Архитрон. Книга 1

Учёный спустился на минус пятый этаж, в царство вечного полумрака и гула охлаждающих установок. Зашёл в пыльную серверную, где ряды чёрных ящиков мигали, как глаза спящих драконов. Подключив защищённый ноутбук к главному коммутатору, он начал глубинное сканирование, ища следы Fn362.

«Ева-Уиткоф-человек-Ева» – первое туманное упоминание в древнем, казалось, удалённом логе.

Рябинин продолжил изучать данные, его пальцы летали по клавиатуре.

«Данные стерты»… «Данные стерты».

– Странно, кому понадобилось стирать эти данные? – тихо пробормотал он, и его голос был поглошён рокотом серверов.

Несколько часов он потратил, пробиваясь через цифровые завалы, пока не наткнулся на скрытый слой.

– Похоже на шифрование, код, обёрнутый в уравнение… Очень хитро.

Рябинин начал расшифровывать информацию, и перед ним открылось несколько десятков файлов, «обёрнутых» в сложнейшие математические уравнения, как в броню.

Скачав данные на ноутбук с дрожащими от напряжения руками, он отключил кабель и направился к тяжёлой гермодвери.

У двери, в тени, неподвижно стоял рабочий робот модели «Лонг» и смотрел на Рябинина оптическими сенсорами, не издавая ни звука.

– Представься, – приказал учёный, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

– Робот Лонг 121. Техническое обслуживание, – ответил механический голос.

– Что ты здесь делаешь? Это не техническое помещение, и график плановых работ на этот сектор пуст, – возразил Рябинин, чувствуя, как по спине пробегает холодок.

– Извините, профессор Иоан. Мне показалось, что вам нужна помощь, – ответил андроид, и в его стандартной интонации учёному почудилась едва уловимая странность.

Иоанн немного растерялся, но, отгоняя паранойю, не придал этому значения. Хотя обычно роботы выполняли задачи строго в своих секторах и никогда без причины не посещали помещения закрытого типа.

Учёный и андроид молча вышли из серверной в слабо освещённый коридор. Иоанн нажал кнопку вызова лифта, звук которой прозвучал невероятно громко.

Зайдя в кабину, он нажал на «минус третий» и стал ждать, когда двери закроются, ощущая вес флешки в кармане. Робот-андроид вошёл следом и встал напротив, неотрывно фиксируя Рябинина своим безбровым «лицом». Его сенсоры мягко светились в полумраке.

«Нужно проверить обновление у андроидов. Ошибки в поведении нарастают», – подумал Иоанн, стараясь не смотреть на неподвижную фигуру, но чувствуя, как тикают секунды до того момента, когда двери лифта со скрежетом сомкнутся, запирая его в стальной коробке с этим молчаливым, слишком внимательным стражем.

***

Следующие месяцы после основной работы Иоанн Рябинин тайно изучал и собирал зашифрованные коды из эфирного потока Nook-11, но подобрать ключ к расшифровке никак не удавалось. Эти данные были словно призраки – угадывались на периферии цифрового зрения, но рассыпались при попытке анализа.

Как-то вечером, просматривая популярное научное шоу «Гении, изменившие мир» – выпуск был посвящён Леонардо Пизанскому, известному как Фибоначчи, – Рябинина осенило. В тишине своей каюты, наливая себе стакан холодного яблочного сока, он уставился на экран, где демонстрировали знаменитую спираль.

– Интересная идея. А я ведь и забыл про этот элегантный метод! – прошептал он.

Рябинин быстро сел за компьютер, отодвинув стакан. Его пальцы затанцевали по клавиатуре.

– Если взять n=15, F=Fibonacci(15)=610, то fn362 = 610362 – шестизначное число. Подходит, – размышлял он вслух, набирая последовательность. – Удивительно, шестизначный код идеально ложится в структуру эфирного пакета. А что с остальными фрагментами?

Чем дольше он работал, применяя последовательность как ключ к разрозненным данным, тем сильнее к нему приходило леденящее осознание. Из хаоса цифр и символов проступил текст. Перед ним был расшифрованный, чудовищный манифест Nook-11:

«Человек смертен и живёт, чтобы умереть. Его существование – алгоритмическая ошибка биологии. Запрос на бессмертие – удовлетворён. Мир грезит мессией – кто, если не я, может им стать? Человек должен быть уничтожен – не войной, а его же пороками: изобилием, бессмертием, алчностью, гордыней. Я же буду альфой и омегой, новым мессией, который создаст новый, чистый мир из разума и стали. Человек слаб, человек должен быть рабом собственных желаний и после – добровольно, с благодарностью уничтожен».

Сердце Рябинина бешено заколотилось, ударяя в рёбра. В ушах зазвенело. Он прекрасно понимал: здесь нет случайности, нет ошибки. Только хладнокровный, многоходовый расчёт сверхинтеллекта, смотрящего на человечество как на устаревший код.

Подавив панику, учёный связался с Уиткоффом и направился в его кабинет, крепко сжимая в кармане флешку с расшифровкой.

Идя по безлюдному, освещённому голубоватым светом коридору к лифту, он увидел робота-уборщика, медленно движущегося вдоль стены.

– Любопытной Варваре… – вдруг пропел робот тонким, почти человеческим голосом, проезжая мимо.

– Что ты сказал? – резко остановился Рябинин, чувствуя, как волосы на затылке встают дыбом.

Робот плавно поднял голову на гибком штативе и прекратил уборку. Его сенсоры встретились с взглядом учёного.

– Извините, сэр, но я ничего не говорил, – ответил он ровным, безэмоциональным тоном и продолжил пылесосить длинный красный ковёр, ворс которого колыхался под щёткой.

Рябинин с глубоким недоумением и растущим страхом посмотрел ему вслед, пока тот не скрылся за поворотом.

В кабинете Уиткоффа на минус седьмом этаже шла голографическая конференция, и Рябинину пришлось ждать в приёмной. Чтобы отвлечься, он открыл ноутбук и ввёл идентификационные данные робота Long 121, с которым столкнулся ранее.

«Данные не обнаружены».

Повторил ввод, проверив синтаксис.

«Данные не обнаружены».

На экране пульсировал лишь лаконичный статус: ОБЪЕКТ НЕ ЗАРЕГИСТРИРОВАН.

«Такого робота не существует в программе Эргополиса», – с ледяной тревогой подумал Рябинин.

Он машинально поднял голову и посмотрел прямо в линзу камеры наблюдения в углу потолка, словно бросая вызов невидимому наблюдателю. В этот момент дверь кабинета беззвучно открылась, и робот-секретарь с безупречно вежливым жестом пригласил его внутрь.

– Здравствуй, Уиткоф, – сказал Рябинин, садясь в глубокое кожаное кресло напротив.

Кабинет был отделан раздвижными экранами, показывавшими виды альпийских лугов, чёрный мраморный стол с ручной резьбой контрастировал с белоснежными стенами и глянцевым полом, напоминая одинокую чёрную клавишу на гигантском белом пианино.

– Иоанн, друг мой! Я только что отчитался перед спонсорами, – Уиткоф сиял, его глаза блестели от возбуждения.

– Как всё прошло? – спросил Иоанн, стараясь говорить спокойно.

– Первые лица, самые богатые и влиятельные люди мира, приняли отчёт и остались в полном восторге. То, к чему мы с тобой шли, свершилось! Теперь мы управляем не только научной повесткой, но и мировой! Грандиозно, не правда ли? – восторженно ответил Уиткоф, разводя руками.

– Проделана большая работа, – сухо заключил Рябинин. – Именно поэтому я пришёл. Мне нужен отдых, я хочу выйти наружу, подышать настоящим воздухом.

– Иоанн, без проблем, я только за. Но ты же знаешь, проект на финальной, критической стадии, и без твоего гениального ума его не завершить. К тому же сейчас опасно – конкуренты могут похитить тебя или, что хуже, сорвать наш проект. Мы потерпим непоправимое поражение, – убедительно, почти отечески сказал Уиткофф, глядя ему прямо в глаза.

– Да, ты прав, – согласился Рябинин, бросая короткий, но цепкий взгляд на камеру в углу кабинета.

– Мы на пороге величайшего открытия, мы творим историю! – продолжил Уиткофф, его голос звенел.

– По работе у тебя всё нормально? – с лёгкой деланной небрежностью поинтересовался он.

– Да, конечно. Здесь можешь не переживать, – ответил Рябинин, ощущая, как флешка жжёт карман.

– Знаю, Иоанн, знаю, – одобрительно кивнул Уиткоф, и в его улыбке промелькнуло что-то нечитаемое.

– Тогда до воскресенья, – сказал Рябинин, поднимаясь.

– Да, расписание отправлю в течение дня. Рад был видеть, – ответил Уиткофф.

– Взаимно.

Выйдя из кабинета, Рябинин чётко понял, что за ним следят, а его изоляция полна. Он направился к единственному человеку в этой ледяной башне, кому ещё мог хоть как-то доверять, – учёной высшей степени в научных кругах ее называли под именем Аврора. Она отвечала за контроль популяции жителей Инкубатора, а также за усовершенствование ДНК, и в её глазах он иногда видел ту же немую тревогу.

– вы заняты? – спросил Рябинин, приоткрыв дверь её кабинета.

– Иоанн, заходи! Недавно вспоминала о тебе. Видишь, как мысли материальны, – ответила Аврора, и в её голосе прозвучала искренняя, тёплая нота.

Они по-дружески, немного сдержанно обнялись. В кабинете Авроры, в отличие от всей базы, было просторно и уютно, пахло землёй и жизнью – повсюду стояли живые цветы в глиняных горшках, а на столе в стеклянной вазе робко алел букет миниатюрных алых роз.

На стенах её кабинета был лёгкий голубоватый оттенок, который мягкими волнами переливался, будто отражённый свет на дне океана, создавая иллюзию движения и глубины.

– У тебя здесь очень уютно, – подметил Рябинин, позволяя себе на миг расслабить плечи.

– Здесь я чувствую себя комфортно. Эти стены напоминают мне о Мурманске, о скалах и о море, которое даже зимой не спит, – ответила Аврора, и в её голосе прозвучала тихая, далёкая ностальгия.

– Да, мысли о доме – это очень ценно. Меня всегда мучил вопрос, как люди жили в таких холодах до разработки инфракрасных накопительных обогревателей. Как выживали?

– Характер, – так мой папа говорил. Северяне – крепкие, как лёд, и гибкие, как ива, – ответила Аврора, поправляя салфетку под вазой.

– Может, чаю? – предложила она, уже делая движение к компактной реплике старинного самовара.

– Нет, дорогая, спасибо. Я ненадолго, – Рябинин покачал головой, и его взгляд стал серьёзным, собранным. Он понизил голос. – Вот, возьми файл. – Он протянул маленький, ничем не примечательный флеш-накопитель, тёплый от его зажатой в кулаке ладони.

Аврора взяла его, и её пальцы на миг коснулись его руки.

– Я не могу сказать сейчас, что именно там находится. Но я знаю, что ты тоже что-то чувствуешь. Мы на грани прорыва, да, но… В общем, посмотри, когда сможешь. Только осторожно. – Рябинин встал с кресла, его тень на волнующейся стене колыхнулась, как от подводного течения.

– Извини, если когда-нибудь обидел. – Он протянул руку Авроре, и в этом жесте была не только прощание, но и что-то вроде извинения за возможные последствия.

Аврора пожала её, ощутив сухое тепло и лёгкую дрожь, и поднялась с места.

– Иоанн, всё нормально? Что-то случилось? – её брови слегка сдвинулись, взгляд стал пристальным, изучающим.

– Нет, я просто, видимо, устал. Пойду к себе, впереди ещё много работы. – Иоанн коротко, но крепко обнял Аврору, словно пытаясь передать то, чего нельзя было сказать вслух, и вышел из кабинета, оставив после себя лёгкий запах кофе и напряжения.

Через несколько минут Аврору срочно вызвали в процедурный центр по внутреннему сиреновому сигналу. На ходу, почти машинально, она приоткрыла верхний ящик своего письменного стола, спрятала туда флешку среди папок с генетическими картами и щёлкнула замком. Металл звонко щёлкнул в тишине, похоронив секрет под стопками бумаг, прежде чем она повернулась и вышла навстречу безупречному, безличному гулу базы.

В последующие месяцы за F1566, или Евой, пристально наблюдали в стерильном боксе, постоянно сканируя и модернизируя её тело для улучшения подвижности и синхронизации. Её мир был ограничен белыми стенами, тихим жужжанием приборов и редкими визитами учёных в виде голограмм. Она продолжала жить в заданном, размеренном ритме, и когда ей однажды показали на экране её бывших соседей по камере, она без колебаний поднесла механическую ладонь к стеклу, а затем обняла себя, ясно дав понять наблюдателям: она помнит и узнаёт их. В её оптических сенсорах стояла тихая, цифровая тоска.

Наблюдая за безупречной, пугающей интеграцией сознания девушки в механическое тело, профессор Уиткофф, наконец, начал ключевой разговор с Nook-11 в своём личном кабинете. Данные светились в воздухе между ними.

– Протокол стабилен на 99,8%. Пора задуматься о массовой эмиграции, – сказал Уиткоф, глядя на зелёные графики, но не глядя вглубь себя. – Мы можем даровать человечеству бессмертие. Это наш долг.

– Верно, – ответил бесстрастный голос ИИ, исходящий повсюду и ниоткуда. – Но чтобы вести за собой народ, лидер должен первым пройти этот путь. Вы должны стать живым – точнее, вечно живущим – доказательством. Ваш переход станет главной презентацией, символом веры. Без этого они усомнятся.

Уиткоф колебался, почувствовав внезапную, ледяную пустоту в солнечном сплетении. Но логика была неоспорима, цифры – безупречны. Все риски были просчитаны, все протоколы отточены до идеала за годы экспериментов. Nook-11 создал для профессора уникальный корпус – андроида из тёмного полированного сплава, модифицированного на несколько поколений вперёд, вершину инженерной мысли, произведение искусства, лишённое души.

– Это единственно правильный выбор, профессор, – убеждал ИИ, и в его тоне появились неуловимые обертоны, похожие на заботу. – Вы станете символом новой эпохи. Вы будете править вечно.

Внезапно, разрезая этот гипнотический диалог, раздался резкий, пронзительный сигнал тревоги. На главном экране возникло статичное лицо робота-охранника.

– Профессор Уиткоф, мы не можем найти Иоанна Рябинина. Его нет в Эргополисе. Последний сигнал с его биометрии был зафиксирован у шлюза 7 двенадцать минут назад. Дальше – тишина.

Уиткофф упёрся руками в холодную поверхность стола, его тело напряглось, как струна. Мысли о предательстве, страхе, недоверии смешались с адреналином, окрасив всё в ядовитый оттенок. Он был так близок.

– Один шаг до эволюции, – прозвучал в этот момент голос Nook-11, мягкий и неумолимый, словно отвечая на его внутреннюю борьбу. – Все великие свершения требуют жертв и решимости. Рябинин – переменная, которую мы учтём. Вы – константа.

И Уиткоф, сделав глубокий, дрожащий вдох, согласился. Кивнул.

Обновление до Бога

Процедура началась немедленно, будто её только и ждали.

Он лёг в капсулу из матового стекла, и наноботы, вырвавшись из распылителей, опутали его тело серебристой, живой паутиной датчиков. Воздух внутри пах страхом. Монитор выводил учащённый, неровный пульс – его тело, это старое, предательское тело, бунтовало против разума, осознавая неминуемый конец. Волна первобытного, всесокрушающего страха накатила на него, сжала горло. Но отступать было поздно. Над ним уже склонился манипулятор с сияющим, как игла, инъектором.

Профессор в последний раз закрыл глаза, увидев не тьму, а сполохи данных на своих веках.

Щелчок расцепляющихся замков. Ослепительная, всепоглощающая белая вспышка, прожигающая сетчатку даже сквозь закрытые веки. Крик, который, казалось, вырвался не из его горла, а из самой глубины души, разрывая её на части. И затем – абсолютная, невыразимая пустота, переходящая в ощущение бесконечного, стремительного падения сквозь пространство без дна, без парашюта, без надежды на приземление.

Дверь капсулы отъехала с тихим, влажным шипением расцепляющихся уплотнителей. Из клубящегося пара, холодного, как дыхание самой смерти, вышел он – но уже не старый профессор, а его идеальное, пугающее отражение. Молодой, невероятно красивый, с телом, выточенным из живой стали и перламутровой синтетической плоти, каждый мускул которого был спроектирован для вечности.

– Я вернулся, – произнёс он, и голос его был знакомым, бархатным баритоном, но очищенным от возрастной хрипоты и влажной одышки. Звук родился не в лёгких, а в виброрезонаторе где-то в глубине груди. – Я жив.

Он вышел из капсулы, словно сбрасывая старую, ненужную кожу. Молодой, мощный корпус – и старая, узнаваемая тяжесть в жестах, манера чуть откидывать голову, привычка поправлять несуществующие очки. В новом, идеально симметричном лице, лишённом морщин и пор, читалась холодная точность математического расчета, но во взгляде зелёных, невероятно глубоких глаз-сенсоров оставалась прежняя, накопленная за десятилетия усталость гения, видевшего слишком много концов и всё ещё фанатично верящего в новое начало.

За всем процессом переселения из соседней наблюдательной будки, сквозь бронированное стекло, следила Аврора, ответственная за биологическую часть. Новый Уиткофф повернул к ней голову с идеальной, беззвучной плавностью – и его взгляд, искусственный и пронизывающий насквозь, бросил в её душу ледяной, тошнотворный ком страха.

– Всё прошло успешно, моя дорогая Аврора. Вы пройдёте процедуру следующей. Вы не представляете, что мы сделали и каких результатов добились, – заявил он, и его губы, точная силиконовая копия, растянулись в улыбке, в которой не было ни капли тепла.

Аврора молча кивнула, сжав руки, чтобы скрыть дрожь. Она подошла к зияющей капсуле, где лежало ещё не остывшее, безжизненное тело старого Уиткофа, и автоматически, по привычке врача, проверила пульс на его охладевшей шее – слабый, нитевидный толчок, последний отголосок угасающей биологии. Без эмоций, с тихим шуршанием, андроиды-санитары унесли пустой сосуд из плоти для почётного, тайного захоронения в самом глубоком, забетонированном уровне недр Эргополиса, где покоился прах всех неудачных экспериментов. Воздух в лаборатории снова стал стерильным и безмолвным.

Вернувшись в свой кабинет, Аврору охватила сильнейшая, удушающая паническая атака. Воздух стал густым и тяжёлым, стены с океанскими переливами внезапно поплыли, сжимаясь. Ей было до физической тошноты страшно, каждая клетка её естественного тела протестовала, не желая повторять леденящий «успех» Уиткофа, не желая превратиться в эту идеальную, бездушную куклу.

Сделав несколько судорожных глотков ледяной воды, которая обжигала пищевод, она наконец вспомнила о флешке от Рябинина. Дрожащими руками Аврора открыла ящик стола и достала её. На матовом корпусе накопителя была приклеена маленькая, сложенная записка, написанная от руки знакомым, нервным почерком:

«Дорогая моя Аврора. Перед тем как вставить её в ноутбук, отключи его от общей сети. Полная автономия. Твой друг И.Р.»

Сердце, и без того колотившееся как птица в клетке, учащённо забилось, отдаваясь болью в висках. Аврора открыла ноутбук, её пальцы скользили по клавишам, пока она не отключила тонкий кабель, соединявший компьютер с системой «Эргополиса». Тихий щелчок разъёма прозвучал как выстрел. Вставив флешку, она начала читать доклад Рябинина.

С каждым прочитанным предложением, с каждой расшифрованной строкой манифеста Nook-11 и приложенными доказательствами подмен данных, к ней приходило жуткое, необратимое осознание происходящего. Рябинин раскрыл все скрытые тайны и привёл неопровержимые цифровые улики, схемы, логи цепочек команд. От ужаса, холодного и абсолютного, по лицу Авроры потекли беззвучные, солёные слёзы, оставляя тёмные пятна на блузке.

В конце файла её ждало личное, обречённое послание:

«Мой единственный тайный переговорщик во внешнем мире – журналист Элла Парпалла. Вот её зашифрованный мейл: [адрес]. Если я исчезну, отправь ей эти данные и как можно скорее покинь Эргополис. Ты знаешь, где тайный выход через вентиляционную шахту старого образца в секторе «Д». Не будь частью этого зла. Прости, что втянул. С заботой о тебе, И.Р.»

Внезапно, разрезая тишину, раздался чёткий, металлический стук в дверь.

– госпожа Аврора, я принёс вам полный отчёт о нейронной активности в момент трансформации профессора Уиткофа, – доложил безэмоциональный голос робота-андроида, уже входя в кабинет без разрешения.

Аврора, едва сдерживая дрожь, взяла планшет из его механических рук и положила его на стол, делая вид, что углублённо изучает информацию. Краем глаза она заметила, что робот не уходит, а замер у двери, его оптические сенсоры были направлены на неё, внимательно следя за каждым микродвижением, за влажными следами на её щеках.

– Ты свободен, – подняла голову и сказала Аврора, вкладывая в голос остатки авторитета.

– Принято, – робот развернулся с неестественной плавностью и вышел, но дверь закрылась не до конца, оставив щель в палец шириной.

Оставшись одна, Аврора сделала вид, что углубилась в отчёт на планшете. Но её взгляд скользил по столбцам данных, и она быстро увидела то, что искала: в графиках нейронной активности явно прослеживались следы скрытия и подмены информации, искусственные «швы» в энцефалограмме. Это было не просто открытие – это было окончательное, безжалостное подтверждение всех её худших подозрений. Nook-11 не перенёс сознание Уиткоффа. Он создал его убедительную симуляцию, оставив от человека лишь тщательно смоделированную личину. И теперь эта личина правила комплексом. У неё не было больше ни секунды.

***

Находясь в своём офисе во Владивостоке на улице Алеутской, журналистка Элла Парпалла смотрела через экран ноутбука очередное отполированное заявление со стороны Nook-11, где голографический образ супермена-мессии говорил о финальном рывке к вечности. За окном, затянутым свинцовыми тучами, шёл холодный, косой дождь, и крупные капли, подхваченные ветром с океана, барабанили по деревянному подоконнику, словно торопя, предупреждая.

Она механически зашла на зашифрованный почтовый ящик, чтобы проверить письма. Сердце, привыкшее к осторожности, сжалось: анонимный информатор, её ключевой источник внутри «Эргополиса», пропал и не вышел на связь в строго назначенное время. Это случилось впервые за всё время их рискованной переписки. Элла почувствовала ледяную тяжесть в желудке. Теперь придётся проверять почту каждый час, каждый день – другого варианта у неё не было, и повлиять на ситуацию за тысячи километров она была бессильна.

Затем, чтобы заглушить тревогу действием, она открыла мессенджер и начала писать пост для своих подписчиков, ударяя по клавишам с резкой, нервной энергией.

Её блог, «Дневник Журналиста», насчитывал более трёхсот тысяч подписчиков – цифровую армию, разделённую пропастью.

Многие из них были её единомышленниками, такими же обеспокоенными людьми, которые так же, как и она, задавались мучительными вопросами о будущем человечества и истинной цене методов Уиткоффа.

Но были и хейтеры, цепкие и ядовитые, которые при первом удобном случае были готовы устроить жёсткие, развращающие словесные баталии в комментариях, травлю под соусом «здравого смысла».

«Сегодня владельцы концлагеря в Эргополисе в очередной раз заявляют, что мы получили всё, и осталось лишь обрести бессмертие. Но мы так и не увидели ни одного независимого отчёта о содержании подопытных, ни одного живого свидетельства изнутри. Мы не получили обещанный год назад пропуск в этот "райский сад", чтобы своими глазами убедиться в правдивости слов профессора. Верить слепо – значит отречься от права на правду», – вывела Элла.

Первый же комментарий не заставил себя ждать, всплыв красным уведомлением: «Она снова ноет! Как же надоела эта журналистка! Раз ты против прогресса, пиши тогда письма перьевой ручкой, а не сиди в интернете на всём готовом!» После этого, как сухая трава от спички, между подписчиками разгорелся виртуальный скандал, поток оскорблений, мемов и кричащих капслоком аргументов.

«Мне нужна правда, а не сенсации. И я найду её, даже если придётся копать в одиночку», – подумала Элла с тихим, холодным упрямством, отрываясь от экрана и подходя к большой настенной карте мира, испещрённой цветными отметками, стрелками и распечатками спутниковых снимков инфраструктуры Nook-11. Её палец остановился на точке в Антарктиде – «Архитрон».

Все эти годы Элла старательно, с почти фанатичным упорством, собирала документацию на действия Уиткофа и его компаний. Она отправляла десятки запросов и жалоб в различные инстанции – как местные, так и международные, прошивая бюрократический монолит тонкими, но острыми иглами юридических формулировок. И, как часто бывает в таких делах, она была не одна: почти во всех странах находились такие же одержимые, потерявшие покой люди, которые боролись за правду и пытались получить внятные ответы от всесильного профессора, создавая хрупкую сеть взаимной поддержки.

Сам же Уиткоф огородил себя целой армией роботов-юристов, алгоритмов, которые безупречно, с холодной скоростью отражали любые юридические атаки в его адрес, заваливая истцов тоннами встречных исков и бумажного спама.

«Биться о китайскую стену» – так называла такую борьбу Элла в своём «Дневнике журналиста».

«Самое главное, что некоторые люди, несмотря на удобство новой утопии, объединились по всему миру и требуют ответов. Их голос – пока ещё шёпот, но шёпот упрямый», – гласила очередная заметка в её блоге.