подросшим, смеющимся мальчиком в той же, но теперь кажущейся менее враждебной белой комнате. Она смеётся — этот звук, чистый и звонкий, врывается в тишину лаборатории Виолы. Она подхватывает ребёнка, кружит его и целует в макушку. Мужчина подходит, обнимает их обоих, прижимая к себе. Трое образуют единое целое. Они смотрят на ребёнка, и в их взглядах — бесконечная, всепоглощающая нежность, свет которой пробивается даже через холодную матрицу экрана.

— Это… его родители, — тихо, с леденящим душу потрясением, выдохнула Виола. Её рука непроизвольно поднялась ко рту.

— Значит, мужчина в капсуле… он его отец, — Василич медленно, будто против воли, повернулся от экрана к капсулам. Его лицо, обычно непроницаемое, исказила гримаса ужаса и прозрения. Всё, о чём шептала в темноте его любимая Элла, все её безумные, казалось бы, догадки — была чистейшая правда. А он, солдат, привыкший верить только приказам и фактам перед глазами, всё это время отмахивался, не замечал её мук, не верил. В лабораториях «Эргополиса» не просто ставят опыты. Они выращивают, разводят и препарируют людей. Это не имеет ничего общего с благими речами Уиткофа о прогрессе и чистом будущем.

— У этих людей есть сознание, Иван! Полноценное, эмоционально окрашенное, глубокое! — голос Виолы дрожал, в нём звучали и научный азарт, и человеческое отвращение. — Боже правый, страшно представить, что творилось в этих стенах все эти годы… Элла… она была права.

Сердце Виолы сжалось ледяным комом.

— Они… они первые, кому удалось вырваться из этого ада живыми. Неудивительно, что Уиткоф бросает на поимку таких псов, как Шепард, — вывод Василича прозвучал низко и зловеще, наливаясь тяжестью неизбежного выбора.

— Что нам с ними делать? — задал он вопрос скорее самому себе, глядя на мерцающий экран. — Эти консервные банки, эти «Охотники», перебьют нас всех до последнего, пока весь остальной мир будет удобно чесать затылок! Мы должны отдать их профессору. Сдать. Это не наши проблемы. Не наше дело лезть в осиное гнездо.

— Но они такие же люди, как и мы! — страстно, с внезапной силой воскликнула Виола, её ледяное спокойствие дало трещину. — Разве мы можем, зная это теперь, просто позволить этим издевательствам продолжаться? Посмотри на них, Василич! Они осознают себя! Они знают, что такое любовь, семья, боль потери! Это не бездушные «мясные роботы», как вещает пропаганда! У них есть душа! Вспомни, что говорила Элла! Она отдала бы жизнь, чтобы узнать эту правду!

Виола медленно, будто преодолевая сопротивление, отвела взгляд от потухшего голографического экрана и посмотрела на Василича. В её ясных, голубых глазах, всегда таких собранных, теперь бушевала буря — леденящий ужас от увиденного и железная, непоколебимая решимость. Она подошла к нему ближе, и её рука, холодная и лёгкая, коснулась его плеча, застывшего в неподвижности под грубой тканью комбинезона.

— Я никогда не ошибалась в тебе, Иван Васильевич, — произнесла она тихо, но так, что каждый звук резал тишину. — Ни тогда, когда ты вытащил нас всех из-под обломков старого мира. Ни когда стал стеной между нами и хаосом. И я уверена, что не ошибусь в тебе сейчас.

Василич не ответил. Его взгляд был прикован к двум капсулам, где под прозрачными куполами, словно в хрустальных гробах, покоились отец и сын — живое доказательство чудовищной лжи, на которой держался порядок нового мира. В его памяти, поверх цифр с экранов и сцен насилия, всплывало лицо Эллы — её горящие убеждённостью глаза, её шёпот в ночи, который он так старался считать бредом уставшей души. Она знала. Она пыталась рассказать. А он отмахивался.

— Виола, — его голос прозвучал хрипло, он прокашлялся. — Ты понимаешь, на что ты меня подписываешь? Это не просто укрыть двух беглецов. Это — объявить войну «Эргополису». Шепарду. Всей их машине. У них дроны, «Охотники», армия роботов. У нас — скалы и люди, которые хотят просто жить.

— Они тоже хотят просто жить, — отрезала Виола, её пальцы слегка впились в его плечо. — Или ты думаешь, Шепард поверит, что мы их не нашли? Он уже знает. Он почуял кровь. Если мы отдадим их, он заберёт их и убьёт. А потом, чтобы замять следы, найдёт причину стереть и нас — как неудобных свидетелей. Уиткоф не терпит изъянов в своей идеальной картине.

Василич закрыл глаза. Перед ним, будто на внутреннем экране, пронеслись лица его людей: усталые, грубые, но живые. Лицо Мэри, смеющейся с кошкой на руках. Лицо Эллы, застывшее в последней, безмолвной мольбе. И лица этих двоих — измученные, но цепляющиеся за жизнь с силой, которую не способен породить никакой алгоритм.

Он резко, почти грубо сбросил руку Виолы с плеча, но не отстранился. Развернулся и сделал несколько шагов к капсулам. Пол под его сапогами глухо отдавался в тишине. Он посмотрел на мужчину, на его сжатую даже во сне ладонь, будто всё ещё держащую руку сына. Посмотрел на мальчика, чьё лицо теперь было спокойным, но в уголках глаз застыла влага — след невыплаканных слёз даже в искусственном сне.

— Выводи их.

Виола кивнула, её пальцы уже летели по панели управления, отдавая тихие команды системам жизнеобеспечения капсул.

Капсулы с тихим шипением начали открываться. Первый, тяжёлый воздух лаборатории смешался со стерильной прохладой изнутри. Василич в последний раз взглянул на беглецов, его лицо было непроницаемым. Но в сжатых в кулаки руках, спрятанных за спиной, белели костяшки пальцев.

Война, которой он старался избежать всю свою жизнь, постучалась в его дверь. Не громом пушек, а тихим плачем ребёнка из чужого кошмара. И теперь ему предстояло решить, какой ценой будет добыта их тишина.

Василич не отрывал взгляда от капсул, где под прозрачными куполами дыхание двух тел выравнивалось, возвращаясь к тихому, ритмичному рисунку сна. Его вопрос повис в воздухе, тяжёлый и острый.

— Как им вообще удалось сбежать? И почему в воспоминаниях нет самого побега? — спросил он снова, тише, но с тем же неотступным напряжением.

Виола вздохнула, её пальцы бесшумно коснулись холодного корпуса ближайшего монитора, словно ища в нём опору.

— Психика — не жёсткий диск, Иван. Возможно, прошло слишком мало времени, а травма — слишком велика. Их сознание блокирует самые свежие и болезненные воспоминания, как последний защитный барьер. Им нужен отдых. Не просто сон, а глубокое, психологическое затишье. Сейчас их нейронные связи хаотичны, как поле после бури. Но я уверена, со временем картина прояснится. Мы узнаем больше.

— Времени, Виола, — он обернулся к ней, и в его глазах горел холодный, безжалостный огонь трезвого расчёта, — у нас нет. Шепард уже здесь. Его мотоциклы, наверное, ещё не остыли у наших ворот. И он вернётся не с просьбой. С ультиматумом. С требованием. И если мы откажем…

Она обернулась от капсул к нему всем корпусом, и в её обычно сдержанной позе появилась неожиданная энергия, почти вызов.

— Посмотри на них! — её голос, обычно такой ровный, задрожал от сдерживаемых эмоций. — Это не образцы, не «подопытные единицы». Это люди! Со всей их болью, страхом… и любовью, которая сохранилась даже в аду. Нас, настоящих, живых, и так осталась горстка. Половина континентов — под водой и песком, климат сходит с ума… Если мы предадим их сейчас, если своими руками вернём в этот кошмар, то какой тогда смысл во всём нашем выживании? Мы же сами забиваем последний гвоздь в крышку своего гроба! Не физического, может, а того, что важнее — в гроб собственной человечности! Ради чего тогда всё? Ради жизни в страхе и подчинении у машин?

— И что ты предлагаешь? — его голос грохнул, как обвал, резко и сухо, заставляя вздрогнуть даже Мэри, притихшую в углу. — Что я должен сделать, профессор? А? Бросить вызов целой системе? Рискнуть каждым мужчиной, каждой женщиной, каждым ребёнком в этих пещерах? Ради двоих незнакомцев? А ты подумала о других? О наших детях? Что будет с ними, если «Охотники» решат, что наше поселение — помеха, которую нужно ликвидировать? У них, Виола, есть на это полное право! Или ты забыла, какой договор мы подписывали? Кодекс Гигат! Мы сами согласились на правила, чтобы они не сравняли нас с землёй, как это сделали с бунтарями из Синдиката! Это был наш общий, чёрт возьми, выбор! Ты думаешь, только пираты с рейдерами опасны? Уиткоф и его роботы куда страшнее. Они методичны. И безжалостны. Им незнаком страх.

— Это был наш выбор! — парировала Виола, не отступая. Её щёки покрылись алыми пятнами. — Но не их! Эти люди в капсулах ничего не выбирали! Ни правил, ни законов, ни этой чудовищной «защиты»! И посмотри — в отличие от нас, зарывшихся в камень и закостеневших в страхе, они не растеряли самого главного! Веры друг в друга. Любви. Возможно, эти двое — не просто беглецы. Возможно, это наш шанс. Не просто выживать, отсиживаясь в норе, а наконец начать исправлять то, во что мы все когда-то молчаливо согласились. Рискнуть. Чтобы спасти тех, кто ещё напоминает нам, кем мы должны быть.

— Я… — голос Василича внезапно сдал, надтреснул. Он провёл рукой по лицу, и в этом жесте была неподдельная, глубокая усталость человека, десятилетиями несущего неподъёмный груз. — Я не готов заплатить такую цену. Не сейчас. Не такой ценой.

Профессор смотрела на него несколько секунд. Гнев в её глазах угас, сменившись чем-то более сложным — пониманием, грустью, солидарностью в этой немыслимой тяжести выбора. Она тихо вздохнула.

— Хорошо. — Её голос снова стал мягким, профессиональным. — Пусть пока остаются в капсулах. Сон там глубокий, терапевтический. И… — она сделала паузу, — и им там сейчас безопаснее всего. От мира. И от нас.

Чтобы разрядить нависшее молчание, она сделала шаг к выходу, поправив очки.

— Идём, я поставлю чайник. Старый, ржавый, но кипятит ещё. Мэри, поможешь мне найти те самые конфетки? Говорят, они прячутся в дальнем шкафу.

— Да! — девочка сразу оживилась, соскальзывая со стула.

Укрыть беглецов — значит разорвать хрупкий договор, подписать смертный приговор себе и каждому, кто дышал в этих каменных стенах.

— Ладно, — его голос прозвучал из глубины груди, устало, но с той самой привычной, негнущейся твёрдостью, которая заставляла подчинённых выпрямлять спины. — Окончательное решение я приму после совещания с представителями других колоний. Их голос тоже важен, — он кивнул в сторону капсул, — проверь их здоровье досконально. Все показатели.

С этими словами он резко развернулся и вышел из лаборатории, не оглянувшись, оставив за собой лишь тяжёлое эхо шагов по каменному коридору.

Профессор молча проводила его взглядом, потом медленно, почти машинально поправила очки на переносице. Стёкла на мгновение отразили мерцание экранов.

— Их правда отдадут этим…роботам? — тихо, почти шёпотом спросила Мэри, сидя за небольшим столиком и сжимая в ладонях кружку с чаем, от которого поднимался тёплый, обманчиво уютный пар.

— О, нет, солнышко. Твой папа не такой, — Виола обернулась к ней, и в уголках её глаз собрались лучики мелких морщинок — знак мягкой, печальной улыбки. — Он может бушевать, как шторм, может казаться суровой скалой. Но он всегда, всегда находит способ защитить того, кто не может защитить себя сам. Это его природа.

— Я знаю… — девочка улыбнулась в ответ, более уверенно, и сделала глоток сладкого чая.

Капсула с тихим, равномерным шипением пневматики отъехала в сторону, выпуская наружу струю холодного, обогащённого кислородом воздуха. Виола мягко протянула руку и помогла мальчику подняться — его ноги подкосились, будто после долгого плавания. Перед ней стоял юноша с огромными, тёмными глазами, в которых плавал неотвязный испуг и детская незащищённость — взгляд, до боли напомнивший ей её собственных сыновей в том возрасте, когда мир кажется одновременно огромным и хрупким. Материнское сердце, научное и рациональное, сжалось от острой, почти физической боли и жалости.

— Всё уже позади, — тихо сказала она, стараясь поймать его бегающий взгляд. — Вы в безопасности здесь. Никто вас не тронет.

Взяв мальчика за руку — его пальцы были холодными и цепкими — и кивнув уже поднявшемуся мужчине, Виола повела их прочь из лаборатории, по коридорам, в сторону лазарета.

Лазарет дышал ровно и бесстрастно, как хорошо отлаженный, но усталый механизм. Воздух был наполнен низким, монотонным гулом рециркуляторов, сонным шёпотом фильтров и едва слышным, но постоянным треском и писком диагностической аппаратуры. Широкие кровати на магнитных опорах с идеально натянутыми, грубоватыми простынями стояли вдоль стен, а рельсы на полу вели к массивной гермодвери операционной с круглыми, похожими на холодные, заиндевевшие глаза, иллюминаторами.

— Принесите, пожалуйста, в третью палату пайки и воды, — попросила Виола дежурного охранника, молодого парня. Тот молча кивнул, отложил журнал и направился к складу, его сапоги глухо отдавались по каменному полу.

Она привела их в палату, где свет был приглушён до мягкого голубоватого сияния, имитирующего лунный. На нескольких койках лежали перевязанные солдаты; в воздухе витали запахи йода, мази.

— Сержант Васильев, присмотрите за нашими гостями, — обратилась Виола к коренастому мужчине с забинтованной головой и живыми, хитрыми глазами. — Им нужен покой и еда. Я вернусь утром, проверю их.

— Будет исполнено, профессор, — отозвался сержант, слегка приподнимаясь на локте. — Устроим по-семейному.

— И, Васильев… — Виола сделала небольшую паузу, давя на него взглядом, — чтобы без происшествий. И без вашего «общеукрепляющего». Понятно?

— Абсолютно, — бодро ответил сержант, но в его глазах мелькнула знакомая ей искорка непослушания.