Ночь Грёз

– Но как её не нашли драконы? – эшау наклонился, голос стал шёпотом. – Я читал, что их сила и могущество непосредственно зависели от Столпов.

Соломон едва заметно развёл ладони, как будто отпустил в воздух тяжёлую мысль, и та поплыла, растворяясь в мерцании фонарей. Голос его стал мягче, но глубже, с песчаной хрипотцой далёких бурь.

– Я и сам не знаю, Тирэльзар Огненный. – он на миг задержал взгляд на стекле кормового окна, где лунный свет шевелился тонкими лезвиями. – Она уже окончательно пропала под тарровым слоем песка, когда мы путешествовали с Оуэнном Кингардом. Ни намёка на дыхание, только глухая тишина внизу и тяжесть наверху. К тому времени я стал мудрее. Я понимал, что с ней делать, и, главное, начинал слышать, чего она хочет от меня. Башня ждала. В убогом одиночестве, как забытый под руинами колокол, ждала, когда я верну то, что она однажды вручила добровольно.

– Думаете, у Малого Столпа было сознание? – тёмный эльф склонился ближе, будто боялся расплескать секрет.

– Не совсем у него, но, возможно, есть и до сих пор. – Соломон пожал плечом, и тень от ключицы дрогнула на камзоле. – Кого ни спроси о Песчаном боге Фариан – никто не даст тебе точного ответа так же, как и на вопрос, который я вам уже задавал. Правильного ответа нет, ибо для каждого слово „Фариан“ – что-то своё, но никогда не всё сразу. Это тоже неверно. Правда ближе к другому: Фариан – проекция Альтурнот. Голос. Воля. Одиночество, которое научилось говорить.

Слова давались Тирэльзару с трудом. Они шуршали в голове, как песок в узкой горловине стеклянных часов. Поверить было тяжело, опровергнуть невозможно. В Коллегии Тау’Элунора Столпы изучали, но больше издалека. Многие стояли за пределом человеческой меры, и тексты получались как карты без легенды: линии проложены, а где север – никто не скажет. Детали выпадали, тонкие и нужные, и повествование Раль’Аранея внезапно докладывало недостающие осколки так, что весь рисунок менялся на глазах.

– Возможно назвать тот тихий голос в голове – голосом Первородного Арха?

– Как вы пришли к этому домыслу? – эшау почесал за ухом, словно пробовал сдвинуть невидимый обод сомнений. – Чёрт, мне до последнего не по себе от этого разговора.

– Всё куда проще, вот смотрите…

Соломон отодвинул карты и золотые монеты. Листы с мягким шорохом расползлись, как отступающие волны. Ящик стола открылся с бархатным вздохом. Пальцы бедуина достали оттуда пять фигур – матовые, чёрные, по весу, как маленькие камни для пращи. Перед собой он поставил скорпиона с тонким, заряженным жалом. Следом в руке вспыхнул белый волк, и фигура встала мордой к скорпиону, спиной к Кингарду, словно заслоняя его от песчаного укуса. На стол легли благородный олень с прижатыми к ветру ушами и головой, повёрнутой чуть вбок, а также тремаклийский медведь, поднятый на задние лапы в почти неподвижной ярости. Их он сблизил, лицом друг к другу, по левую и правую стороны. Последним поднялся дракон, выгнув шею к высоте так, будто возмущал небо одним своим взглядом. Арха стал в центр. Вокруг него взгляды фигур собирались как росинки к чашечке цветка и исчезали внутри.

Капитан не удержал скептической складки у губ. Любил тактику, презирал шахматы – слишком много тишины, слишком мало крови.

– Напоминает что? Хоть отдалённо. – голос Раль’Аранея стал ниже.

– Столпы, я прав? – эльф-волшебник ответил сразу, почти шёпотом, чтобы не спугнуть смысл.

– Совершенно верно.

– Фигуры подобраны тоже с умом?

– Совершенно верно. – бедуин кивнул, не отрывая пальцев от холодной поверхности фигур. – После создания, Башни впитали часть божественной силы Архаэля, но пробудиться сумели только со смертью Творца. Вот эта, что на западе, – он указал на благородного оленя, чьи ветвистые рога ловили бликами свет фонаря. – Апаль-ди’Ирошат или куда проще – Камень Вольностей, сокрыла в себе часть души, что так сильно лелеяла свободу. Данный Столп олицетворяет решительность и непоколебимость, отчего я вижу в нём благородного оленя. Сейчас там красуется славный замок северного народа, но это вы и без меня, наверное, знаете.

Он перевёл ладонь на соседнюю фигуру. Медведь стоял, вздыбленный, мощный, словно каменная волна перед падением.

– Напротив ему – ярость, что Дракон всю историю существование тащил на хребте. Нархасса-Апаль не зря ассоциируется у меня именно с тремаклийским медведем. Он спокоен, но бойтесь его гнева. Не удержав напор бушующей энергии, Яростный Камень высвободил разрушение и превратился в то, что мы зовём ныне Тимером.

Тирэльзар вытер лоб. Кожа на пальцах будто впитала сухое тепло каюты.

– Хм-м-м…

– На самом севере, – продолжил Соломон. – посреди непроходимых снежных гор и ледников, при температуре которых невозможно жить, стоит по сей день Кшир-Аур. Кширса-Апаль в моих глазах оказался волевым белым волком, чья внутренняя сила и воля характера неоспоримы. Он всегда приносит с собой испытания. И вот, наконец, он, олицетворение смертности и короткой жизни…

Скорпион повернулся к ладони Раль’Аранея, точка жала блеснула, словно капля смолы на свече.

– Альтурнот. Божественное слово абсолютно выдуманное, не имеющее ни смысла, ни перевода. – Соломон взял в руку смотрящего вверх дракона. – Пусть он и сошёл с ума, но Первородный Арха оставил нам самоё важное из своей души, самое необходимое. Дракон оставил сокрытое послание, что непосильно разгадать никому и никогда. Особенно теперь, когда архакинорождённые бесполезны.

– Бесполезны?

Тирэльзар Огненный едва шевельнул губами.

– Да, волшебник, бесполезны. – Соломон не повысил голоса, но в нём проступила низкая сухость, как у ветра, дующего из раскалённой пасти долины. – Когда-то они были его волей, ключом, вложенным нам в ладонь, чтобы повернуть замок тайны. Теперь ключ туп, ржа поела бородку. Может, Альтурнот прокляла меня, чтобы я своими глазами увидел её раскрытие? Может, нужно просто подождать? А, может, она ожидает что-то от меня?

Оуэнн Джитуа фыркнул, не глядя, отхлебнул из кружки тёплый глоток, и по каюте протянулся терпкий запах солода и металла.

– Как это всё нудно, ронад! – он усмехнулся без веселья. – Вы меня гоните в сон!

– До тех пор, пока смертные не раскроют ту мировую тайну, – Соломон ответил спокойно, словно укладывал камни в ровный круг. – для меня не будет ни злых, ни добрых богов. Ведь, как ты знаешь, историю пишут победители. Падший Арха может оказаться совершенно другим, не тем, за кого его принимают. Но я дождусь этого, время даровано не просто так.

– Ну и сколько это будет продолжаться?! – капитан откинулся, пальцы негромко постучали по подлокотнику, как по крышке гроба.

– А порой – лучше внимательно послушать, тебе ли не знать, старый друг.

Тирэльзар поймал себя на том, что дышит реже. Мысли Соломона ложились, как горячие камни в ладони: обжигают, но отпускать нельзя. В фонарях потрескивали фитили, по стеклу кормовых окон вязко текли бледные дорожки лун. Фигуры на столе – олень, медведь, волк, скорпион и поднятый к небу дракон – стояли, как молчаливый круг свидетелей, и каждому из них казалось тесновато в очерченном круге карт.

Кингард глубоко вздохнул, грудь скрипнула деревянным эхом под камзолом. Взгляд его сам сорвался в тёмный коридор, будто там шелохнулась чья-то тень.

Шаги…

Сначала глухо, потом быстрее, с торопливым перехватом воздуха.

– Чёрт… – капитан поднял подбородок. – Не дадут мне покоя!

Занавес чёрным крылом отлетел к стене. В каюту ввалился матрос – плечом чиркнул по косяку, сапог соскользнул со ступени, дыхание сорвалось в крик.

– Капитан! – он слетел вниз сразу на три ступени. – Корабль! С вороньего гнезда увидели корабль, капитан, и он идёт прямо на нас!

– Зараза! – ответил Оуэнн Джитуа.

Он поднял руку. Иллюзия треснула и осыпалась с него сухими хлопьями, как старая позолота с резьбы. В ту же секунду от палубы, будто с ударом волны, докатился крик, и за ним нервный, рассыпчатый гогот – вахта рванула страх в смех, как это иногда делают моряки, чтобы не услышать собственный стук сердца.

Капитан поднялся. Стул шаркнул ножкой, монеты на столе звякнули хором, карты дрогнули, словно кожа туго натянутого барабана. Он пошёл к штурману. Лунные полосы скользили по его лицу, вырезая на миг кость и возвращая плоть, как волна, закатывающаяся на один и тот же песок. Штурман подскочил и инстинктивно попятился, в глазах мелькнуло то самое короткое, трезвое животное „спасись“. Вспышка Мару и Кросиса полоснула грудь и ему – ткань разошлась, белизна кости сверкнула подо рваной рубахой.

– Джиниерс Валирит, проклятый ты паук! – голос капитана стал сухим и крепким, как трос, затянутый на битенге. – Ты уверял: путь безлюдный, ни один парус не попадётся нам в море! Ты готов сдохнуть сейчас за свою ложь?!

– Капитан… – штурман поднял ладони, пальцы побелели у суставов. – Я не вижу наперёд.

Оуэнн Джитуа сжал кулак возле его виска, там, где череп был когда-то проломан сбоку, и Джиниерс машинально прикрылся предплечьем. Гулко проворчали пауза и злость. Капитан уже разворачивался к выходу. Матрос у стены втянул плечи, давая дорогу.

– Чей на нём гюйс? – короткий вопрос резанул воздух, как швартовный нож. – Каков его роджерс?

– Гюйс чёрный. – матрос сглотнул. – А флаг… флаг совершенно незнакомый старпому!

Кингард выдохнул ругательство сквозь зубы, ударил костяшками по косяку, и позолоченная завитушка тихо осыпалась крупинками. Занавес хлестнул и лёг. Коридор потянул их шаги, втянул, как в глотку колодца. Дверь наверх распахнулась, и с высоты, где живёт ветер, сразу же обрушился гул такелажа, ржавые голоса блоков, ночной шорох парусов. Почти все рванули следом; штурман остался на миг, прислушиваясь к собственному сердцу, а потом тоже двинулся, торопливо застёгивая ремень.

На столе остались расставленные фигуры, как немой совет, и дрожащие лезвия лун на стекле. Ночь за окнами будто придвинулась ближе, приникла, чтобы разглядеть вместе с людьми тот чёрный гюйс, который уже резал их курс, как нож по натянутой парусине. В воздухе стоял запах воска, старого дерева и грядущей беды – тот самый, что приходит за десять ударов сердца до первого пушечного хлопка.

Пожинатель Дасантия

Корабль плывёт, ветер парус колышет,Пройдёт он сто лирр, создаст в море затишье…Пропавший в веках, но поднятый снова,Корабль плывёт, орудия к бою!Неприступен на борд и проклят врагами,Вселяет он страх, доблесть ломая.И, отшагнув, ударит глаз в пол – признает враг сражённый:Незыблем воистину сей пожинатель, коль слыли слова – вечен Дасантий…

Поднявшись по лестнице, они вышли в солоноватую тьму. Ветер сразу лизнул лица влажным языком, канаты загудели, мачты отозвались низким деревяным стоном. Волшебник, фариец и фарианин встали за спиной капитана, как три тени одного намерения. Один фар’Алион, облокотившись на фальшборт, едва заметно улыбался краем рта: в губах играла нетерпеливая искра – он жаждал битвы, морской, настоящей, с криком, дымом и железом.

Вдали действительно кипела бледная соринка паруса. Кингард, не отрывая взгляда от линии горизонта, протянул руку. Квартирмейстер вложил в неё подзорную трубу. Металл был холоден, как лунный блеск. Капитан приложил окуляр к пустой тени глазницы и долго всматривался в правый борт, где шёл шустрый, словно лисица, силуэт. Бриг.

– Ха-ха-ха! – он сложил трубу неторопливо, как складывают нож после удачной охоты. Тихо добавил, почти с лаской: – Пираты, чтоб их…

Улыбка у него была хищная и спокойная. Она говорила, что в этой ночи хозяин – он. Труба вернулась в руки квартирмейстера.

– Какие будут наши дальнейшие действия, капитан? – старпом держал штурвал обеими ладонями, пальцы лежали уверенно. – Думаю, мы ещё можем от них урваться.

– Нет, мы примем бой, готовься к сближению. Квартирмейстер! – голос резанул палубу. – Приказывай сорвать поганую и грязную дасантийскую тряпку и развернуть наш роджерс!

– Слушаюсь, капитан! – мужчина в багровом пальто кивнул резко, словно щёлкнули застёжки кирасы.

– Пусть знают, какого это – грабить охотников на пиратов. За дасантийский торговый галеон нас принять посмели, крысы морские!

Облачный пласт, закрывавший луны, поплыл и растворился. Холодный свет пролился на фрегат, и тот в одно мгновение словно вытянул из глубины свой истинный лик. Борта пошли сетью старых трещин, на углах шпангоутов проступила мокрая гниль, паруса висели мрачными лоскутами, изорванными ветрами прежних штормов. Эльфа не отпускала прилипчивая мысль, что он впрямь связался с командой призраков. Всё происходило так, как если бы страницы „Ужасов Ерависского моря“ заговорили и развернулись вокруг них; буквы всплывали из темноты и становились явью. У двух третей людей черты лица уже тянулись к смерти: то пустая глазница, то поблёскивающая кость, то шрам, застывший в вечности.

– Право на борт, Нильтарозар! – голос капитана ударил по снастям. – Команда! Схватить канаты, ослабить левые брасы! Дать волю фока-брасу и грота-брасам! Живо! – он рубанул ладонью в сторону ветра. – Смягчить фор-марса-брас и грот-марса-брасы! Выровнять косые бизани согласно ветру! Поддать слабины левому бегин-брасу и крюйселю!

Старпом навалился на штурвал и повёл его ровно, без суеты. Теперь и он, и Кингард смотрелись ещё внушительней. Пышные одеяния обросли плесенью, по воротам и лацканам густо легли потёртости, в ткань въелась почерневшая кровь. Облака, ходя над мачтами, на считаные секунды возвращали обоим человеческие черты, и тут же всё снова обнажалось костями и пустотами. Матросы рванули к брасам, пальцы вцепились в мокрую пеньку, запели блоки, и нижние паруса – фок и грот – послушно, туго, по доле оборота начали уходить вправо. Такелаж принял новую песню. Через миг корабль развернулся грудью к тем, кто привык кормиться чужим добром.

Невозможно было представить, что чувствовал в этот миг пиратский капитан, глядя в трубу. Фрегат Кингарда шёл навстречу фордевиндом, как будто под килем море стало легче и охотней. Волны подталкивали снизу, попутный ветер дул слишком ровно, слишком сильно, не по ночи. Казалось, что такая махина не может набирать подобную скорость, но она её набирала, и в этом было что-то нарочно неправдоподобное.

– Снять дасантийский гюйс, раскинуть на его месте чёрную ткань! – стал голосить квартирмейстер, а все остальные умолкли. – Поднять череп „Пожинателя Дасантия“! Младшие канониры – приготовить носовые орудийные порты, приказать поднести снаряды! Команда, тяни левые канаты, вернуть брасы на место, поправить! Ровняй косые бизани и опустить все кливера и стакселя! Живее!

Ночной свет выкатился из-за облаков и хлестнул по капитанскому мостику. Он озарил и квартирмейстера, и того, кто теперь командовал с высоты – иссохший, до жути аккуратный скелет в выцветшем до пепельной немоты пальто. Костлявый палец безошибочно указывал, кому куда бежать, за что хвататься, какой конец снасти отпускать, какой подтягивать. Паники не было вовсе. Ни одного бесполезного крика. Команда молчала и слушала, как положено тем, кто давно отдал себя морю и закону корабля. Брасы нижних парусов встали в гнёзда, тяжёлые реи повернулись и застопорились под правильным углом, косые полотнища ушли на погреб по одному, будто их втягивала невидимая рука. Носовые орудийные порты, откинувшись, ударили по бортам гулко и страшно, как двери склепа.

 – Дай им один „королевский“ выстрел, Кильтурс Улран, пусть уронят в мутные воды свой чёртов боевой дух!

Квартирмейстер едва кивнул. Высоко на шпиле грот-мачты распластался чёрный роджерс. Ветер вцепился в ткань, вытряхнул из неё соль, пыль и давние брызги крови. На чёрном – четыре кости, сложенные строго одна на другой, как ступени в нисхождении, и исцарапанный череп. Правый глаз пылал алым огнём, левый изливал ту же алую кровь тонкой дорожкой. Небо сгустилось. Дождь сначала прошептал, потом зазвенел по леерам, по латунным кольцам, по рукоятям сабель.

– Поднять двери Имперской мортиры! Главный канонир – рассчитать дальность и приказать натянуть подъёмный механизм ядер! Не дать промокнуть пороху!

Палуба ожила как зверь в клетке. Люди рванулись на места, мёртвые – тоже, и различить их стало почти невозможно. Пушки, огромные и низкие, выкатили одним злым рывком. Кованые колёса облизнули доски, оставив мокрые, тёмные дуги. Книппеля блеснули в руках чёрным железом. У люка мортиры на канаты навалились плечом к плечу двое с живым дыханием, двое с пустыми глазницами. Палубные створки, тяжёлые, как грех, поднялись, и в нутре корабля раскрылась чёрная пасть. Ядро, обхваченное тканой „пращой“, поднялось на скрипящих блоках, тросы протянули высокий, почти жалобный звук, будто корабль пел сам себе боевую колыбель.

– На „Пламенной Фире“ было определённо меньше. – проговорил Соломон, стоя за плечом капитана и не мигая глядя в ту же точку моря. – Сколько их у вас на боках?

– Сто восемьдесят восемь, мой старый друг. По девяносто четыре пушки с каждого из бортов! Из них по двадцать четыре на трёх батарейных палубах, семь на небольшой четвёртой и пятнадцать на открытой верхней!

– У них нет шанса… морские преступники знают это… – Тирэльзар не оторвал взгляда от чёрной тени брига. – Неужели они действительно решились принять бой?

Мысль ударила его в висок, как мокрый канат. Зачем они идут на смерть? Зачем, если уже видят, чем пахнет ветер?

***

Глава VI: Ступив волнами Ерависса…

Мортира была поднята с трюма.

– Подобные торговые галеоны – лакомый кусочек для подобных. Но назад пути нет. Подняв флаг, пиратский капитан не смеет отступить. Закон живёт дольше людей. – Оуэнн Джитуа Кингард даже не повернул головы, голос шёл ровно и твёрдо. – Команда может разжаловать неавторитетного капитана, а может и бросить на необитаемом острове с ножом в руках. Его всегда выбирает команда. Я прав?! – сурово возразил в конце.

– Да, капитан! – откликнулся хор, ровный и сухой.

Тирэльзар глубже втянул воздух. В нём стояли воск, мокрое дерево, пороховая пыль и солёное дыхание ночи. Враг оставался в прицеле взгляда, но на короткий миг эльф всё же скользнул глазами к мортире. Полбочки пороха легло в утробу орудия плотной тёмной подушкой, фланель обняла заряд шершавыми складками. Сверху легла грубая пеньковая прокладка, ровная, как аккуратно отрезанный ломоть чёрного хлеба. Двухфэрновое в обхвате ядро краном подали к дулу. Медь ствола тускло светилась глубинной зеленью патин и казалась неласковой, как холодный камень в храме. Ядро, подчинившись тяжести, мягко поползло по направляющим и ушло в горячую тьму казённика. Канонир, прикидывая угол прицеливания одним зорким прищуром, добавил ширину большого пальца и замер.

Мортира стояла на коротком приземистом лафете из чёрного дуба. Доски стягивали медные обручи с рельефными клёпками, в щелях блестела смола. Салазки густо присыпаны мелким песком, чтобы откат не разодрал палубу. Под пятой ствола ввинчен подъёмный винт с широкими витками, рукоять тёплая от рук канониров и ложится в ладонь уверенно. В щеках лафета вырезаны клюзы под тали, через них проходят толстые тросы, сдерживающие ярость отдачи. По бокам теснились два короба. В одном – сухие фитили и тонкие мерные картузики для затравки. В другом – кремни, иглы, запасные трубки, щётки, шесты и клинья. На комле ствола видны выбоины прошлых боёв, на дульном пояске тянется вязь Имперско-Дасантийской литейной, рунный девиз едва читается сквозь патину. Вокруг запального отверстия белёсое кольцо натёрто до скрипа, канонир любит держать там чистоту. Рядом обвис мокрый брезент, ведро с водой, второе с песком, багор, медная лопатка и тяжёлый трамбовник с отполированным временем набалдашником. На палубе мелом выведены три грубые риски дугой. По ним расчёт сверяет привычный угол возвышения, когда не до долей градуса и дальномер молчит. Ствол короткий и утробный, казённик мощный, толщина стенок в три пальца. Внутри пахнет копотью и солью. На верхней ленте литые приливы вместо цапф, на них лежит узкий визирный мостик, по которому скользит крошечная мушка с прорезью и помогает поймать ту самую линию поверх волн. Даже дождь здесь звучит иначе. Капли бьют по металлу гулко, будто по колоколу, и, кажется, мортира откликается на собственное имя. Когда кран отпускает тяжесть на дно, лафет чуть приседает, лён в швах грузнеет влагой, канаты поют тонко и нервно. Двое держат корпус за обвязки до побелевших пальцев, третий в кожаном переднике сторожит у запального. На его лице та особая пустота сосредоточенности, где остаются только три склада: порох, металл, расстояние.

Имперская мортира дышала тяжело, как зверь перед броском. Расчёт отступил на позиции. Пространство вокруг стало суше и плотнее, словно воздух сам натянулся, как канат под нагрузкой.

Джерум едва заметно провёл кончиком языка по нижней губе. В зелёных глазах фарийца мелькали короткие искры внимания. Он ловил каждую мелочь, как опытный боец угадывает удар по едва дрогнувшему плечу противника. Пальцы сжались на рукояти, разжались, снова сомкнулись. Вся фигура дышала готовностью.

– Залп! – крикнул старший канонир.

– Залп! – повторил командир расчёта и взмахнул саблей так резко, что дождевые капли сорвались с клинка веером.

Стоило кончику трёхокелърового пальника коснуться запального гнезда, как из горла мортиры рвануло пламя, и снаряд, величиной со взрослую лошадь, сорвался в ночь и взмыл по тяжёлой, уверенной дуге.

Хлопок разверзнул небо.

Звук был широкий, грудной, с хрипотцой – уши сами прижались ладонями у всех, кроме Оуэнна Джитуа и его проклятой команды, для которых этот гром давно стал колыбельной. До цели оставалась одна шестая лирры. Палуба застыла в общем ожидании. Из дула выкатился густой пороховой дым, поднялся клубом, потёк выше, смешался с влажной туманностью и растворился в холодном свете лун.

«Всё, сейчас его и потопят…» – мелькнуло у Тирэльзара, и сердце стянулось, как трос на талях.

На бриге дёрнулись. Капитан пиратов попытался дать лево руля, румпель пошёл туго, фонарь на гакаборте качнулся.

Поздно.

Ядро рухнуло прямо в грота-рею. Древесина хрустнула без усилия, как пересушенная корка хлеба. Обломки полетели к борту, порвали парусину и посыпались на палубу. Снаряд, пробив свой путь, шлёпнулся за борт и разорвался у правого борта. Вода вздыбилась всей толщей, тяжёлая, лихая, и ударила в брюхо брига так, что тот присел на киль и едва не повалился. Грот-мачта клюнула влево. Осколки засыпали планширь, звонко отбегали в темноту.

Кингард не оставил паузы. Он почувствовал, как у врага съёжился дух, и сказал уверенно, почти ласково:

– Старпом, сближай корабли! Мы возьмём их жалкий бриг на абордаж!

Штурвал лёг под ладонью и медленно ушёл влево. Дерево скрипнуло тихо, как старая кость. Корпус послушно начал описывать плавную дугу. На носу „Пожинателя Дасантия“ опустили подъёмный механизм мортиры, тяжёлые палубные створки закрылись со злым, гулким стуком. Орудие втянулось в темноту, будто зверь в берлогу, чтобы не путаться больше под ногами.

Квартирмейстер Кильтурс шагнул к планширю, поднял руку, пальцы тенью разрезали лунный свет:

– Приготовить абордажные крючья! – голос пошёл низко и далеко, ударил в снасти. – Канониры – навести носовые орудия, зарядить книппеля и цепные книппеля! Закинуть ядра в малые мортиры!

Палуба ответила не криком, а скоростью. Люди побежали, как вода по желобам. Ящики с железом скрежетнули, бочки с порохом перекатились к кнехтам. В такелаже загудел ветер. Пиратский бриг распухал на горизонте, каждая секунда делала его ближе. Глубины подстукивали в днище тревожным барабаном. Волна сводилась к центру, словно само море хотело свести лбами два корпуса. По верхней палубе шли три дюжины матросов. Одни несли ядра, обнимая их, как детей. Другие тянули пороховые меши. Третьи бросали к грот-мачтам пучки связанных абордажных крюков, и железные зубья звенели, сталкиваясь в воздухе.

– Мортирный расчёт… – старший канонир вышел на линию и поднял саблю.

Капли дождя сорвались с клинка веером. Его слова, рубленые и ясные, донеслись даже до капитанского мостика. Он свистом скинул сталь вниз.

– Пли!

– Пли! – отозвался командир расчёта, и в этот миг запалы вспыхнули один за другим.