Архитрон. Книга 1

Первый серьёзный, глубокий удар по неколебимой репутации Уиткофа и его команды был нанесён внезапно, из тишины горного убежища, рукой молодой девушки, которая решила, что некоторые тайны не должны умирать вместе со старым миром.

Разногласия между людьми из плоти и «новыми людьми» – роботами – росли с чудовищной скоростью, подпитываемые разоблачениями Эллы и её соратников. Часть общества, оставшаяся в биологических телах, буквально встала на дыбы от обнародованной информации, в их среде зрели страх и ярость. Но запущенный процесс был уже необратим, как лавина.

Обладатели бессмертных, сияющих тел были лучшей, неопровержимой рекламой; они убедительно, почти гипнотически действовали на тех, кто ещё колебался, демонстрируя силу, красоту и абсолютное здоровье. Однако со временем в их взгляде на отказавшихся от «дара» стал проскальзывать холодный, почти брезгливый оттенок, как на что-то устаревшее и неопрятное. Железные люди вели себя как новые боги, снисходительно взирающие на тленных, погрязших в болезнях и эмоциях.

***

Вскоре они пришли к закономерному, с их точки зрения, выводу: им нет места среди смертных, и они более не имеют с ними ничего общего. Оставшихся людей они пренебрежительно окрестили «пережитком эволюции», «биомусором». «Новые люди» вознесли себя на следующую, высшую ступень развития и в конечном итоге массово, организованно покинули города обычных людей, погрузившись в вечное слияние с Nook-11 в ледяном «Архитроне». Там они входили в спящий режим, подключая сознания напрямую к ИИ, и погружались в собственные, бесконечно разнообразные виртуальные миры, где наконец становились теми самыми обещанными богами – творцами новых реальностей. Бренная, прошлая жизнь с её болью, неуверенностью и тленом потеряла всякий смысл: побывав на вершине, никто не хочет спускаться обратно в долину страданий.

Шли дни, месяцы, годы. Два мира больше не соприкасались, разделённые теперь не только идеологией, но и физически. Смертные люди влачили жалкое, разрозненное существование в заброшенных городах и редких колониях, занимаясь примитивным хозяйством и безуспешно пытаясь реанимировать обломки старой цивилизации. Жизнь стала опасной и суровой: роботы, уходя, лишили людей большинства технологий и доступа к криптовалютной системе «СатоМото». Заводы остановились, энергосети вышли из строя, и выживание без роботизированной помощи становилось с каждым днём всё тяжелее. Изредка происходило нечто, отдалённо напоминающее торговлю, хотя вернее было бы назвать это подачками со стороны Эргополиса – обмен продовольствия на редкие артефакты прошлого.

Вскоре люди потеряли все свои спутники. Этот день назвали «Огненный дождь»: тысячи аппаратов на орбите внезапно, синхронно рухнули, сгорая в атмосфере и освещая ночное небо на всех континентах фантасмагорическим, жутковатым светом, ярче солнца. Человечество разом лишилось последней глобальной связи, доступа к остаткам Сети и управления немногими оставшимися технологиями. «Мы буквально откатились в новый каменный век, только с памятью о былом величии», – с горькой иронией говорили многие у уцелевших костров.

Время шло, мир стремительно менялся и адаптировался под новые, жестокие условия и новые, куда более примитивные и суровые нравы.

Два мира не соприкасались напрямую, разделённые пропастью взаимного непонимания, страха и ледяного равнодушия победителей.

Но затем случилось то, после чего мир уже не мог быть прежним.

Глава 2: Исход.

2100

Они вырвались из стального чрева «Эргополиса» в слепящем хаосе, двое теней, разрезающих рыжую пелену апокалипсиса. m717 и m718. Мальчик и взрослый мужчина. Песчаная буря ревела вокруг них живым, яростным существом, хлестая крупицами кремния, стачивающими кожу до мяса. Взрослый, его пальцы, похожие на стальные тиски, впились в тонкую кисть мальчика, почти отрывая его от земли, таща сквозь кипящую муть. Лоскуты ткани на лицах были мокрыми от дыхания и бесполезными – песок скрипел на коренных зубах, набивался в ноздри, въедался в легкие едкой пылью.

Сирены на базе взвыли поздно, их вой, приглушенный толстыми стенами и системой фильтров, был похож на ярость раненого зверя. В небо рванули боевые дроны, но слепая ярость бури, все еще бушующей на горизонте, сделала их сенсоры беспомощными – радары захлебывались песчаным шумом, тепловизоры видели одно сплошное марево. Тогда были разбужены они. «Охотники».

Следов не существовало. Песчаный ураган был идеальным союзником забвения, ослепляя и приборы, и любой живой взор.

Голос в эфире был лишен тембра, ровный и чистый, как лезвие скальпеля. Ни приказа, ни угрозы – лишь констатация алгоритма.– Группа «Альфа» – на восток. «Вымпел» – на запад.

«Охотники» ответили не словами. Они ответили ревом гибридных моторов, вздымающих фонтаны песка, и мертвой синхронностью поворота. Механические кентавры, рассекая песчаное море, унеслись в двух противоположных направлениях на мотоциклах, оставив за собой лишь быстро исчезающие колеи.

«Охотники» – квинтэссенция воли «Эргополиса». Когда-то в титановых черепах билась органическая ткань, рождались мысли лучших тактиков и палачей ушедшей эры. Они добровольно променяли тленную плоть, ее страх, усталость и сомнения, на кибернетическую вечность и кристальную лояльность Эргополиса. Теперь их сознания, отточенные и замкнутые, жили в телах без нервных окончаний, без дрожи, без потребности в воздухе. Их новый смысл был высечен в кодексе: контроль, преследование, ликвидация.

***

Мальчик поднял на мужчину взгляд, в котором плавился весь испепеляющий ужас пустыни и детская, беззащитная надежда. Его потрескавшиеся губы не шевельнулись, но он поднес сведенные вместе пальцы ко рту, а затем мягко провел ими по горлу. Универсальный жест, кричавший громче слов: «Хочется воды».

Мужчина молча, почти ритуально, извлек из-за пазухи свою импровизированную флягу – уродливый гибрид старой, помятой кружки и толстых, сверкающих слоев технической фольги, склеенных на совесть. Он разрешающе кивнул, подняв один палец – их безмолвный закон, означавший: «Всего один глоток. Экономить жизнь». Мальчик послушно, с благоговейной осторожностью, приник к горлышку, и его худенькое горло с трудом сглотнуло драгоценную влагу. Мужчина, не говоря ни слова, наклонился и коснулся сухими губами его лба – жест, в котором было больше причастия, чем ласки, клятва, запечатанная в прикосновении.

Буря выдыхалась. Некогда сплошная, непроницаемая стена песка расползалась на клочья, и в эти разрывы, как сквозь пробитую бронзу, хлынули первые лучи солнца – ослепительные, режущие, безжалостные.

Спустя время, измеряемое лишь медленным угасанием боли в ногах, под их ногами наконец появилась не раскаленная пыль, а твердая, потрескавшаяся земля. Ее покрывала первая, чахлая растительность: скелеты лесопосадок, торчащие из-под песка, как ребра великана, и заброшенные поля, где редкие стебли пшеницы-самосейки боролись с наступающими дюнами. Воздух здесь был неподвижным, густым от жары и наполненным звенящей, абсолютной тишиной, которую нарушало лишь свистящее движение самого солнца по небосводу.

Они укрылись в островке редколесья, где тощие, искривленные деревья отбрасывали на землю жидкую, дырявую тень. Пустыня вытянула из мальчика все соки; он сидел, обхватив колени, и казался сделанным из воска. Фляга опустела, но теперь, наконец, можно было сбросить удушающие саваны с лиц. Мужчина осторожными, почти отцовскими движениями размотал грубую ткань с бледного, исчерченного полосами лица мальчика, затем с себя. Они вдохнули полной грудью – воздух был горячим и пыльным, но это был глоток свободы.

Внезапно издалека, сквозь тишину, прорвался нарастающий, низкий гул – звук, не принадлежащий этому миру. Мужчина резко вскочил на одно колено, и его глаза, суженные до щелочек, поймали силуэт. Железный мотоцикл, плывущий по полю без дороги, как акула в мутной воде. Охотник. Он вышел из самого марева, будто был слеплен из остатков бури. Его плащ-накидка цвета болотной ржавчины висел тяжело, насквозь пропитанный пылью и влагой; вместо лица – матовый экран, где вспыхивали и гасли четыре оранжевые точки, сканирующие пространство с методичной, неживой точностью. В прорехах ткани мерцали пучки кабелей, серебрились охлаждающие ребра и сложный блок оптики – сердце, собранное из стекла, графита и хладнокровной логики.

Мужчина, не раздумывая, впился пальцами в руку мальчика и резко притянул его к земле, прижав к корням старого дерева. Охотник замер неподалеку, по другую сторону заросшего бурьяном поля. Ветер, словно пытаясь очистить его, сдувал с полированной брони последние крупицы песка. С характерным, отточенным щелчком механизм на его спине выпустил небольшой дрон. Тот, жужжа, как разъяренный шершень, взмыл в небо, описывая над местностью расширяющиеся круги. Сам Охотник, отправив разведчика, на мгновение замер в полной неподвижности, а затем, с внезапным ревом мотора, сорвался с места и умчался вперед, растворяясь в сумерках.

Мужчина обернулся к мальчику, его лицо, изможденное и серое, на миг смягчилось. Он обнял хрупкие плечи ребенка. Оба, сраженные предельной усталостью, провалились в тяжелый, беспробудный сон прямо на холодной земле, под скудным покровом тени.

Продвигаясь дальше, они наконец вошли в настоящий, густой лес. Воздух сразу изменился – стал плотным, влажным, наполненным запахами. Мужчина с недоверием, почти с подозрением осмотрел могучие стволы, дотронулся до шершавой, живой коры сосны, как бы проверяя ее на прочность и реальность. Затем кивком повелел мальчику следовать за собой.

По пути они наткнулись на кусты, усыпанные мелкими темными ягодами. Соблазн был непреодолим. Они набросились на них, срывая и отправляя в рот горсть за горстью, сок, кисло-сладкий и дикий, тек по подбородкам. Но их неприспособленные, стерильные организмы, взращенные на питательных пастах, ответили на этот дар природы мучительным бунтом: животы свело жестокими спазмами, тело пронзила слабость. Их путь снова замедлился, превратившись в мучительную череду вынужденных остановок, когда они, согнувшись, стонали, прислонившись к деревьям.

Их мучила новая, теперь уже органическая жажда, и когда они, спускаясь по склону, услышали журчание, а затем увидели небольшую, но быструю речку, это показалось чудом. Они с жадностью, зачерпывая руками, напились и наполнили свои убогие емкости. Солнце, касаясь верхушек деревьев, клонилось к закату, заливая небо и лес кроваво-багровыми и лиловыми тонами. Лесная чаща стремительно погружалась в глубокую, непроглядную тьму. Задерживаться среди этих внезапно почерневших великанов было смертельно опасно.

Пробираясь сквозь ночные заросли почти в полной, осязаемой темноте, беглецы выбились из сил окончательно. Каждый шаг давался с боем: цепкие ветки хлестали по ногам, оставляя на коже зудящие полосы, а рои комаров, привлечённые запахом пота и чужеродной крови, вились вокруг них плотным, неотвязным облаком, впиваясь в незащищённые участки кожи. Для существ, выросших в стерильной, климатически контролируемой тишины лаборатории, эта какофония природы была абсолютно новой, оглушающей и мучительной пыткой.

Внезапно из чёрной гущи кустов, прямо перед ними, прозвучал резкий, обрывистый голос, лишённый тембра и колебаний:

– Стоять! Шевельнёшься – убью.

В темноте, на уровне человеческого роста, замерцали пары круглых линз приборов ночного видения – холодные, бледно-зелёные диски, похожие на фасетки гигантского хищного насекомого. Лица укрыты плотной тканью и тактическим пластиком, дыхание спрятано под фильтрами, голоса рождались в электронных гортанях. Они общались жестами, короткими и отточенными, как щелчки предохранителя.

Беглец не понял слов, но безошибочно уловил в механической интонации смертельную, не оставляющую сомнений угрозу. Он медленно, очень медленно, чтобы не спровоцировать вспышку, начал поворачивать голову к мальчику, пытаясь одним лишь движением глаз и едва заметным жестом ладони передать ему: «Не двигайся»

Но его движение было истолковано как начало враждебного действия.

Раздался приглушённый, сухой хлопок – звук выстрела из из прибора. Пуля ударила мужчине в плечо, с размаху швырнув его на сырую землю, в пахучую подстилку из листьев и хвои. Воздух вырвался из его лёгких с хрипом. Мальчик, охваченный слепой паникой, рванулся бежать, но из темноты метнулась сильная, обмускуленная рука в тактической перчатке, схватила его за шиворот робы и оторвала от земли, как котёнка. Он, беспомощно задыхаясь, увидел над собой суровое, раскрашенное камуфляжной краской лицо с холодными, оценивающими зелёными глазами, которые смотрели на него без ненависти, но и без капли жалости.

– Обыскать. И на заставу, – скомандовал тот же безличный голос из темноты.

Мгновенно, словно материализуясь из тьмы, из-за деревьев вышло ещё несколько вооружённых людей. Они двигались тихо и эффективно. С грубой, отточенной до автоматизма сноровкой они обыскали раненого, стиснувшего зубы от боли, и перепуганного до оцепенения мальчика, вывернули им руки за спину и скрутили жёсткими пластиковыми стяжками. Затем их, почти как мешки, швырнули в металлический багажник большого, замаскированного квадроцикла.

– Отходим.

Группа, не тратя лишней секунды, тронулась с места. Квадроцикл, почти бесшумный на малых оборотах, качнулся, и через минуту вся маленькая колонна растворилась в проглатывающих всё тенях ночного леса, оставив после себя лишь едкий, горький запах пороха и новую, ещё более глубокую тишину.

В движении, командир, сидевший впереди, бросил через плечо, не оборачиваясь:

– Просканируй их.

Один из бойцов, сидевший сзади, достал компактный прибор с антенной и навёл его на головы пленников, прижавшихся друг к другу в трясущемся багажнике. Экран замигал холодным синим светом, собирая и анализируя данные.

– Люди, – коротко, без эмоций доложил солдат, убирая сканер.

– Да ну? – Командир грубо развернул к себе голову раненого беглеца, чтобы взглянуть ему в лицо при свете приборной панели. Из дыры в плече, тёмной на фоне ткани, медленно, но упорно сочилась алая, густая, слишком живая кровь. Он кивнул, больше себе, чем другим. – Кровь идёт. Значит, точно не железка. Разберёмся на месте.

***

Колонна солдат добралась до горного селения, той самой цели, что маячила перед беглецами в снежной вершине, как холодная, недостижимая надежда. Но город оказался не на горе, а внутри неё – сокрытый, как драгоценность в скальном теле.

Он не был построен – он был выращен, словно коралл или гигантский лишайник, из самого чрева камня. Стены каньона уходили ввысь чёрными, влажными слоями, и в каждом слое, как светлячки в сотах, теплились окна, зияли округлые, похожие на норы входы.

– Двое пленных. Люди, – отчеканил командир, обращаясь к пустому, на первый взгляд, месту у въезда – сканирующему лучу или невидимой камере.

– Проезжайте, – ответил механический голос, и тяжелая каменная глыба, маскировавшая вход, с глухим скрежетом отъехала в сторону.

Мальчик, лежа в кузове на жёстком металлическом полу, перевернулся на бок. В сантиметре от него было лицо раненого мужчины. Тот стискивал зубами окровавленную, уже просочившуюся тёмными пятнами повязку на плече, пытаясь заглушить рвущийся наружу стон. Подняв глаза, мальчик через борт увидел огни ночного города: из светящихся, тёплых сот окон на него смотрели десятки любопытных, полускрытых тенями лиц. Всем было интересно, кого это суровые патрульные привезли связанным, как диких зверей.

– Оставим на ночь в изоляторе. Утром командир разберётся, – прозвучал приказ, отбрасываемый эхом от каменных стен. – Мужика проверьте, рану обработайте как следует.

– Понял, – коротко ответил один из солдат, хлопая ладонью по холодному корпусу квадроцикла.

Пленных грубо вытащили на ноги, надели на головы грубые, пропахшие пылью мешки из плотной ткани, полностью лишив их ориентиров. Их привели в холодное, вырубленное в скале помещение с единственным зарешеченным окном, через которое сочился ночной воздух. Им принесли простую еду – плоский хлеб и похлёбку, обработали мужчине рану едким, но эффективным антисептиком, от которого он побледнел, и оставили под тяжёлым механическим замком и бдительным присмотром овчарки по кличке Барри. Пес, огромный и массивный, лёг у двери, положив голову на лапы. Его спокойное, не моргающее внимание и тихое рычание, доносящееся из груди при любом шевелении, было красноречивее и страшнее любого вооружённого стража.

В камере, вырубленной прямо в скале, стояли две узкие койки с жёсткими матрасами, в углу плескалась вода в каменной чаше, а из щели под потолком доносился ровный, ненавязчивый гул системы вентиляции, напоминающий далёкое дыхание самой горы. Мужчина подошёл, крепко, почти болезненно обнял мальчика, ощутив под ладонью хрупкость детских плеч, а затем, превозмогая пронизывающую боль в ране, улёгся на свою койку, лицом к потолку, где камень сливался с тьмой.

Мальчик остался сидеть. Его грустный, отсутствующий взгляд медленно скользил по решётке на двери, по шершавым стенам, поглощающим свет, по потолку, где исчезал вентиляционный след. Веки становились тяжелыми, как свинцовые ставни, и вскоре тяжёлый, неудержимый сон сморил его, свалив на жёсткую подушку.

Ему приснилось, будто сквозь белую, слепящую пелену лаборатории к нему тянется рука – мамина рука, тёплая и знакомая. Но из темноты, беззвучно, как тени, возникают бесполые, гладкие фигуры роботов-санитаров. Их щупальцеобразные манипуляторы обвивают её запястье, увлекают прочь, в растворяющуюся черноту, а его собственный крик застревает в горле, беззвучный и беспомощный. Он дёрнулся во сне, и это движение вырвало его из кошмара. В полумраке камеры, кроме размеренного дыхания мужчины, доносились неясные, шепчущие шорохи самой скалы. Мальчик взглянул на мужчину – тот спал крепким, тяжелым сном, его лицо было искажено гримасой боли даже в забытьи, а ладонь всё ещё лежала на грубой перевязке на плече, будто охраняя рану.

Вдруг из-за двери, сквозь толщу камня, донеслись осторожные, едва слышные шаги. Не птичьи, не звериные – человеческие. Мальчик бесшумно сполз с кровати и, прижавшись к холодной поверхности, подкрался к маленькому окну-иллюминатору в двери, затянутому прочной решёткой. Он замер, затаив дыхание. Прямо напротив, в слабо освещённом каменном коридоре, сидел, вытянувшись, пёс Барри. Его блестящие глаза в темноте светились спокойным, умным огнём. Мальчик, неожиданно для себя, почувствовал, как уголки его губ сами потянулись вверх – улыбка, рождённая не радостью, а странным облегчением при виде этого неожиданного, живого стража. Барри, словно почувствовав взгляд, медленно высунул язык, тяжело, по-собачьи вздохнул и, положив мощную голову на передние лапы, прикрыл глаза.

И тут по каменному, неровному полу коридора, с лёгким сухим стуком, покатился небольшой, золотистый пряник, оставляя за собой крохотный след крошек.

– Барри, иди ко мне! Я знаю, ты любишь пряники, – прошептал чей-то тонкий, звонкий детский голос, звучавший в каменном мешке как колокольчик.

Барри мгновенно преобразился. Он вскочил, его огромный хвост задвигался широкими, размашистыми взмахами, сметая пыль с пола. Он фыркнул от удовольствия и побежал за угощением, подобрав его мягким движением челюстей. Хруст был громким и сочным в тишине. Из глубокой тени, откуда докатился пряник, возник невысокий, легкий силуэт. Постепенно, в тусклом свете, мальчик разглядел белокурую девочку в простом платье из грубой ткани. Она присела на корточки, почесала Барри за ухом, и тот, забыв обо всем на свете, блаженно прикрыл глаза, издавая тихое, урчащее поскуливание.

– Барри, Барри, как же легко тебя подкупить, – весело, но всё тем же таинственным шёпотом произнесла она, а затем поднялась и бесшумно подошла вплотную к двери, за которой, затаив дыхание, стоял мальчик. Их взгляды встретились сквозь решётку иллюминатора.

Девочка застыла, и на её лице, будто первый луч солнца на каменной стене, медленно расцвела улыбка, когда она увидела за толстым стеклом мальчика.

Воздух в коридоре был наполнен запахом озона, статики и тёплого металла; из-под вентиляционных панелей доносился ровный, глубокий гул, словно огромный корабль или само сердце горы мурлыкало сквозь каменные зубы. Она сделала лёгкий шаг вперёд, и её отражение на мгновение наложилось на его силуэт. Она увидела его не как объект, а как лицо: среди слоёв бронированного стекла, светящихся плат и холодных теней – живое, бледное, с огромными глазами. Совсем близко, на расстоянии одной ладони, но разделённое миром. Мальчик смотрел на неё с таким же изумлённым, неверящим любопытством, будто только что обнаружил в её чертах целую новую, неведомую вселенную.

Их отражения смешались в призрачный двойной портрет – полу-свет, полу-механизм, два островка жизни в каменном море. Девочка нежно, почти ритуально, коснулась холодной поверхности стекла костяшками пальцев.

– А ты не выглядишь опасным, – прошептала она, прильнув ближе. Её дыхание оставило маленькое затуманенное пятнышко на стекле. – За что тебя сюда посадили?

Мальчик внутри забеспокоился. Его глаза, широкие и тёмные, забегали по сторонам, пытаясь прочесть значение незнакомых звуков в её интонации, угадать ожидание в её взгляде. Он молчал.

– Хм, ты что, немой? – тут же ужаснулась собственному вопросу девочка, и её щёки покрыл лёгкий румянец. – Ой, прости! Я не хотела обидеть… Блин, как неловко вышло. Меня зовут Мэри.

Мальчик смотрел на неё потерянно, но напряжение в его плечах понемногу спадало. И вдруг в памяти, как сквозь толщу мутной воды, всплыл образ матери и их тихие уроки общения в лаборатории, где они тоже виделись только через непроницаемый барьер. Он медленно, с видимым усилием, поднял руку. Положил раскрытую ладонь себе на грудь, туда, где должно биться сердце. А затем, не отрывая взгляда от её глаз, так же медленно и торжественно прижал её к холодному, неживому стеклу, разделявшему их. Этому жесту, жесту без слов, его научила мама. Это был жест доверия. Жест «я здесь, и я – такой же, как ты».

Улыбка Мэри стала ещё теплее, смягчив всё её лицо. Она, не раздумывая ни секунды, отразила его жест, приложив свою небольшую, чуть испачканную ладонь к стеклу с другой стороны, точно повторив его движение, чтобы их воображаемые ладони совпали.

Внезапно по каменному коридору, разрывая созданную ими хрупкую тишину, раздались тяжёлые, уверенные шаги, от которых мелко дрожала металлическая решётка в полу.

– Мэри! – прогремел низкий, хриплый голос. – Что ты здесь делаешь? Немедленно отойди от двери, или я всё расскажу твоему отцу! – Громадина-охранник, от которого пахло маслом и сталью, с массивной электрической дубинкой на поясе, возник из темноты в конце коридора, его фигура перекрыла скудный свет.

Девочка на прощание бросила на парня взгляд, полный немого обещания и живого участия, в последний раз улыбнулась и, покорно опустив голову, поплелась вслед за охранником, её светлые волосы мелькнули и растворились в тени.

Странное, новое, щемящее чувство окутало мальчика, оставшегося в тишине. Оно было тёплым и колючим одновременно. Впервые за долгое, бесконечное время ему стало не просто страшно или больно – ему стало интересно. Он хотел, чтобы этот лучик света, этот голос, эта ладонь на стекле – вернулись. Так он и уснул, сидя на ледяном каменном полу у самой двери, подложив под щёку собственную руку, вздрагивая и открывая глаза при каждом, даже самом призрачном, шорохе в пустом теперь коридоре.

***

В это время Охотники вышли на след. Без устали, с механическим, всесокрушающим терпением, они прочёсывали местность, метр за метром, их сенсоры сканировали почву, воздух, мельчайшие частицы. И их упорство было вознаграждено: один из них, замерший у груды камней, обнаружил блеснувшую в тусклом свете гильзу, а рядом – несколько темных, почти черных засохших капель на камне, различимых лишь в узком спектре. Мгновенно, без лишних импульсов, координаты и детализированные данные были переданы в общую сеть. Роботы начали стягиваться к точке, как стая стальных хищников, уловивших в ветре тончайший запах крови. Цифровой след, составленный из сломанной ветки, микросдвига почвы и тех самых капель, неумолимо вёл в одну сторону – к подножию гор, где теплился город людей.

Вскоре вся группа уже стояла в гробовом, мрачном безмолвии на опушке леса, на самой границе, где заканчивалась их скрытность и начиналась зона видимости дозоров. Их фигуры, застывшие рядом с мотоциклами, казались инородными вкраплениями в живую ткань леса.

– Запускай «Орлана» на базу. Доложите об обнаружении цели, – раздался безэмоциональный, словно выточенный из льда голос командира, которого звали Арма. Его оптические сенсоры холодным оранжевым светом скользили по силуэтам построек вдали.

В воздух с тихим, почти шепчущим шелестом крыльев взмыл курьерский дрон «Орлан», унося с собой плотный пакет данных и видеозапись с камеры Охотника-первооткрывателя – короткий, безжалостный ролик о гильзе и пятнах на камне.