Полная версия:
Ночь Грёз
Константин Кохан
Ночь Грёз
Данная книга поведает историю позднего становления эльфа-волшебника, что по воле судьбы оказался в самой гуще жутких событий. Загадочная тварь пытается осадить обитель сильнейших магов и славных эльфов – архипелаг ТауЭлунор, что окутан ныне вечной ночью. Тирэлю предстоит открыть для себя невиданные ранее подземные города с целой кучей различных механизмов, сразиться с опасными культистами и страшными демонами иных миров, а также прочувствовать могущественную магическую стихию. Сумеет ли юный Тирэльзар что-то противопоставить богу, а именно сокрушить его и спасти волшебный Лофариан от постепенного порабощения? Сможет ли Тирэльзар не поддаться нашептывающему голосу, что начинает сводить его с ума? Настала Ночь Грёз, настал хаос!
Информация
Хоть древняя война с драконами уже давным-давно закончилась, человек не перестал разрушать. История циклична, и кровопролитная бойня началась вновь. Два могущественных альянса, схлестнувшись, начали очередное глобальное противостояние. Третья Олафсианская империя, – жестокое авторитарное государство, и Восточная Коалиция, – объединившая всех желающих свергнуть тиранию запада, обеспечив „мир во всем мире“. Времена не меняются, короли и придворные крысы до сих пор вонзают друг другу кинжалы в спину и подливают в вино яд, а низшие сословия находятся в очень ужасном, нищенском положении. Вместе со всем этим начинает пробуждаться древнее и могущественное зло…
Данная книга поведает историю становления могущественного эльфа-волшебника, что по воле судьбы оказался в самой гуще ужасных событий.
Все совпадения с реальностью случайны и не несут какого-либо скрытого смысла. Автор опирался на другие произведения и вселенные, поэтому похожие вещи и отсылки уместны.
*** Цикл фэнтези книг «Амбиции, падение, расцвет»Нити судьбы множества смертных поневоле переплетаются воедино вокруг алого камня Палленарьере. Камня, чей свет и блеск затмевает собой Суур в безоблачный полдень.
Стоило разобраться со своими проблемами, как появляются новые. Объединившись, они путешествуют по следам утерянного осколка Ока Архаэля, что бесследно пропал после смерти правителя Империи нордов. Держась за тоненькую нить, они идут дальше, ещё не зная, что одних ждут осуществлённые амбиции, а других полнейший крах, падение и смерть.
1. «Кинжал во тьме»
2. «Ночь Грёз»
3. «По следам Палленальере»:
Том I: Тишь Заземелья
Том II: Град Саринтен
Том III: Пяст Перволюдей
4. «Блик разбитого меча»
***Введение в повествование
Говорят, когда Провидец поднял клинок и развернул его к себе, тишина не раскололась и не закричала. Она просто стала гуще. Воздух перестал быть пустым, стал вязким, как тёмная смола, в которой слышится отдалённый стук невидимого сердца. Лезвие вошло в грудь, и в этот миг пустота не умерла вместе с ним, она лишь впервые сделала вдох. Из вдоха родилось движение, едва заметное, как шевеление глубинной воды перед штормом. Никто ещё не называл его, но позже, когда появятся слова, когда у памяти вырастут корни, люди скажут: мана. Тогда же это было не именем, а дыханием, долгим выдохом Шора, что не хотел смириться с одиночеством.
В этом дыхании появилась тяжесть, и тяжесть нашла для себя склон. Поток пошёл туда, где Этерис был тоньше и мягче, где ткань реальности провисала и собирала в складках невидимую влагу. Сквозь крошечные прорехи на коре молодой планеты стали выступать искры, как роса до рассвета, и вскоре роса превратилась в дождь. Он лился без устали, то брызжа серебром, то густея и темнея, когда сталкивался с сопротивлением. Лиловые вспышки в глубине облаков, колыхание горячих испарений над трещинами, мокрые долины, в которых вода забывала, что она течёт, и училась задерживаться. Планета дышала и отвечала, как отвечает кожа на касание. Она то сжималась, то расправлялась, и в этой игре начинали вырисовываться первые привычки материи.
Там, где сууровый свет едва касался берега, а камни ещё помнили внутренний жар, рождались крохотные узоры. Их нельзя было назвать жизнью, но они вели себя так, будто пытались ею стать. Они повторялись, настаивали, выстаивали в ветре, и каждый новый виток был успешнее прежнего. Случайность ещё была хозяйкой, но у неё появился соперник. В тёплых лужах на краю изжаренных равнин густые слизи собирались в тянущиеся гроздья. В тихих заводях, куда не добиралась солёная пена, мельчайшие крупинки упорно цеплялись друг за друга. В сумрачных ущельях, над которыми ночевали туманы, пористые корочки набирали воду, наливаясь терпением. Всё это выглядело как незаметная работа без мастера, как бесконечное письмо без автора, где каждая буква выписывалась тысячелетиями.
Время, лишённое спешки, двигалось, словно ледник. Память постепенно становилась плотью, а плоть постепенно училась не распадаться. Глина, соль, железистый пепел, прозрачные иглы минералов, искра маны, липкая влага с запахом горячего камня, и вновь глина, и снова соль. Не было чудес и громких обещаний, не было чьей-то воздетой руки. Была только упорная игра материи самой с собой. Она пробовала варианты, ошибалась, замирала, возвращалась, упрямо повторяла уже найденные ритмы, пока в этих ритмах не просыпалось нечто более определённое, чем шум прилива.
Когда первые узоры научились держаться, мир это запомнил. На мокром песке остались следы, похожие на вытянутые овалы. В их очертаниях слышался намёк на будущую ступню. В тесных трещинах между пластами осадка застревали тонкие ленты, и их изгиб напоминал будущую кисть. На склонах, где ночь была длиннее и густее, узоры собирались тесней, ловили остатки тепла, не давали себе умереть от первого ледяного вздоха. В быстрых потоках, где вода срывалась вниз, будущие связки учились гибкости. Там, где камень плавился, а потом снова остывал, мир пытался примерить на себя каркас. Там, где ветер день за днём ошлифовывал глину, на свет выходили плавные суставы, ещё бесполезные, но уже необходимые.
Слова появятся позже. Сначала был путь. Он начался в воде, прошёл через илунистые заводи, поднялся на склоны, привык к мерцанию жарких испарений и горькой соли, протянулся к уступам, где сууровый свет смешивался с тенями, и там впервые попробовал держать высоту. Не бог создал это движение. Его родила усталость случайности, утомлённая собственным однообразием. Слишком многие попытки были потрачены впустую, чтобы однажды не возникло желание удержаться. И когда возникло, оно уже не исчезло.
На этом желании и поднялись те, кого позже назовут Перволюдьми. Не сразу, не одним днём. Они сложились из множества привычек, которые мир в себе накапливал, словно кто-то веками складывал на краю пустыни одинаковые камни, пока из них не вышла дорога. Перволюди не считали себя созданными. Они лишь видели, что стоят, что у них есть руки, которыми можно удержать горячий камень, и голоса, которыми можно отозваться в ночи. Когда в их горлах впервые проснулся звук, который можно было оставить другим, они дали себе имя. Имя оказалось крепче, чем любой костяной нарост. С ним пришла память о пройденном и вкус к тому, что предстоит.
Время не изменило свой привычный шаг. Оно всё так же растягивалось между рассветами, и лишь следов на берегах стало больше. Перволюди заполнили прибрежные террасы, присмотрелись к травам, что сладко пахнут, научились терпеть резкий воздух плато и обращать солёную воду в пользу. Водамин, изрезанный заливами и длинными каменными языками, принял их и начал запоминать их шаг. Они учились переходить через реки, строили простые убежища в местах, где земля дышит теплом, и уходили дальше, когда понимали, что этому теплу нельзя доверять.
Параллельно и глубже всего этого происходило иное, едва слышное движение. В самом теле планеты, в слоях, куда не доходил человеческий слух, просыпались старые силы. Их уже однажды звали при сотворении Лофариан, и они знали, как подниматься без чьих-то указаний. Эти силы не были разумны и не были слепы. Они были похожи на мощные течения, что знают своё русло лучше любой карты. Их называли Ошу-шорас. Кто-то шептал, что в каждом из нас есть лёгкая дрожь от их присутствия. Кто-то молчал и старался не замечать, как ветер внезапно меняет тон, когда произносишь их имена.
Из этого пробуждения, как из распаряющейся мглы, стали проступать более очерченные лица. Так и закрепилось слово Аспекты. Не боги и не звери, не духи и не камни, а что-то, что удерживает равновесие. Их дыхание ровняет горы и увлекает океаны, их молчание делает воздух тяжёлым и густым. Говорили, что Арлаки, древние мастера основы мира, когда-то позвали их в помощь, чтобы укрепить каркас Этериса. Говорили и то, что созванные для служения силы не пожелали остаться слугами. Они вышли из круга, разошлись по своим глубинам и стали отвечать только на зов, который не зависит от слов. О них говорили много, знали мало, и это незнание было единственно правильным.
Равновесие держалось, как держится шаткий мост над бездной. Любая трещина могла сделать шаг опасным, но мост стоял. Исчезновение одного Аспекта означало не просто пустоту на месте старой силы. Оно означало смещение всего, что доверялось этому дыханию. Лёд мог захлопнуть морские горла, огонь мог прогрызть камень до самой сердцевины, воздух мог стать таким лёгким, что в нём будет невозможно дышать, а вода могла забыть, как течь и как стоять. Потому отважных было мало. Меньше, чем кажется в легендах.
И всё же одна история обжигала слух. Её шептали у лавовых окон и у чёрных озёр. Оларакс, „Тот, кто подчинил пламя“ – Второй Повелитель Фаэруса1, великий Лорд Огненных недр и Лавовых просторов, тот, кто лучше всех знал язык пламени и жар камня, однажды услышал чужой голос. Голос приносил обещания, в которых не было грубых нитей, только мягкие, правильные изгибы. Он говорил о пользе, о новом порядке, о силе, которая станет чище, если её слегка направить. Оларакс слушал, а огонь, как всегда, тянулся к звуку. И там, где он стоял несокрушимым, не нашлось ни тени сомнения. Тонкие кольца сложились вокруг сердца лавы, беззвучная клетка сомкнулась, и лишь тогда пламя поняло, что горячему тоже бывает тесно.
С этого момента воздух в мире стал другой. Он не потяжелел, но в нём появилась тревожная пустота между вдохом и выдохом. Сны принесли слова, которые раньше боялись произносить эльфы Тау’Элунора. Ночь Грёз. Не праздник и не дурная примета, не кара и не случай. Ночь, в которую мир смотрит на себя и не узнаёт собственное отражение. Ночь расплаты за длинные ряды удачных попыток. Ночь разделения, когда даже древнейшие силы вспоминают, что однажды уже выбирали путь, и что выбор, однажды сделанный, не всегда бывает последним.
Так всё и подошло к грани, где каждое дыхание слышно, как шаг по хрустящему льду. Мана продолжала струиться, но уже не играла одна. Её сопровождала настороженность, похожая на шорох зверя у воды. Аспекты сохраняли равновесие, хотя его стропила дрожали. И где-то на дальнем краю слуха собиралась ночь, которая умеет приходить без шагов.
***Пролог: Неугодные мира сего
„Магия безгранична. Безгранична во всём смысле этого слова и напрямую зависит исключительно от вашей фантазии. Да-да, вы меня правильно поняли, зависит только от вашей фантазии! Но как так, возможно ли подобное явление? Не стоит удивляться – в каждом из нас течёт буйная река маны, река, дарующая и целиком окутывающая нежным волшебством. И лишь прочувствовав её, вы откроете для себя дивный, удивительный и сокрытый ранее, мир! Мир чудес! Но для воплощения буйных фантазий вам нужна долгая и упорная практика – именно это и отличает волшебника-дилетанта, что в порыве ярости может ненароком уничтожить свой хрупкий сосуд, от настоящего волшебника, способного творить воистину гениальные и, на первый взгляд, неописуемо нереальные вещи. Ведь не зря, Материя даровала нам возможность проявить себя – порождать и преображать. Ведь не даром, сначала заложили основы Школы Создания.
Но магия жестока и по-своему двулика. Не стоит забывать, что вторая её цель – уничтожать. Как бы это ни звучало грубо к большинству волшебников, но большая часть магов предпочитает именно уничтожать, разрушать, подчинять и осквернять окружающий их мир. Несомненно, мне стыдно за них, но, не буду отрицать или же выставлять себя хорошим, я тоже владею подобными заклинаниями. Владею на непостижимом большинству уровне. Всё досконально просто: если ты не умеешь „в разрушать“, то и созидать ты ничего не сможешь. А почему? Потому что обязательно найдётся тот, для кого ты станешь помехой. И он обязательно явит свой лик.
Так что же я предлагаю? Не волнуйтесь, здесь не будет для вас ничего нового или же сверхъестественного, чужого. Для начала нужно понять самые основы – ошу, или, как их называют ещё, – стихии. Это основа всех магических знаний, фундамент, что поддерживает хрупкую башню волшебства. Нужно знать – „что, откуда и куда“. Начнём с низов. Большинство стихии способны образовывать между собой комбинации – эноро’ошу, что тоже очень сильны и по-своему уникальны. Ещё в древние времена стихии были разделены на три порядка…“ – отрывок из книги „Волшебство: вводный курс“, Эйстеннеруса Арбаль Сиренсена, правой руки и помощника архимага Коллегии Магов Тау’Элунора.
– О милостивый Эшау’Ош! За что мне эти великие страдания… – он сжал виски; кожа под пальцами стонала, зубы скрежетали. Голос его дрогнул, превратился в странное эхо, которое тут же съёжилось от собственного звука. – Думай… Думай! Нужно бежать! Нужно спасаться!
Дверь с грохотом распахнулась, в дом ввалился неизвестный, едва удерживая дыхание. На пороге застыл норд лет под тридцать, крупный, с плотной бородой, протирающий стакан ленивыми круговыми движениями. Светильник в углу бросал на его лицо жёсткие тени – и те делали его ещё более прагматичным.
– Добро пожаловать…
Норд кивнул вежливо, тряпка застряла на пальцах. Его голос был приказом в обёртке привычной лености.
– Нет! – криком перебил незнакомец, и этот вопль сорвался, как лезвие. – Нет-нет-нет! За мной хвост, дай мне спрятаться! Сейчас. Я заплачу, как смогу!
Он махнул дрожащей рукой в сторону двери, вся фигура была сложена из одного лишь страха. Лицо осунулось, глаза – как две полусумеречные лампады, – блуждали по комнате, цепляясь за угол за углом.
Норд отложил тряпку, почесал бороду и задумчиво присвистнул. В его жесте не было спешки, но в словах – тёртая жизнью уверенность.
– Прошу тебя!
– Хм… С вас, бедолаг, и гроши просить – себя не уважать. Так уж и быть, но только смотри мне! – он ткнул пальцем. Пальцем, который в этом квартале говорил громче, чем меч. – Ишь удумаешь что прикарманить – палец отрублю!
– О нет! И не думайте, мне лишь на…
Он не успел договорить; на улице снова раздались шаги: тяжёлые, уверенные, как будто кто-то считался с землёй. Их звучание вонзилось в дом и расползлось по стенам, как ледяная влага. Вспышка ужаса прошлась по спине. Гость посмотрел на норда, поискал спасения в чужих глазах, и в ответ увидел лишь строгую осторожность.
Мужчина кивнул, подобно прочитал в нём не первую трагедию. Парень рванул со всех ног, уткнулся в лестницу и, поскользнувшись, глупо и бесформенно рухнул, запинаясь о ступень. Сердце колотилось в ушах, словно барабанщик влюблённого культа. Он с трудом добрался до второй виллы, заперся в одной из комнат и лишь там, наконец, позволил себе ждать – запыхавшись, обжигая воздух ртом, втягивая моклую на зубах надежду.
Гость вслушивался в тишину, как в молитву; она была придавлена тяжестью дождя, и в этой тишине рождались старые панические заклинания.
– Древние, Идеальные… Шестеро, Семеро… Восемь божеств и Арлаки! – руки его тряслись, слова рвались наружу сипло и дрожащим шёпотом. – Ну хоть кто-нибудь, откликнитесь же на мои молитвы! Пожалуйста… прошу…
Гробовая тишина стояла в голове, как застывшая смола, как старая восклицательная пауза, что не решается закончиться. Ни шёпота, ни вздоха, ни даже обманчивого звона в ушах – ничего. Мир словно выдохся, оставив в черепе мёртвый вакуум, в котором гул собственного сердца казался чужим.
Сейчас было шестнадцатое число месяца Долгих дождей, восемьсот семьдесят шестого года Первой Эры. Город Квор-нзоррак лежал под тяжёлым небом, весь в дымных потёках и усталой влаге. Неприступный оплот Буророждённых, обнесённый чёрными стенами, скрипел под ветром, как гниющая ладья. В его нижних кварталах, где дождь капал сквозь крыши, а вонь из сточных ям смешивалась с запахом старого вина, ютились беженцы, бездомные, калеки и прочие тени человеческих судеб. Здесь люди спали в одежде, а просыпались с тревогой, словно за ночь могли исчезнуть сами, без следа, растворившись в сырости.
– Эй, Тирэль! – выкрикнул кто-то с улицы, и голос этот ударил так резко, как если бы в окно швырнули камень. – Тирэльзар, мы знаем, что ты здесь! Бесполезно прятаться, пепельный выродок!
Слова ворвались в комнату, рассыпались по стенам, загудели под потолком, точно пчелиное гнездо. От их звучания задрожали даже стёкла в раме. Они, словно живые, вползли в уши, скользнули по коже, оставив липкий след.
– Вылезай, подлый ублюдок! Вылезай и ограничимся пальцами!
Голос был хриплым, но уверенным; в нём чувствовалось равнодушие мясника, привыкшего к чужому страху.
Тирэльзар съёжился, зажмурился, будто от света. Всё вокруг плыло, становилось ватным, расплывчатым. Руки тряслись, как от лихорадки, а дыхание отдавало горечью. Он стиснул зубы и, чтобы не закричать, прикусил палец.
«О нет! Нет-нет, они уже близко!» – подумал он, не осмеливаясь даже выдохнуть. Вкус крови наполнил рот железом и пылью. Пальцы, сбитые о собственные зубы, дрожали.
Он знал: никто не придёт. Здесь, в квартале нищих, топот, крики и звуки разбитой посуды – просто часть дождевой симфонии, обычная музыка жизни. Никто не поднимется наверх, никто не будет марать руки. Стражи, если и существовали, были как легенда о дальних островах: все слышали, но никто не видел.
Издалека донёсся мерзкий, шипящий голос, тонкий, как нож по стеклу:
– Бос-с-с! Они точно з-здес-сь! Трактирщ-щик ничего не с-с-сказ-зал, но я уверен – он з-з-здес-сь!
…
Шипение вроде оставляло след в воздухе, вязкий и влажный. Тирэльзар невольно втянул голову в плечи, ощущая, как страх сжимает его изнутри. В висках билось: только бы не нашли, только бы не нашли.
Снизу послышался голос другого, низкий и жёсткий, словно хрустящий камень:
– Понял. Осмотреть каждый уголок. Он может быть наверху, а, может, скрывается где-то поблизости. Живо!
Слова эти неслись, как ударный барабан, от которого стены дрожали, а старый пол отзывался тихим скрипом.
Тирэльзар успел забраться в шкаф за несколько мгновений до того, как нижняя дверь с грохотом отворилась, и в комнату вломился запах мокрых сапог и металла. Теперь он сидел неподвижно, прижав колени к груди, не смея дышать. Из-под дверцы пробивалась тонкая полоска света, пляшущая от движения факелов внизу.
Страх уже не просто владел им – он стал телом, стал кожей. Казалось, что даже сердце бьётся громко, слишком громко, и каждое его биение может стать последним.
Мир стянулся до одного звука… до топота. Сапоги гремели, взбегали по лестнице, ударяли по дощатым ступеням, как молоты по раскалённому железу. Крики и ругань перекрывали друг друга.
«Только не сюда… только не сюда…»
Он чувствовал себя не эльфом, а жалким зверьком, зажатым в нору. Перед глазами, в этой темноте, как молнии, проносились сцены из жизни – хрупкие, ненужные, тлеющие. Запах детства, тепло печи, обрывок песни, крик матери, первый украденный кусок хлеба. Всё мелькало, и уходило.
Тирэльзар был не воин, не герой, не легенда. Просто городской сорняк, попрошайка, выживающий среди таких же. Но страх не щадит ни слабых, ни сильных.
Топот становился всё громче и громче, ближе и ближе. Казалось, шаги мерили расстояние до его сердца. Воздух стал густым, липким. Вдруг снаружи что-то ударило – хрипло, резко, будто кулак по стене. Открытое окно содрогнулось, заскрипело, и ветер рванул внутрь клочья дождя.
Он уже хотел зажмуриться, когда раздался глухой удар ногой, и закрытая дверь, удерживавшая последние крупицы его надежды, с треском вылетела из петель.
– Ты ведь не думал, что сможешь просто уйти с нашими кровными… нашими юстианами, а? Серокожий урод! – шаги сместились к шкафу; половицы отозвались коротким стоном.
Свист воздуха вытянулся в тонкую струну и стал сталью: клинок пробил левую, гнилую дверцу, чиркнул по коже, оставив узкую горячую царапину.
– Сука, чисто… Этого подонка здесь нет, ящер! Уходим, побери тебя Арлак, чешуйчатый!
Тирэльзар сжал зубы до хруста. Он держал дверцу обеими руками, прижавшись лбом к шершавой древесине. Боль шипела, но он молчал. Дышал негромко, коротко, словно шёл под водой. Любой звук сейчас был бы предательством.
– Но как, бос-с-с? Он больш-ш-ше никуда не мог пойти! Это без-зумие!
…
На лестнице лязгнуло железо. Глухой бас рванул пространство, как плеть. Звук удалялся вниз.
– Что вы все встали и глаза свои вылупили, а?! Ну тогда прочешите все улицы, переройте землю, как кроты, и переверните всё верх дном! Мне всё равно как, но найдите его, проклятые дармоеды! Он не должен суметь далеко убежать.
– Но бос-с-с…
– Ну что „но бос-с-с“? Тебе не нужны твои деньги?
– Нуж-ж…
– Ну тогда морду захлопни, Вечно-смотрящий-вдаль и…
– Ес-с-сть!
По лестнице послышались удаляющиеся шаги. Затем короткий удар о дверной косяк, и вскоре вслед за ним лёгкий звон маленького колокольчика, прикреплённого к входной двери. Тишина вновь разлилась по дому, как застоявшаяся вода в подвале. Тирэльзар не верил тишине, прислушивался, затаив дыхание. Несколько мгновений он ждал, пока сердце перестанет колотиться, словно глупая птица в клетке, а потом медленно отпер дверцу шкафа. Тело не выдержало, и он повалился на пол, распластавшись, как если бы выжатый до последней капли эльф.
Он провёл рукой по полу, чувствуя шероховатость дерева, и ощутил, как дрожат пальцы. Прячась от смерти, он провёл в шкафу не больше получаса, но эти минуты растянулись до бесконечности, превратились в вязкую вечность, где время двигалось, как сонная муха по липкой смоле. Всё тело ныло. Особенно ноги, сведённые холодом и неподвижностью.
Тирэльзар стянул с подушки недавно сменённую наволочку, разорвал ткань и перевязал ей руку. Рана жгла, но кровь постепенно остановилась. Когда он поднял голову, на стекло упал бледный блик Суур. В этом отблеске он увидел собственное отражение, и взгляд отщепенца непроизвольно застыл.
Он был невысок, ростом около пяти фэрнов и девяти нармов, худой, словно выточенный из голода и нужды. Одет убого, почти жалко: рваные штаны, прошитые сотней нитей, безрукавка, когда-то бывшая добротным кожаным нагрудником, теперь вся перешитая, местами зашитая грубой нитью. Сандалии прогнили насквозь, обмотанные шнурками, держались чудом. Между пятками скрипел песок, а ступни, обмотанные нитками и клоками дешёвого меха, пахли сыростью и зверем.
Местные норды не терпят чужаков. Они ненавидят всех, кто отличается – цветом кожи, взглядом, происхождением, даже дыханием. Эльфы для них не люди, а товар, живая рабочая сила, которой можно командовать, бить, продавать. Те, кто отказывается подчиняться, исчезают. Их либо выгоняют за стены в пустоту, либо убивают. На теле Тирэльзара остались десятки следов этой ненависти – старые шрамы, уродующие кожу, словно сама жизнь поставила на нём зарубки.
Он посмотрел на своё лицо и едва узнал себя. Черты утончённые, почти хрупкие, но мелкие морщинки и зарубцы придавали им странное достоинство. Нос когда-то ломали – не один раз. Теперь он выглядел естественно, будто таким и должен быть. Глаза… нет, не обычные глаза тёмного эльфа. Глубокий фиолет, редкий, почти болезненный, как свеча, горящая на ветру. Они сверкали, словно в них кто-то спрятал обломок звезды.
Тирэльзар с отвращением отвёл взгляд. Сердце заныло от стыда, словно он смотрел не на себя, а на призрак, изуродованный временем и нуждой.
Он нашарил на столе мясницкий нож, ворованный, тупой, с пятнами старой крови на лезвии. Пальцы дрожали, когда он поднял его и осторожно выглянул в окно. Пустая улица мерцала под редкими огнями фонарей. Пара тёмных фигур исчезала за поворотом, а ветер, проскальзывая по каменным крышам, шептал что-то на своём холодном языке. Он выдохнул, но спокойствия это не принесло. Внутри оставалась тревога, тянущая, как старая рана.
