Ночь Грёз

– Править – не удел воина, волшебник. – спокойно и без позы. – Я сам отказался от этой участи, когда родился братец, выбрав путь становления, – дорогу, которой в своё время пошёл наш отец.

– Когда мальчишка подрос, он явился избалованным, не так ли? – Тирэльзар произнёс это тихо, нащупывая словами болячку. – Вы в его глазах стали идеалом воина и обозначили планку, выше которой тот никак не способен был подняться.

– Возможно.

– С какой-то стороны его можно понять.

Он на мгновение позволил себе утонуть взглядом в звёздной крошке. Небо казалось рыхлым, как мягкий песок в темноте, и каждый светлый осколок манил тишиной. Но тишина не удержала.

– Тут ты категорически заблуждаешься. – голос Джерума стал вязким и тяжёлым, словно шёл по грудной глубине. – Я его учил фар’Хтарианскому маху, ставил руку, вгонял в ладонь вес клинка и отучал бояться врагов. А он распахнул душу малой, но липкой власти. Жадной, как огарок в ладони. Он лелеял её так, будто в ней спасение, а не ржавчина. Не скажу, что не любил свой народ. Он, может, и был готов сгореть за него ещё мальчишкой. Но любовь без ума ломает быстрее, чем ненависть.

– Народ жаждал его?

– Нет, далеко не все хотели видеть его на золотом троне Хтариан-Алиль фари. – ответ вышел ровным и холодным. – Глупо думать, будто за короля, убившего в безумии собственного отца, поднимут мечи все до единого.

– Н-да… – Тирэльзар провёл ладонью по лбу, словно стирал тёплую соль. – Тут и добавить нечего.

Джерум перевёл дух. Паруса тихо вздохнули. В клюзах протянулся влажный скрип, и звук этот разбил паузу.

– Старик же тоже был не без изъянов. Узнал о моём самовольном отречении и осел, как бурдюк без вина. Меч, который он не отпускал, выгрызал разум по крошке, день за днём. А мы с Соло в то время мяли чужой песок. Не могли остановить его. И не могли спасти.

Тёмный эльф промолчал. В голосе Джерума слышались утрата, боль и злость, перемешанные в один монотонный гул. Они лежали в словах как свинец, и свинец тянул вниз.

– Как стало известно по прибытии – останавливать нужно было не его, а Асада. – каждое слово ложилось, как шаг по гулкой палубе. – Сначала пал мудрый Нтарад, наш казначей. Потом ещё и ещё. Их косили одного за другим… одного за другим. – он медленно постучал пальцем в доску, задавая ритм, от которого по коже побежали холодные мурашки. – Нас рядом не было. Может, Соломон Раль’Араней и мог остановить всё одним именем, одной тенью. Полпустыни чтит его как бога. Но отец, покрытый той же чёрной гнилью… – он коснулся поражённой руки, будто проверял, где болит память. – Окончательно погас. А Асад… – пауза натянулась струной. – Асад поднял меч и стал Чёрным. Джерум II ронад маль Хтариан-Алиль фари фар’Алион Таро не пал в бою… Он пал от руки любимого сына.

Он выпрямился, словно ставил точку, и всё же договорил:

– В тот день мы и те, кто ещё держался дома, присягнули ему. Не было выбора. Закон свят. Я похоронил с отцом Аорус, а после ушёл навсегда. Зря. Тихий зов разрушения нашёл клинок, как вода находит щель в камне, и провёл к нему свергнутого тирана. Потеряв власть и семью в огне восстания, Чёрный Король собрал войско и пошёл в кровавый бред. Я буду проклинать себя до конца дней за то, что потакал. И всё же… – он почесал висок, словно хотел соскрести с кожи слово „вина“. – Похоже, братец и там выжил. Спрятался в тени, как дворовая псина под стеной, и пересидел бурю.

– Как вылечим или, в крайнем случае, ослабим таурокса нэкросиз, вы отправитесь мстить? – Тирэльзар встретил его взгляд, глядя прямо в зелёную глубину, где в темноте блеснула сталь. – Найдёте и убьёте своего брата?

– Убью? Хах! – уголок губ поднялся без радости. – Не за того ты меня держишь, волшебник, это грубо с твоей стороны. Если то, что он всё-таки выжил и, бесчестно эксгумируя, присвоил себе Аорус – окажется правдой, мне, конечно, необходимо будет его найти.

– Асада? – голос Тирэльзара Огненного смягчился, словно падал снег.

– Меч. – он качнул головой. – Асад для меня умер уже очень давно. Разрушенное наследие уже стало его наказанием. Фламберг надо или уничтожить, или спрятать туда, где его не найдут ни ветер, ни память.

– Вы приняли мудрое решение, Джерум, помните об этом. – Тирэльзар сказал это тихо, но твёрдо. – Я помогу вам это сделать, как закончится ещё не начавшийся хаос. Помогу, чего бы мне это ни стоило.

– Правда? – в голосе прозвенело искреннее удивление, будто он не ждал от ночи ответа. – Но не сочти меня слабым. В наших краях, в пустыне, нет маглов. Я не знал, куда ступить. Целая семья ушла в пропасть. Семья, которая столетиями держала свой народ.

– И не думаю, что вы! – ответ прозвучал сразу и без игры.

Джерум посмотрел на него чуть иначе. Теплее. В уголках глаз дрогнули усталые лучики.

– Ты странный, Тирэльзар, признаю. Настоящий добряк…

Эльф улыбнулся коротко и снова поднял взгляд. Над мачтами двигалось воздушное стадо облаков. Лунный свет то расползался тонкой линзой, то гас, как выдох.

– У меня есть на это причины.

– Поделишься?

Последовал кивок.

– Один великий человек спас меня в своё время. То был холодный Кворак, настоящее болото и рабский омут. С тех самых пор я следую за ним, учусь и совершенствуюсь, стараюсь всегда помочь тем, кто в этом очень нуждается.

Джерум улыбнулся в ответ. Коротко, по-своему. В улыбке был лёд и доверие.

– Кворак, говоришь? Ну и ну… Я слышал, что киэльэшау родом с архипелага Ной Клунг, как тебя угораздило оказаться там?

– Я и сам не знаю. – тёмный эльф мягко срезал угол. – Не поверите, но я ни разу не видел эти далёкие земли… Меня вырастил норд.

– Хм-м… – Джерум задумался, прислушиваясь к собственному интересу, как к далёкому барабану. – Весьма необычно. Знаешь что про сородичей своих? Я не против послушать историю появления столь необычного и волевого эльфийского народа. Он мне довольно далёк, не бери на свой счёт.

– Хорошо. – он глубоко вдохнул, будто собирался нырнуть. – Но мне известно не больше остальных. Всё началось после того, как Эльф-праотец сотворил Первоэльфийку. Шли годы, но любовь к своему творению не смогла продлиться вечно. Он полюбил…

Дальше речь потекла шире и глубже. Паруса осторожно перекатывали ветер. Реи скрипели, как старые двери, а море за бортом отвечало глухим басом. Спустя добрый отрезок времени они спустились в кубрик. Там пахло верёвочной пылью, кожей, влажным деревом и тушёной фасолью. Гамаки мягко покачивались, как водоросли в тёплом течении. Тирэльзар лёг, устроил плечо, закрыл глаза и отдал телу тяжесть сна. Рядом Джерум снял сапоги, проверил ремень, коснулся рукояти, словно ставил на ночь печать, и уставился в балки, где тени ходили в ногу с качкой.

До архипелага было далеко. Даже до ближайшего клочка суши, Острова Свободы на пересечении трёх морей, оставалось около сорока пяти лирр24. Путь в лучшем случае занял бы две недели. В худшем – растянулся бы на неопределимость. Море дышало глубоко и мерно, и в этом дыхании слышалось обещание: дорога будет длинной, но вынесет всё сказанное, всё пережитое и то, на что пока не хватает слов.

***

Глава V:Прогнанный штиль

Ерависское море, столь любимое пиратами, с давних времён не перестаёт приманивать ярким светом маяков в свои воды искателей удачи и по сей день. Оно – сердце и сосредоточение морской торговли всего Водамина и родина самых коварных корсаров и жестоких каперов.

– выдержка из книги „Ужасы Ерависского моря“

Тирэльзар очнулся рывком, будто из глубокой воды. Кубрик едва тлел двумя подвесными светильниками, свет умирал на полудроге, застревал в дымчатых стёклах и расползался по балкам тусклой плёнкой. Ночь не сдала позиций; за бортом ворочалось тёмное море, и корабль отвечал ему сонным поскрипыванием, редким шёпотом снастей. В душном воздухе стоял запах смолы, тряпичной пыли и солёной влажности.

Он поднялся с пола, выпрямил затёкшую спину и, перешагивая через чьи-то сапоги и свёрнутые рогожи, добрался до Джерума. Тот спал неподалёку, лицо полускрыто капюшоном плаща, ладонь лежит на ножнах, словно на подушке.

– Эй! Джерум!

Киэльэшау толкнул его в плечо. Фариец мгновенно ожил, пальцы сами нашли рукоять скимитара, клинок глухо звякнул о гарду. Взгляд метнулся в тени, проверил углы и люк, только после этого он выдохнул, провёл костяшками по сонным глазам.

– Случилось что? – спросонья спросил он.

– Нет, но нам нужно найти Соломона. Проверить, где он.

– Забавно, что ты так волнуешься о нём. – Джерум, опираясь на руку, поднялся и оглядел кубрик. – Ну, давай… Пошли, глянем.

Они выбрались наверх. Лестничный пролёт встретил прохладой и тонким сквозняком. Люк приоткрылся, и им в лицо ударил живой ночной воздух. У грот-мачты стояла мокрая тень полотнищ; паруса были спущены, но корабль шёл бойко, подхваченный попутным ветром и течением. Вахта не спала. Матросы переговаривались короткими командами, иногда, усмехаясь, подтягивали шантийские куплеты, юнги сосредоточенно драили палубу, словно от этого зависела сама погода. Несколько человек, точно длиннопалые пауки, потекли по вантам на фок-мачту, двое у кофель-нагеля молча поправляли выбеленные верёвки. Мачты выглядели толстыми, в два добрых обхвата каждая, и держали на себе чёрный купол ночи так, будто это дело привычное.

«Думаю, они могут быть в главной комнате или… как её там называют моряки.» – предположил эльф.

На квартердеке не было ни капитана Кингарда, ни Раль’Аранея. Тирэльзар задержал взгляд у штурвала и медленно повёл им по всей высоте мостика, вслушиваясь в шум снастей и скользя по блеску лакированных поручней. За строгим, выбеленным солью и позолотой штурвалом стоял старший помощник. Лицо спокойное, подбородок чуть приподнят. Камзол богатый, с вышитыми завитками и мелкими пуговицами, но цвет уже иной, зелёный с холодным отливом водорослей, словно на нём осел свет глубокой воды. По правую руку, держась за перилу, застыл квартирмейстер. Он разглядывал палубу внимательными глазами человека, который знает, где на корабле спрятана усталость. Одежда строгая, чистая, с аккуратными кожаными накладками. На лацканах тонкие утки швов, блеск пряжек приглушён. По ним легко было понять, что дисциплина здесь стоит рядом с роскошью, как два сторожевых пса.

Тирэльзар и Джерум обошли кабестан. Бронзовые шпонки и массивные гнёзда блеснули светом фонаря, дерево под ладонью отзывалось тихим глухим теплом. От кабестана тянуло смолой и железом. Рядом лежала укладка для тяжёлых строп, аккуратно перевитая, словно коса. За ней начиналась тень, и в этой тени дышала широкая дверь капитанской каюты.

Двойные створки поддались плавно. Внутри пахло сушёными травами, полиролью и солью, которая въедается даже в золотую резьбу. Узкий коридор утекал вперёд. По правой стене шла тонкая полоска света от фонаря, по левой бежали микроскопические царапины на лаке, как следы когтей невидимых зверьков. Тёмный эльф откинул чёрный занавес. За ним открылась короткая лестница. Три ступени вниз, и пол каюты принял его мягко, как пружинящее дерево под ногой танцора.

Соломон был здесь.

– Вот ты где. – буркнул Джерум, протискиваясь через плечо Тирэльзара.

В голосе звенела сдержанная досада, как нож о край ножен.

– Я заходил к вам. Вы спали. – ответил бедуин спокойно, без попытки оправдаться.

Соломон Раль’Араней улыбнулся неторопливо, будто позволял губам догнать мысли. Перед ним раскинулся массивный стол, тяжёлый, как якорная лапа: вся поверхность утонула в островах карт и записок, в белёсых лентах прокладок, в разбежавшихся циркулях и линейках, а между листов, словно грузовые камни на краях парусов, лежали плотные золотые монеты. Бумага пахла пылью и солью, чернила – терпкой железной свежестью, а в переплетении линий и стрелок ощущалось живое дыхание морей. Напротив Соломона, с небрежной, нарочито дразнящей элегантностью, капитан Кингард закинул на стол сапоги; на коже тонкой каймой легла соль, как иней, а на лице играла уверенность человека, который привык не спрашивать у ветра разрешения.

У стены слева, за плечом капитана, устроился ещё один. Штурман. Он развернул дорогой стул спинкой вперёд и сел так, как сидят те, кто много часов подряд держат взгляд на горизонте и не теряют счёт звёздам. На коленях у него лежал пергамент, серый от графита; на его поверхности, как русла пересохших рек, тянулись линии курсов и поправок. Рядом блеснул тусклым металлом секстан, пахнущий латунью и ночным небом. Он принадлежал к той породе людей, что слышат в шелесте волны координаты и по свету Мару угадывают глубину под килем. Без такого человека корабль далеко не уйдёт: либо раскрошится на рифах, либо заблудится в пустых водах и будет долго слушать собственный голод. Одет штурман проще других: мешковатые штаны, свободная рубаха цвета слоновой кости с широкими ластовицами и мягкими сборками для вольного движения; на поясе туго завязан синий платок. Всё на нём дышало сдержанностью и делом.

Тирэльзар Огненный, пропустив вперёд тяжёлое плечо Джерума, подошёл к столу. Капитанская каюта после тесных кубриков казалась почти дворцовой: пространство распахивалось, как парус под свежим ветром. Доски стен были выкрашены в тёплый оранжево-розовый, и этот цвет, по вкусу Кингарда, должен был держать в памяти постоянный закат над Ерависским морем. Пол и потолок собраны из буро-жёлтого дерева с чёрными нитями пор, словно по ним однажды прошёл огонь и оставил тонкие, живые жилы. Балки и рейки опоясаны позолоченной барочной резьбой: листья и стебли переплетаются во львиные маски, распускаются в крылья фантастических птиц, сливаются в морды незнакомых существ. Глазам было за что зацепиться, и они цеплялись снова и снова.

Свет лёг тёплым мёдом. Кованные фонари горели ровно: четыре по стенам, три под потолком, и большой центральный проливал мягкое сияние на овальный стол, превращая карты в мерцающие архипелаги. На корме тянулись три высоких узких окна, за которыми шевелилась ночь, как чёрный шёлк на ветру. По бортам, ближе к корме, виднелось ещё по два таких же окна; свет фонарей разламывался на стекле на тонкие лезвия бликов и едва заметные радуги.

За спиной, по обе стороны от чёрного занавеса, открывались боковые входы. Рамы опирались на барочные кариатиды – безымянные воины с пустыми глазами, придерживающие своим позолоченным плечом уют и власть этой комнаты. За левой дверью дремала спальня капитана: резная кровать под тяжёлым балдахином, напротив – чистая, как колодец, уборная и тесная кладовая; внутри пахло воском, сухарями, бельём и терпкими травами. Команда сходила в носовой гальюн, как положено морю, а капитан имел собственную тишину и близость удобств. Там же стояли сундуки и шкафы с личными припасами Кингарда, аккуратно уложенные пледы, свёртки карт, бутылки крепкого, что греет лучше печи. Ниже, по ярусам, лежали ещё две каюты: простор старпомской, где ночевали старший помощник, штурман и кок, и кубарь квартирмейстера, который делили с главными канонирами. Судовой порядок складывался в соты, и в каждой было своё тепло.

– А те, кого вы взяли в команду, Оуэнн, уже знают об этом? – Раль’Араней перевёл взгляд на капитана, и в голосе его прозвучала еле заметная загадка, будто он тронул на стене невидимую струну.

– Хах! – усмехнулся Кингард, не меняя ленивой позы. – Да кто им скажет-то. Надо показывать, а не шептать. Я, признаться, чуть было не забыл.

Оуэнн Джитуа поднял руку. Жест вышел коротким и точным, как подрез верёвки. Воздух в глубине каюты плотнее взялся прохладой. Снаружи, за кормовыми окнами, ночь прорезал хлёсткий, пронзительный крик, похожий на удар плети по воде; и почти сразу крик переломился в смех – сухой, неумолкаемый, словно кто-то катил по борту железную цепь и радовался этому. Капитан разжал пальцы, как отпускают узел. Он рассмеялся уже по-человечески и стукнул ладонью по столу так, что золотые монеты тонко звякнули, поправляя свои „веса“. Штурман позволил себе улыбку, взгляд у него остался ясным и рабочим. Фар’Алион Таро наблюдал спокойно, и только в уголке глаза промелькнула маленькая тень любопытства.

– Что вы сейчас сделали? – Тирэльзар спросил сразу.

Остаточный звон магии ещё дрожал в воздухе тонкой плёнкой, как вода в чаше, которую поставили на карту.

Капитан усмехнулся коротко, как скрип плохо смазанной петли.

– Сделал, хах! – он выпрямил спину, будто подставляя себя ветру. – Я явил бывшим рабам истинную натуру моей команды. Им надо знать, надо привыкнуть. Сила велика… – он поднёс ладонь к тусклой, молочной полосе лунного света из кормовых окон. – …но иллюзию держать долго тяжело.

Пальцы сомкнулись. Кожа на кисти собралась морщинистой корой, потом буквально сползла, как пыльный пергамент, обнажив сухие, застарелые кости. Камзол померк мгновенно: бархат ушёл в сизую пыль, вышивка истлела, на лацканах проявились тёртые пятна, по полам поползли чёрные, как гарь, дыры. Запах в каюте изменился, стал пряней и холодней, будто в щели вползла сырая склепная сырость.

– Проклятие… – выдохнул эльф-волшебник, и слово сорвалось так тихо, как падает пепел.

– Проклятие? – Кингард убрал ноги со стола, поправил треуголку двумя пальцами. Лицо перекосило странное раздражение. – Чтоб вас обоих, – щёки дёрнулись. – ты говоришь прям как Раль’Араней! Это глупо, ведь он не превозмогает подобные мне вещи!

– Конечно, они мне чужды, Оуэнн! – Соломон почти не повысил голос. – Но не забывайте, чего мне это стоило!

– Не бушуйте мне тут! – капитан ударил ладонью по столу.

Монеты тонко звякнули, карты вздрогнули и поползли, словно на них дохнуло иное, ледяное море. Он подался вперёд. Лицо, шагнув в свет, как будто выцвело на глазах, мякоть стянулась внутрь, и в бледных омутах пустых орбит зашевелилась тьма. Череп обнажился едва ли не целиком; по вискам торчали седые лохмы, зубы мелькнули гнилыми огрызками. Треуголка порвалась по полям, как старый парус.

– Я прекрасно знаю, что вам пришлось сделать. – прошипел Кингард. – Я шёл вашими следами, не забывайте этого…

Он откинулся, будто натянул на себя прежнюю оболочку. Правую руку уложил на подлокотник, сустав за суставом, неспешно, с осторожностью человека, привыкшего всё возвращать на место. Левой провёл по воздуху короткую, скупую вязь. Магия шевельнулась, Тирэльзар услышал её, как слышат далёкий колокол в тумане: тонкий перезвон, свернувшийся в один тяжёлый, глухой удар. Лик капитана снова собрался: кожа налегла на скулы, глаза вернули глубину, одежда из ветхого стала ровной и строгой, как ни в чём не бывало.

– О чём это вы? – спросил Тирэльзар Огненный уже жёстче, чем собирался.

Соломон перевёл взгляд на фарийца:

– Вы ему не говорили, Джерум?

– Сам ведь просил держать язык за зубами. – Джерум сжал пальцы на рукояти скимитара и отпустил. – Я своих обещаний не нарушаю, друг.

Бедуин кивнул, медленно, как ставят печать.

– Слушайте внимательно, Тирэльзар Фаэрэссд-тар25. – брови сошлись у переносицы, взгляд стал тяжёлым и прямым, как копьё. – Внимайте каждому моему слову, но не смейте говорить никому впредь об услышанном. Это всё Альтурнот…

– Ч-что… – у тёмного эльфа дрогнул голос.

Слово, едва прозвучав, будто само себя расширило, вплеснулось во все углы, задело стекло кормовых окон, щёлкнуло по натянутым нервам. Страх холодком обтянул рёбра. И тут же под страх подсыпался горячий интерес, и сердце, как пойманная рыба, ударило о грудь два, три раза.

– Альтурнот, – Соломон говорил чётко, как перечисляет вехи пустыни. – один из Малых Столпов Мироздания, что на пороге времён возвёл творец и разрушитель Архаэль. Великих размеров башня.

Тирэльзар провёл костяшками по векам, прогоняя сонный песок. Он чувствовал сухую горечь во рту, как после слишком длительного молчания, и вместе с тем понимал: дальше будет только гуще. Каюта тихо дышала, фонари потрескивали, а море, в чёрных окнах, казалось, прислушивалось вместе с ними.

– Я наткнулся на неё случайно, когда только начал обосновываться на новом месте со своей, покинувшей далёкие и холодные земли, общиной. Но помню эти события, как наяву. – не сводя с волшебника глаз, постучал пальцем по столу. – Высочайшая, неописуемо красивая башня. Форма её шла наперекор здравому, ломала привычную геометрию, как если бы линии отказались подчиняться углам. Одно из величественных строений, оставленных богами. Цитадель, источающая чистую, первородную энергию.

Раль’Араней говорил так, будто в голове у него щёлкали старые замки, и за каждым открывалась комната памяти с едва слышной пылью на полу. Даже мелочи оживали: запах горячего камня, шорох сухих трав в нишах, тяжесть воздуха у подножия.

– Я был тогда молод. Молод, свиреп и любознателен… наивно глуп. – усмехнулся почти безрадостно. – Я храбр, волшебник, ведь страх – это слабость. Но в тот миг мне было не по себе. Творение дракона пронизывало насквозь, как если бы сама жизнь, чужая и огромная, полезла в череп мягкими пальцами. Непроходимые джунгли, что тянулись к ней, были как лабиринт без нити. Влажные, шепчущие, задурманивающие головы зелёной вязью.

– Джунгли? – тёмный эльф вскинулся, не удержал удивления. – Где, помимо болот Гроти-Самел, на юге или юго-востоке могли быть джунгли?

– Весь юг раньше приходился одними огромными джунглями, Тирэльзар… – Соломон даже не моргнул.

Мысль ударила Тирэльзара, как холодок у шеи:

«Это когда так, раньше? Насколько это было давно, что я даже не слышал о подобном упоминания? Неужели кто-то действительно мог найти исчезнувший Альтурнот?! Что, чёрт подери, он несёт?!»

Сомнение метнулось и, не найдя опоры, пошло по кругу.

– Приходился до тех пор, пока я несознательно не вызвал сбой в работе Альтурнот.

– Но… как такое возможно?.. – он перебил слишком быстро и тут же пожалел, но слова уже легли.

– Вы же волшебник. – Соломон ответил мягко, будто ставил свечу. – Я думал, что вы сумеете дать мне ответ.

– Это ставит меня в тупик. – признался Тирэльзар.

Виски заныли, как перед бурей.

– Она была подобна кеварийскому механизму. – Соломон наклонился, ладонью повёл над картой, точно рисовал по воздуху незримые шестерёнки. – Очень тонко настроенному и в абсолюте точному. Это случайность, глупая и примитивная случайность. Совершенно не осознавая, что натворил, я, услышав раскат грома, ринулся на поверхность. Да, не удивляйтесь. Несмотря на размеры, этот Столп, в большей части, находился тогда глубоко под землёй. Выбравшись и, только посмотрев вокруг… я, прикрыв обожжённое разгневанным Суур лицо, увидел песок…

Он провёл рукой перед собой. В жесте было столько пустыни, что запах сухого жара словно шевельнул пламя в фонарях.

– Песок, что уходил далеко за горизонт и не представить ему конца. Те, кто додумался сокрыться внутри – выжили в ту непогоду. Они вышли вслед за мной, и удивлению их не было предела. С широко открытым ртом, едва не потеряв сердце, я пал на колени. Лишь одно слово вырвалось из моих уст, слово, которое спонтанно, но, одновременно с этим, – навязано свыше, пришло на ум и зациклилось… Фариан…

– Фариан… – Тирэльзар повторил глухо, на вкус это слово было тёплым и пыльным.

– То шла Эра Зарождения, – Соломон поднял глаза. – ведь так вы её зовёте?

– Да, верно.

Тирэльзар Огненный попытался связать услышанное в единую линию, но мысль разъезжалась, как мокрая верёвка в пальцах. Нити упрямо скользили, и узел не держал.

– Никто после не мог найти её, словно Башня ждала одного меня, Сулеймана Раль’Аранея. – Соломон не отводил взгляда, палец слегка постукивал по кромке стола, задавая речи мерный такт. – Полное осознание пришло через два десятка лет. Я понял, что не старею вовсе. Понял, что мне суждено уйти: от дома, от семьи, от всего, чем жил. Дар, сделавший из меня легенду, оказался проклятием. Я не искал её вновь, но силуэт Столпа вспыхивает всякий раз, когда ступаю на пески Фариан и гляжу далеко. Тонкая линия на горизонте, как шрам – напоминание о поднятом мной хаосе и о начале разрушения, что выросло из жертвенной смерти Творца и изломанного баланса. Признаю, тот Фариан был тогда меньше нынешнего, песок ещё не набрал всей своей голодной широты.