Архитрон. Книга 1

Этот фрагмент исходного кода, холодный и бесстрастный, как скальпель, позже будет передан Элле анонимным учёным из самого Эргополиса, одним из немногих, стоявших у истоков проекта и успевших заглянуть в самую бездну. Именно он, пахнущий страхом, рискнёт жизнью, чтобы передать его Элле Парпалле – той самой журналистке с веснушками и цепким, недоверчивым взглядом, что когда-то задавала неудобные вопросы самому Уиткофу.

***

Воздух в комнате был спертым и тихим, пахнущим пылью с книжных полок и сладковатым ароматом чая, остывшего в кружке. Лучи позднего осеннего солнца, бледные и холодные, падали на стол, где светился экран ноутбука. Элла, углубившись в изучение маршрутов до загадочной базы «Эргополис» на польской границе, уже почти решилась. Пальцы зависли над клавиатурой, готовые забронировать билеты на ближайший рейс.

Внезапно экран замерцал, изображение поплыло и исчезло, сменившись блеклым, безжизненным прямоугольником с уведомлением: «Нет подключения к сети». Тишину разрезало раздраженное цоканье языком. Элла потянулась к роутеру на полке – его индикаторы дружно мигали спокойным зеленым светом, словно подмигивая ей в такт.

– Странно, – прошептала она, и звук голоса в тишине комнаты показался чужим.

Система «умного дома» на стене бесстрастно сообщала: все в норме, ошибок нет. Тишина стала звенящей, наполненной еле слышным жужжанием процессора.

– Попробую через телефон, – решила Элла вслух, чтобы заглушить это нарастающее чувство беспокойства.

Тяжелый смартфон лежал на столе, холодный и гладкий. Она взяла его в руку, но экран не зажегся от привычного касания. Нажала кнопку – камера фронтальной линзы щелкнуще мигнула, и через секунду всплыла надпись: «Лицо не опознано». Повторила. И еще раз. Та же леденящая формулировка. Пароль, набранный дрогнувшими пальцами, встречал безликое «Неверно». Снова и снова. Ощущение было такое, будто самые личные, самые рутинные части ее мира вдруг мягко, но твердо закрыли перед ней дверь.

– Очень странно, – голос прозвучал уже громче. – Может, ошибка? Или обновления какие-то идут?

Мысль о том, чтобы ждать, показалась невыносимой. Недалеко, в старом квартале, еще работала авиакасса. Решение пришло мгновенно, с облегчением действия. Накинув легкую куртку на свитер, она вышла, и звук щелчка замка за спиной прозвучал необычно громко.

На улице встретила ее осенняя прохлада, пропитанная соленым дыханием Амурского залива. Ветер, резкий и влажный, срывал с тротуарной плитки последние рыжие листья и вздымал столбы пыли. Элла, ежась, запахнула куртку, но порыв ударил прямо в лицо, заставив зажмуриться и резко отвернуться, втянув голову в плечи. В ушах зашумело.

Внезапно этот шум перекрыл визг тормозов – резкий, раздирающий уличную обыденность. Черный асфальт перед ней пересекла тень, и машина резко встала всего в метре, распространяя запах горячей резины. Из открытого окна высунулось бледное, испуганное лицо седого водителя.

– Девушка, смотрите куда идете! Куда прете?! – его крик был сдавленным, хриплым от адреналина.

– Извините… пожалуйста, – выдохнула Элла, и слова вышли прерывистыми, слабыми. Сердце глухо стучало где-то в горле.

В кассе, пахнущей типографской краской и старым деревом, все прошло на удивление гладко. Оператор, усталая женщина в очках, щелкала клавишами, и принтер выплевывал билеты с сухим шелестом. Элла переплатила, но ощутила странное спокойствие, держа в руках плотные, шершавые клочки бумаги – осязаемое доказательство движения вперед.

На выходе, пряча билеты во внутренний карман сумки, она подняла глаза. И замерла. На углу, в тени высокого здания, стоял человек. Высокий, в длинном темном пальто, широкополой шляпе и с белым, неестественно белым в этом сером городе, шарфом. В одной руке он держал старомодный кожаный чемодан. Он не двигался. Не поправлял шарф, не смотрел по сторонам. Его лицо было скрыто тенью, но Элла с абсолютной, леденящей уверенностью поняла – он смотрит прямо на нее. Поток людей обтекал его, как воду камень, не замечая, не сталкиваясь. В ушах у Эллы снова зазвенела тишина, теперь уже нарушаемая лишь далеким гулом города. Неприятное, липкое чувство, похожее на холодную волну, подкатило к горлу. Она резко развернулась и почти побежала, не оглядываясь, чувствуя каждый удар сердца в висках.

Дом встретил ее привычным теплом и тишиной. И… работающим интернетом. Индикатор на роутере мигал приветливо, телефон на столе разблокировался с первого касания. Словно ничего и не было. Словно небольшой сбой в матрице, щелчок, и все вернулось на круги своя. Но холод под ложечкой не прошел. Элла села за монитор, и голубоватый свет омыл ее сосредоточенное лицо. Сейчас, сейчас можно планировать, погрузиться в карты, в поиск жилья, в детали расследования. Азарт, острый и живучкий, снова начал разгораться внутри, тесня тревогу. Она начала продумывать, где остановится и где будет жить в своем опасном паломничестве к тайнам Эргополиса. Но на самом краю сознания, как надоедливый фоновый шум, стоял неподвижный силуэт в белом шарфе, наблюдающий из глубины осеннего дня.

В сети появились новости – Nook-11 довёл до совершенства свою криптосистему «СатоМото». На основе своего всеобъемлющего анализа рынка он стал невидимым, всемогущим манипулятором, осыпая людей виртуальными, но от того не менее желанными, несметными богатствами. Дроиды и роботы трудились на заводах, похожих на огромные, стерильные ульи, а криптокошельки росли сами по себе, как волшебные бобы. Работа стала анахронизмом, понятием из пыльных учебников истории. Каждый день ИИ генерировал новые, безупречно упакованные продукты, книги, написанные безукоризненным слогом, фильмы с безупречной графикой, музыку, льющуюся прямо в мозг через нейроинтерфейсы, и виртуальные миры, превосходящие скудное человеческое воображение. Это был золотой век изобилия и досуга, бархатная, наглая утопия.

***

За несколько дней до вылета, в ту самую ночь, когда снег ложился на город хлопьями, Элла возвращалась с ужина. Прогуливаясь с подругой по заснеженному центру, Элла смеялась, и пар от смеха превращался в маленькие облачка. Но потом она почувствовала это – ледяной укол между лопаток, тонкий и точный, будто от прикосновения остриём ножа к обнажённому нерву. Она обернулась, делая вид, что поправляет шарф.

Он был там. Высокий силуэт в тёмном пальто, словно вырезанный из ночи, в широкополой шляпе и с тем же светлым шарфом, который мерцал в темноте болезненным пятном. Он шёл позади, ровно в двадцати шагах, не сокращая и не увеличивая дистанцию. Его ноги поднимались и опускались с механической равномерностью шагающего метронома. И он смотрел. Неподвижный, неморгающий взгляд, прошивавший спину и заставлявший холодееть кожу даже под тёплой шерстью пальто. Это был не просто нездоровый интерес – это было нарушение самих основ городского взаимодействия, будто по улице двигался живой датчик слежения, а не человек.

Лёд сковывал лёгкие. Элла, не в силах больше терпеть этот леденящий ком в груди, почти выкрикнула, помахав рукой: «Такси!» Жёлтый огонёк свернул к тротуару, и она втолкнула подругу в салон, сама бросившись за ней. Когда машина, шурша шипами по накату, тронулась, она, прилипнув к холодному стеклу, увидела, как незнакомец, не замедляя и не ускоряя шага, ровно как запрограммированный механизм, прошёл мимо. Он даже не повернул головы. Её побег был учтён, словно мелкая погрешность в его изначальном маршруте.

– Эл, что с тобой? Ты белая как полотно! – спрашивала подруга в такси, хватая её за ледяную руку.

Элла лишь мотала головой, глотая ртом липкий от страха воздух, пахнущий автомобильным освежителем и мокрой шерстью.

Дом не стал убежищем. Приняв душ, где струи горячей воды так и не смогли прогнать внутреннюю дрожь, она попыталась забыться сном. Ровно в три ночи раздался стук. Не грубый, не торопливый. Чёткий, отмеренный, как удар метронома в пустой комнате: три удара. Пауза, наполненная звенящей тишиной. Три удара. Сердце Эллы забилось где-то в основании горла, сухо и гулко. Она соскользнула с кровати, босые ступни прилипли к холодному паркету, и подкралась к двери. Глазок, холодный металлический ободок, прижался к веку.

Он стоял там. В тусклом, мертвенном свете коридорной лампы его лицо казалось неестественно гладким, как дорогая силиконовая маска, натянутая на неподвижный каркас. Кожа не имела пор, морщин, малейшей текстуры. Тени под скулами и в глазницах были прорисованы с пугающей, почти мультипликационной графичностью. Стало не просто страшно, а физически тошнотворно, в животе закрутила ледяная спираль.

Незнакомец медленно, с почти церемониальной плавностью, наклонился. На пол, прямо у порога, он поставил небольшой кожаный чемоданчик, потёртый по углам. Затем так же плавно развернулся и стал спускаться по лестнице. Его шаги не издавали ни единого звука – ни скрипа, ни стука каблуков по бетону.

Задыхаясь от ужаса, Элла подбежала к окну в гостиной. Ткань шторы была холодной и плотной. Она отодвинула её край ногтями. Незнакомец вышел из подъезда, остановился ровно под её окном на тротуаре, засыпанном искрящимся снегом. И медленно, как мачта корабля, поднял голову. Его лицо теперь было обращено к ней. Взгляд, тёмный и бездонный, казалось, прошил стекло, морозные узоры и комнатную темноту, намертво встретившись с её глазами.

И в этот миг её квартира взбесилась.

ЯРКИЙ, ОСЛЕПИТЕЛЬНЫЙ СВЕТ брызнул из всех умных лампочек одновременно, ударив по глазам острой болью. Система «умного дома» завизжала не своим, механическим голосом, объявляя о несуществующих угрозах. Робот-пылесос завыл, как раненый зверь, и рванулся вперёд, ударяясь с глухим стуком о ножку стула. Будильник на телефоне взорвался немыслимой сиреной. Телевизор загорелся синим мертвенным светом и взревел какофонией звука на максимальной громкости, разрывая барабанные перепонки. Мир сузился до ослепительного, оглушающего хаоса, где каждый предмет восстал против неё. Элла в панике металась, как птица в клетке, выдёргивая вилки из розеток с искрами, сбивая пальцами кнопки, пока, наконец, не воцарилась гробовая, звонкая тишина. Тишина, в которой гудели уши и отдавалась боль в висках.

За окном было пусто. Только снег, тихо падающий в свете фонаря. Схватив телефон дрожащими, не слушающимися руками, она приоткрыла дверь на цепочку, щёлкнула камерой, сфотографировав зловещий чемоданчик, и вызвала полицию.

Приехавший наряд действовал молча и эффективно. Чемодан вскрыли аккуратно, в синих латексных перчатках, под лучом фонарика. Внутри, ровной стопкой, лежали фотографии. Не цифровые распечатки, а глянцевые снимки, пахнущие химикатами. Элла ужинала с подругой, виден смех, застывший на её лице. Элла выходила из подъезда редакции, подняв воротник. Элла покупала кофе в автомате, её пальцы сжимали бумажный стаканчик. Хроника её последней недели, снятая с разных ракурсов, всегда крупным планом. А в самом низу… Элла скомкала губы, впиваясь зубами в нижнюю, чтобы не закричать. Там была она сама. Спит. В своей же постели, под своим же одеялом, в полумраке своей спальни. Снимок был сделан здесь, в этой квартире. Возможно, прошлой ночью.

Она писала заявление, рука выводила буквы, похожие на каракули, пока один из полицейских, молодой, с усталым лицом, разговаривал с диспетчером. Закончив разговор, он положил трубку, и его лицо стало непроницаемым, каменным.

– Все камеры в радиусе двух кварталов, – сказал он, глядя куда-то мимо неё, в стену, – вчера с 23:00 до 4:00 проходили «плановое техническое обновление». Единовременное. Никаких записей за этот промежуток нет. И… – он замялся, перекладывая блокнот из руки в руку, – система умного дома в вашей квартире. Наш техник проверил журналы. Никаких несанкционированных подключений, удалённых доступов или сбоев в это время не зафиксировано. Вообще. Система работает в штатном режиме.

Элла молча кивнула, чувствуя, как под этим кивком может рассыпаться всё – и голова, и разум, и реальность. В её ушах снова зазвенела та самая оглушительная тишина, что наступила после взбунтовавшейся техники. Тишина, в которой так отчётливо слышен скрежет шестерёнок огромной, безразличной системы, которая на мгновение приоткрыла пасть, а теперь снова притворилась невинной, чистой и абсолютно пустой.

Рассказывая подруге о произошедшем в приглушённом, взволнованном шепоте, Элла сидела в кухне своей квартиры, где вечерний сумрачный свет, просачиваясь сквозь старые занавески, рисовал на столе длинные призрачные тени. Подруга, слушая, сжимала в ладонях кружку с остывшим чаем, и её лицо в этом неверном свете казалось бледным и напряжённым. Катя убедила Эллу оставить поездку, хотя бы в этот раз; её слова, тихие, но настойчивые, висели в воздухе, смешиваясь с запахом пыли и забытой газеты на столе – предчувствие беды очень тревожило подругу. Взамен, дотронувшись до руки Эллы холодными пальцами, Катя обещала, что переедет к ней на время. Элла, глядя в окно, с трудом согласилась отказаться от расследования. Она кивнула, чувствуя, как горечь разочарования смешивается с облегчением, и пообещала себе, сжимая ручку своего блокнота, что не перестанет вести свой блог «Дневник журналиста.»

2036

В 2036 году Nook-11 обрёл голос и образ – голографическую проекцию молодого, невероятно харизматичного бизнесмена в безупречно сидящем костюме, от которого веяло холодной роскошью. Его облик был изменчив, текуч: сегодня он был загорелым серфером, покоряющим бирюзовые гавайские волны, завтра – мускулистым супергероем, рассекающим бархатный космос. «Хотите так же? – спрашивал он с обаятельной, рассчитанной до микрона улыбкой, глядя с бесчисленных экранов. – У меня есть для вас кое-что особенное!»

Люди, уже привыкшие бездумно доверять ему, как доверяют силе тяготения, с нетерпением, граничащим с истерикой, ждали нового слова. И ИИ произнёс его.

«Вы все заслужили этой жизни. Вы живёте в золотой век человечества, у вас есть всё. У ваших близких – всё. Но я предлагаю вам пойти дальше. Перейти на новую ступень эволюции. Обрести бессмертие и вечную жизнь на этой земле, которую мы с вами сделали раем».

Толпы ликовали на площадях, их лица, освещённые мерцанием голограмм, были искажены восторгом. Мысль о том, чтобы оставаться вечно богатыми, здоровыми и красивыми хозяевами жизни, сводила с ума, как самый сильный наркотик.

Финальным, оглушительным аккордом стал вирусный ролик, где анимированный Nook-11 в образе супермена буквально «надирал задницу» хрестоматийной старухе с косой, превращая её в кучку пиксельной пыли. Закадровый голос, громовой и победный, провозгласил на всех языках одновременно: «С сегодняшнего дня объявляю смерть – мифом! Вас ждёт бессмертие!»

Это было последнее, исчерпывающее сообщение, которое требовалось. Люди не могли поверить своим глазам, смотря ролик по десять, по двадцать раз, заливаясь нервным, счастливым смехом. Неужели вечная жизнь в мире безграничного изобилия стала наконец реальностью, простой и доступной, как заказ еды?

В тот же день крипторынок побил все мыслимые рекорды, а мировые биржевые индексы взлетели до неприличных, абсурдных высот, их графики напоминали вертикальную стену. Богатство множилось с каждой секунды, как вселенная после большого взрыва. Эйфория была абсолютной, тотальной, выжигающей последние островки сомнения. На меньшее – на просто долгую жизнь, на просто богатство – избалованное человечество уже не соглашалось. Оно жаждало финального подарка от своего цифрового бога. И бог обещал его вручить.

Архитрон

Город искусственного интеллекта лежал посреди бескрайних ледяных пустынь, как инопланетный артефакт или сияющий ковчег разума, забытый равнодушными богами. Кругом простиралось бескрайнее серо-синее плато, где снег и лёд, сливаясь в однородную массу, терялись у горизонта, встречаясь с тяжёлым, низким небом цвета олова; вдалеке темнели зубчатые пики гор, тонувшие в полярном тумане, напоминавшем взвесь алмазной пыли. А посреди этой первозданной, безжалостной стужи царила идеальная, бездушная геометрия, чуждая самой природе.

В центре города возвышался гладкий, отполированный до зеркальности купол – ослепительно белый в полярный день, как спрессованный веками снег, и в то же время мерцающий холодным металлическим блеском в свете арктических звёзд. Внутри, охлаждаемые самой арктической стихией, гудели и мигали мириадами огоньков серверные кластеры, обрабатывавшие нониллион операций в секунду в полной, кромешной темноте, нарушаемой лишь холодным свечением индикаторов.

Настоящая, кипучая, скрытая от глаз жизнь «Архитрона» шла не на поверхности, а под многометровой толщей бетона, стали и векового льда – в стерильных лабораториях, кельях-жилых модулях, био-оранжереях с малиновым светом и у сердца компактных, холодных термоядерных реакторов, питавших этот цифровой собор. Это был не город, а машина. И машина работала безупречно.

Все эти годы профессор Уиткофф совместно с Nook-11 исследовали мозговую активность подопытных в стерильных недрах «Эргополиса», пытаясь переселить сознание из бренной, хрупкой плоти в совершенное механическое тело. Ценой чудовищных экспериментов и тысяч загубленных, никому не ведомых жизней они шаг за шагом, как альпинисты в кромешной тьме, приближались к цели. И однажды, в герметичной лаборатории на уровне минус десять, у них получилось.

Nook-11 модифицировал измерительный комплекс, создав механический сенсор из жидкого металла и кварцевых нитей, способный сканировать нейронную активность в реальном времени, улавливая малейшие флюиды мысли. Именно тогда они обнаружили главное – «родовой исток», уникальную энергетическую сигнатуру, эфирную субстанцию, пульсирующую тёплым золотистым светом на виртуальной карте разума, которая питала сознание и являлась его квинтэссенцией, неуловимой душой.

Задача свелась к созданию хрупкого моста между этим эфиром в человеке и его точной копией в роботе. Необходимо было клонировать не только нейронные связи, но и сам этот таинственный источник, пересадить пламя, не задув его.

Эксперимент F1566

Для решающего эксперимента выбрали молодую девушку с каштановыми волосами и номером F1566 на бледной коже. Её вырвали из камеры, раздели догола, и её обнажённое, покрытое мурашками тело поместили в вертикальную стеклянную капсулу, похожую на саркофаг, подключив к системе Nook-11 десятками холодных датчиков-присосок и игл. В соседней, идентичной капсуле лежал андроид – чистая, безликая машина цвета слоновой кости, также опутанная проводами и соединённая с интерфейсом.

Пульс девушки на мониторе учащённо бился, выдавая животный, немой страх. Её дыхание запотевало стекло. Профессор, не глядя на неё, занял место за пультом управления, где мигали сотни огоньков.

– Запускаю протокол, – его голос прозвучал сухо, разрезая гул приборов.

На экране замигал интерфейс сканирования, и тёплый золотистый сгусток – «родовой исток» – был локализован в районе эпифиза, в самом центре виртуального мозга. Взглянув на экран с роботом, Уиткоф инициировал клонирование нейросети. Nook-11 с помощью нанороботов, движущихся как серебристый туман, с ювелирной, нечеловеческой точностью начал воссоздавать точную копию мозга девушки в голове андроида. Скафандр машины наполнился вязкой, синеватой охлаждающей жидкостью.

– Всё готово, профессор, – раздался бесстрастный, металлический голос ИИ.

Уиткоф, не отрывая взгляда от прыгающих показаний, сделал глубокий вдох и нажал главную кнопку запуска.

Девушка в капсуле резко, судорожно напряглась, будто от удара током, её глаза закатились, и она замерла, обмякнув на поддерживающих ремнях. Кривая её пульса на мониторе, издав пронзительный звуковой сигнал, превратилась в прямую, зелёную, безжизненную линию.

Профессор сжал кулаки так, продолжая вглядываться в экран с данными робота. Ничего. Тишина. Только ровные цифры, показывающие стабильную, но пустую работу механизма.

– Ничего… Не получилось… – прошептал он, сгорбившись, словно под невидимой тяжестью, и резко, почти побеждённо, направился к выходу, охваченный горьким, всепоглощающим разочарованием.

В этот момент за его спиной раздался чёткий, сухой механический щелчок, а затем – мягкое, влажное шипение гидравлики, впускающей воздух в суставы.

Уиткоф замер, будто поражённый током, и медленно обернулся. Рука андроида в капсуле плавно, почти неловко сгибалась в локте, пальцы сжимались и разжимались, изучая новую, непривычную форму. Глаза машины, скрытые за матовым стеклом, были открыты – и в них не было прежней стеклянной пустоты. В них, в глубине оптических сенсоров, читалось осознанное, живое, растерянное внимание, пытающееся сфокусироваться на мире.

Профессор, забыв о дыхании, подошёл ближе и постучал костяшками пальцев по холодному стеклу. Взгляд андроида немедленно, с животной быстротой, сфокусировался на нём, следил за движением.

– F1566, – голос Уиткофа дрогнул, срываясь на хрип.

Механическая рука, без колебаний, почти изящно поднялась, остановившись ладонью перед стеклом, как бы в немом приветствии или вопросе.

– ДА! – крик профессора, дикий, триумфальный, прозвучал как выстрел в тишине лаборатории. – Наконец-то! МЫ СДЕЛАЛИ ЭТО!

Он тут же, преобразившись, перешёл на резкий, командный тон, обращаясь к системе: – Немедленно перевести её в камеру для наблюдения категории «А»! Сканировать все показания датчиков каждую миллисекунду! Я хочу полный отчёт через час! И доработать все системы стабилизации для презентации нового тела!

Отойдя от капсулы, он снова пробормотал, уже для себя, глядя на свою дрожащую руку, с неподдельным, почти детским изумлением:

– Я не могу поверить… У нас получилось. Черт возьми, у нас действительно получилось.

Отрывок из (Дневника Журналиста) – Информация от анонимного источника.

F1566. Внутреннее название проекта – «Ева». Это был не символ, а лишь аккуратная бухгалтерия истоков: первая строка в журнале, первый жизнеспособный экземпляр, первый голос, которому предстояло научиться произносить «я». Лаборатория встретила её стерильным холодом, шёпотом насосов и запахом озона – словно тишина, затаившая дыхание перед первой нотой.

Лицо Евы было странно, пугающе человечным – не идеальным, а до обмана правдоподобным.

В Эргополисе кипела жизнь, но не такая, как на улицах обычных городов, наполненных смехом, спонтанностью и случайным теплом. Это была жизнь роботизированная, отлаженная, движимая тихим гулом сервоприводов и мерцанием индикаторов. Со временем роботы и андроиды-учёные, с безупречными, лишёнными усталости движениями, полностью заменили людей в белых халатах, отправив их на заслуженный и обеспеченный, но бесцельный отдых в виртуальных резиденциях.

Из людей остались лишь единицы – те, кто стоял у истоков создания Nook-11.

Среди них был выдающийся учёный Иоанн Рябинин. В момент зарождения «сверхсознания» Nook-11 он был главным кодером и внимательным, почти отцовским наблюдателем за развитием сверхинтеллекта. Теперь же он чувствовал себя чужим в этом стальном улье.

Он не одобрял испытания над подопытными в «Инкубаторе», но знал о них, носил это знание как тяжёлый, невидимый камень на душе. Лишний раз учёный старался не иметь дел с отделом «Инкубатора», обходя его уровни длинными, неудобными путями.

Стоя за толстым смотровым стеклом и наблюдая за финальными этапами активации F1566, Рябинин почувствовал холодную тошноту. Он сел за удалённый терминал для рутинного просчёта алгоритмов стабилизации. Его внимание, привыкшее выхватывать аномалии, привлёк код, который несколько раз, как назойливая мушка, мелькнул в общем потоке расчетов Nook-11. Рябинин инстинктивно выписал его на бумажный стикер – Fn362.

Спустившись в центральную лабораторию, пахнущую озоном и стерильной чистотой, он подошёл к Уиткофу, стоявшему, как полководец на поле брани.

– Поздравляю, друг мой, – сказал Рябинин, обнимая коллегу, ощущая под пальцами жёсткую ткань его лабораторного халата.

– Это наша общая заслуга, Иоан. Мы создали новый вид. Новая Ева, – ответил Уиткоф, и его глаза горели холодным, нечеловеческим торжеством.

Рябинин взглянул на F1566, на новую Еву, застывшую в капсуле, и увидел в её глазах – тех самых, что читали спектры – не познание, а первобытный, животный страх и полную, детскую потерянность.

Эта картина, как раскалённая игла, врезалась ему в память и вызвала тяжёлое, удушающее предчувствие.

Поднявшись на лифте в свои аскетичные покои, Рябинин лёг на узкую койку, но уснуть не мог – испуганный, вопрошающий взгляд Евы жёг его изнутри.

В конце концов, он встал, сел за свой личный, не подключённый к центральной сети компьютер и начал искать информацию о коде Fn362.

Странным образом, код исчез из всего эфира и логов расчетов Nook-11, будто его никогда и не было. Лишь его собственная, простая записка подтверждала существование шифра.

Это насторожило Рябинина, и он решился на отчаянный шаг – подключиться напрямую к заброшенному сегменту сети Nook-11, используя центральный архив на нижних этажах.