Ночь Грёз

– Я понял. А какая твоя позиция в этом споре, Тирэльзар, как считаете вы?

– Споре? – он на миг вслушался в слог, дождался подтверждающего кивка. – А… споре. Не знаю. – пожал плечами. – Это сродни спору о курице и яйце. Даже если и есть ответ, он навряд ли на что-то существенно повлияет. Одно могу сказать точно – те, кто считает, что Коллегию построил архимаг Магнус, полные глупцы. Он лишь преобразил её, даровал вид, который мы лицезреем поныне.

– Хоть в то время я не был на острове, это я прекрасно знаю. Коллегии Тау’Элунора однозначно очень много лет. – уверенно добавил Раль’Араней. – Возраст столь велик, что даже не все обитающие там эльфы могут назвать точный год сотворения не столько Коллегии, сколько этой древней организации.

– Хм-м-м…

– С тех пор много воды утекло, некоторые моря превратились в песчаный мираж.

Они шли и молчали. Ратуша осталась позади, как только что прочитанная глава, к которой пока нет желания возвращаться. Улица несла их дальше к морю, воздух густел солёной свежестью, в тени переулков шуршали чьи-то шаги, и всё это складывалось в один длинный вдох города. Разговор оставил в груди перекат, будто внутри медленно перекатывается гладкая галька.

Эльф-волшебник не спешил с ответами самому себе. Мысли пошли нитями, петлями, завязками, как бечёвки на тонком свёртке. Ему слышались слова Соломона с той лёгкой двусмысленностью, которая редко бывает случайной. Он повторил про себя ключевые места, сопоставил даты, подсчитал пробелы, усмехнулся невесело в глубине.

«Хоть в то время не был на острове, говоришь… В то время… Но… Нет! Архимаг Магнус, если не изменяет память, реинкарнировал и, впоследствии, реорганизовал Коллегию в семьсот девяносто третьем году Первой Эры. В сказанном Соломоном явно другой подтекст, который на первый взгляд и незаметен. Но как бедуин мог жить сотню лет назад, если нордлинги столько живут очень редко, а на вид ему и не больше тридцати. А если он жил задолго до сотворения Коллегии, жил при её предко-форме – Седьмом Магическом Содружестве… или ещё дальше, при Эшау Ошаль-Рониес 18 … Один лишь этот факт повергает меня в состояние…»

– Ты чего такой хмурый, Тирэльзар Фаэрэссд-тар 19 ?

Звуки драконоса прозвенели холодно и отчётливо, с глубинной согласной, от которой в горле становится суше. Слова легли точно, будто много раз уже бывали у него на языке. Эльф внутренне кивнул своей догадке и позволил себе вдохнуть глубже.

– Так, в облаках витаю. – отозвался Тирэльзар спокойно. – Вы знаете ошу арха?

– Не больше остальных, уверяю.

«Не очень мне всё это нравится…»

Они миновали вывеску с выцветшим дельфином и столб, на котором висели объявы о розыске и предстоящих торгах. Суур мягко перетекало с одной черепичной волны на другую, порт шумел уже почти рядом, и город, как добрый хранитель, вёл их туда без всяких усилий с их стороны. В каждом шаге чувствовалась готовность к следующему, в каждом вдохе – соль, а в каждой реплике – тень невысказанного, которая обязательно вернётся позже, когда будет время назвать её по имени.

***

Суур давно перевалил за зенит и тёплый блеск скатился по крышам к самой кромке моря. Тени вытянулись, потяжелели, влипли в мощёный камень и стали похожи на пролитую смолу. Волшебник и фарианец почти добрались до торгового порта Нилунара, а фар’Алион всё не возвращался, будто его проглотило разноязыкое гудение площади.

– Что-то наш коллега совершенно не дорожит столь драгоценным нынче временем. – сказал Соломон спокойно, но в голосе зазвенел тонкий, едва слышный укор. – Я пойду разыщу Джерума младшего, если вы не возражаете.

– Хорошо, но как встретите его, – не мешкайте и нагоняйте меня. – ответил Тирэльзар. Он говорил мягко, но взгляд уже искал горизонт мачт.

Соломон кивнул, задержал взгляд на резной бляхе на поясе эльфа, будто хотел запомнить блеск металла на случай толпы, и улыбнулся одним уголком губ.

– Не ожидайте, будьте добры, нас в бездействии. Разыщите судно и договоритесь с его капитаном. Ну или постарайтесь сделать это до моего прихода.

– У меня всё схвачено, не волнуйтесь.

Фарианин отделился у строгих, побитых ржавчиной перил лестницы, которая спускалась к нижней набережной. Его шаг исчез быстро, как вода уходит в песок. Эльф-волшебник пошёл дальше, туда, где камень начинал пахнуть морем, а воздух – корабельной смолой и белёной пенькой.

Доски причалов были влажными, прожжёнными солёной жизнью. Каждая – со своим рисунком прожилок, каждая – со своей маленькой историей пробоин и заплат. Портовая вода отделялась от города стеной нижней набережной в два окелъра высотой; от этой кромки веером уходило с дюжину мостов, и каждый мост тянул свой голос: где-то постукивал пустой бочонок, где-то звенели цепи, где-то глухо гудел корабельный живот. Песок под ногами был на одном уровне с камнем и шуршал, как мука под ладонью пекаря. Несколько лавок держались цепочкой: здесь клинки лежали на сером сукне, там зеленели корзины овощей, рядом висели на крюках вяленые тушки; запахи спорили и смешивались, как голоса в трактире.

Но вовсе не лавки удержали взгляд. Стоило повернуть за угол, и увиденное буквально ударило в висок.

– О боги…

Перед ним встал корабль, какой редко встретишь в городском порту. Белые и красные паруса, поношенные временем, висящие мягкими складками, как старые знамёна, ещё дышали ветром. Линейный корабль, настоящий, широченный, с четырьмя батарейными палубами, одна – открытая, чтобы пушки могли говорить прямо в лицо шторма. Четыре мачты поднимались ступенями, и каждая несла по пять ярусов прямых парусов; ткань была прошита подновлённой ниткой, местами со штопом, как на добром дорожном плаще. На носу, в переднем свесе, у самого княвдигеда, торчал частично распиленный череп дракона. Кость потемнела, в трещинах забилась соль, и казалось, будто чешуя вот-вот шевельнётся от собственной памяти. Длинный бушприт уходил вперёд стрелой и тянул за собой весь перёд корабля; по нему бежали снасти, он выносил центр парусности на полкорпуса вперёд, за что корабль должен был благодарить манёвренностью саму математику ветра.

Под бушпритом сидели два небольших мартин-гика, как два терпеливых плеча, готовых принять в ладони сложенный тройной ряд блинд-парусов. Дальше тянулись снасти фор-стеньги-стакселя, кливера, трёх летучих кливеров и бом-кливера, косящиеся полотнища между мачтами обещали, что судно сможет идти круче к ветру, чем ожидаешь от такой громады. На самой высокой, первой грот-мачте дрожал в ровном дыхании бриза длинный шёлковый гюйс Дасанты, а рядом висел узлом завязанный флаг, словно кто-то забыл его расправить или спрятал явную принадлежность за аккуратной небрежностью. Последняя, бизань-мачта, нарочно наклонялась чуть назад; от неё между первой и второй, затем между второй и третьей уходили бизань-гики и тонкие бизань-гафели, держа два конт-бизань паруса, опускавшихся как раз над квартердеком, чтобы уравновесить носовой напор и держать руль в добром настроении.

Такелаж был виден даже отсюда, как нервы на сильной руке. Стоячий – держал неподвижные части рангоута, втыкался в руслени, те самые толстыни, что выпирали по бортам и ухватывали ванты, как железные пальцы хватают канат. Бегучий – тонкий, быстрый, нужный для игры реями и парусами, висел в гроздьях и петлях, был местами белёс от соли и графита. Корпус, покрытый резьбой и когда-то новыми золотыми узорами, теперь потемнел, почти потерял родной оттенок, хотя под смолой ещё угадывалась красная нордская пихта, плотная и душистая. В борта были врезаны вспомогательные реи для выноса части бегучего такелажа, чтобы носовые паруса слушались ладони. Пушечные порты закрыты, орудия спрятаны; тишина боевых глоток делала вид корабля ещё тревожнее, боя молчащий зверь страшней.

На корме, высокой и резной, блестело много окон в три ряда. Внизу у борта виднелись тёмные гребешки водорослей, корабль стоял на воде, как бы чуть усталый, но всё ещё опасный. Один шлюп был спущен, другие лежали стопкой в прямоугольной нише палубы, готовые на плечо воды. Громада стояла одна. Гордое и уродливое одиночество, как шрам, вынесенный на Суур.

Судя по пустым местам у молов, большинство судов уже ушли в море. Этот колосс оставался последним шансом добраться до Тау’Элунoра вовремя, хоть и был он больше похож на военное горло, чем на купеческий язык.

Тирэльзар двинулся к нему. Доски под ногами стонали ровно, ступени причала вели вниз и вверх, как дыхание. Длинный косой мостик, широкоплечий, аккуратно подходил к борту. На нём ругались двое, и ругались с такой плотностью, что слова могли заискрить.

– Думаете, что, повесив наш флаг, вам всё становится дозволенным? – первый, широкоплечий, держал небольшой ящик, прижимал его к боку, как ребёнка. – Как вообще такую громадину посмели пустить в городской порт!

– Нет, это лишь мера предосторожности. – второй ответил громко и устало. На нём были заштопанные у колен штаны и рубаха, разорванная до груди; кожа под тканью блестела солью. – Капитан не хочет, чтобы дасантийский флот принял нас за врага и открыл огонь по ошибке.

– Да вы лишь пираты! Проклятые пираты, постоянно мешающие морской торговли! Где вы только осмелились раздобыть такую громадину, где вы взяли на абордаж чёртов линейный корабль!

– Как ты смеешь! – второй шагнул вперёд, замахнул рукой, пальцы сплелись в кулак, но ещё не решили опуститься.

Он опустил руку.

– Вот и не надо руки поднимать, пират! – ответил первый.

С мостика пахло смолой и свежим канатом. Под ними в щели досок бежала вода, в ней отражались покачивающиеся снасти, как спутавшиеся нити. С верхней палубы лениво, но внимательно смотрели двое в коротких куртках с выгоревшими плечами; рядом стояли алебарды, прислонённые к фальшборту, как напоминание, что разговоры здесь часто заканчиваются железом. Где-то за кормой звякнул кнехт, якорная цепь издала глубокий стон – её потянули на полпальца, просто чтобы она вспомнила о долге.

Тирэльзар Огненный задержался у основания мостика. Он дал словам выбегать вперёд, а сам собирал в ладонях мысли. В голове уже крутился простой порядок: представить печать Коллегии, назвать цель, держать голос ровно, просить не как нуждающийся, а как тот, кому спешка чужда – кому дорога цель. Показать письмо Натиуса, если потребуется, но сперва будет разговор, в котором корабль услышит не угрозу, а возможность. Нынче даже военным льстит, когда их выбирают как надёжных, а не как дешёвых.

На мостике спор кипел.

– Вешают флаг, а потом грабят под его тенью! – первый поднял ящик выше, словно собирался ударить им, но сам понял, что это будет глупо. – Город – не помойка для ваших проделок!

– Мы идём под нейтральным ходом. – второй резко обрезал, слова легли коротко, будто рубанком сняли стружку. – Порты закрыты, орудия на закрепах, замки сняты и убраны, развёрток нет. Смотри глазами, а не злостью.

– Смотрю я! – первый вскинул подбородок. – Вижу череп дракона на носу и слышу, как у вас скрипит палуба кровью!

– Череп – память, а не клятва. – отрезал второй.

Он, кажется, уставал злиться и начинал говорить, как моряки говорят с бурей: спокойно, громко и по делу.

Сверху, с грот-рея, свесился матрос с загорелыми руками и прокричал куда-то вглубь:

– Подтянуть бом-кливера! И смотрите, чтоб шкаторины не лопнули!

Голос упал на мостик, на спор, как ведро холодной воды. Первый фыркнул, переступил, отступил на полшага. Второй выдохнул, словно снял ремень с грудной клетки.

Тирэльзар поднялся на первую ступень. Он не вмешался сразу. Он дал спору истечь и оставил ему место в тени, где ему и место. С моря потянуло ровной прохладой, в этой прохладе хорошо звучали слова, в ней не хотелось кричать. Эльф поднял взгляд на гюйс Дасанты, посмотрел на узел незнакомого флага и тихо отметил: завязанный флаг – это всегда история, которую не желают рассказывать первому встречному. Значит, расскажут второму, если попросить правильно.

Он шагнул ещё на две ступени, ступни легли на доску без скрипа. Мостик дрогнул совсем чуть-чуть, как от лёгкой ладони. Морские голоса на миг стихли, а чайки, будто чувствуя, что их очередь, рванули вверх и закружили, бросая вниз тени крыльев. Порт вокруг продолжал жить: смеялись грузчики, крутился шпиль кабестана, где-то у дальнего мола качнулось ведро с дёгтем и поплыло к чьей-то руке. А прямо перед ним стоял его шанс – тяжёлый, резной, пахнущий солью, смолой и сталью, и совершенно живой.

– Пшли вон! – всё же рявкнул первый. – Пираты проклятые!

– Ну всё! – поднял руку моряк.

Мостки подрагивали, как живая кожа, и корабль дышал всем своим телом. По трапам, верёвочным и деревянным, по ступеням и скоб-трапам то поднимались, то спускались матросы, каждый нёс что-то своё: кто-то тяжёлую бухту троса, пропитанного дёгтем и солью, кто-то ящик с железными скобами, кто-то связку парусных игл в жестяной коробке, кто-то кувшин с пресной водой, на котором уже выступал пот. На палубе глухо перекатывались бочки, ржаво постукивали кандалы якорной цепи, лебёдка вздыхала на каждом пол-оборота, а из люка то и дело выходило густое тепло, пахнущее смолой, потом, мокрой древесиной и старым железом. Голоса гремели, свистки коротко резали воздух. Ссора на мостике обросла зрителями: один завязал на лету шкот, другой будто невзначай положил руку на черенок багра, третий опёрся на фальшборт и жевал сухарь так, что хруст звучал, как крошечные выстрелы.

Тот, что держал ящик, уже прикрыл лицо предплечьем, приготовившись встретить кулак, однако удар не пришёл. В сопернике копошилось не столько зло, сколько раздражение, и он лишь толкнул противника от себя, как отталкивают назойливую собаку от мешка муки. Спор вздрогнул и на мгновение стих.

По большой приставной лестнице, плотно подведённой к борту, спустился незнакомец. Шляпа у него была треуголкою, изрядно обветренной, с потёртым кантом, слегка перекошенная набок так, словно ветер давно выбрал себе место. Поверх чёрных свободных штанов, собравшихся складка к складке над высокими сапогами с тугими ремнями, лежала короткая шёлковая юбка того же цвета, тяжелела от соли и влаги и едва шелестела при шаге. На поясе сидел крепкий багряно-красный ремень с круглой бляхой, бляха отполирована чужими пальцами до матового блеска. Под строгим коричневым жилетом виднелась серая рубашка с рюшами и жабо, пятна на ней были старые, въевшиеся, как прошлые шторма. Сверху распахнулся красный камзол с вышитыми золотыми узорами и рядами блестящих пуговиц, их было много, но ни одна не казалась лишней. Образ складывался в высокого норда: плечи широкие, шея крепкая, подбородок упрямый.

– Что вы тут шумите, псы бродячие?! – крик ударил по мостку, как плеть по воде. – Что вы тут бездельничаете?!

Оба спорщика осеклись. К капитану почти бегом подскочил матрос в рваной рубахе, волосы у него торчали от соли и ветра.

– Капитан! – он чуть склонил голову, рот уже начал объяснение: – Недоразуме…

– Ты – недоразумение! – мужчина в треуголке даже не дал слову родиться. Ладонь легла ему по затылку сухим, отточенным подзатыльником. – Не смей мне голову склонять, салага! – он перевёл взгляд на второго, и в этом взгляде было больше стали, чем в арсенале под палубой. – А ты? Что, чёрт подери, тебе не нравится, а?! Ты лишь ребёнок, по сравнению со мной!

Последние слова он растягивал колоритно и грозно, улыбка расползалась по лицу нехорошо, голос шёл хрипловатой щетиной, в которой слышался табак, смола и бессонные вахты.

– Но мне соро…

– А мне тогда триста сорок! – крикнули ему поверх, и в этом было всё: и усталость, и издёвка. – Работай молча и не смей приставать к моей команде…

– Но э…

– Иначе выкуплю тебя, бледный урод! Денег мне-е-е хватает!

Слова ударили резко и прошли дальше, как удар веслом по воде. Молодой вскинул плечи и убежал, то ли боясь, то ли просто не желая тащить на себя новые неприятности. Матрос в рваной рубахе получил второй подзатыльник и поспешно поднял ближайшую бочку, поволок её к трапу на согнутых руках, дыхание у него билось часто и видно было, как на шее выступают жилы.

Эльф-волшебник подошёл к мужчине, который стоял, сложив руки на поясе и глядя на своё громоздкое судно, как на быка перед ярмом. Шаги киэльэшау прозвучали мягко. Капитан развернулся резко, как поворачивают руль в узком фарватере, и окинул его взглядом снизу вверх. На мгновение в голубых глазах мелькнуло что-то вроде любопытства, но тут же спряталось за привычной суровостью.

– А ты ещё что за черныш? – рыкнул он, не меняя позы. – Эльф, что ли, аль кань20 поганая?

Лицо у капитана было истинно нордское, жёсткое, как выструганная доска, и грозное, как северный фронт шторма. Возраст тянулся на нём морщинами вокруг глаз и рта, кожа посветлела и высохла на ветрах, как парус после долгих переходов. Глаза бегали быстро, оценивающе, ловили в Тирэльзаре встречную оценку, привычку командовать и не слушать лишнего.

– Я волшебник, с Тау’Элунора.

Эльф сдвинул капюшон назад, открывая волосы, ушные края и спокойный лоб.

– Да я уже понял. – капитан не убрал рук с пояса, но голос стал ровнее. – Ну и чего тебе нужно, волшебник из славного Тау’Элунoра? На желающего встать под мои суровые паруса ты не похож ни плечом, ни хваткой.

«Неужели это действительно пираты?» – успел подумать Тирэльзар Огненный.

Меньше всего на свете ему сейчас хотелось связываться с теми, кто называет море домом и закон – погодой.

– Тирэльзар! – протянулся знакомый голос, как верёвка, брошенная с палубы.

Капитан и эльф одновременно повернули головы. К ним по лестнице быстро спускался Соломон. Он ловко перескакивал через каждую третью ступень, мантия у него дрожала от спешки, куфия была сброшена на шею. Таро рядом с ним не было. Это отсутствие бросалось в глаза, как выбитый зуб у улыбающегося.

– Джерум там дебош устроил в лавке… – выдохнул фарианин, остановившись на два шага ближе. Дыхание ещё не успело лечь. – Cказал, чтобы мы ожидали его тут.

– Якорь мне в зад! – капитан широко почесал густую чёрную бороду, вспугнув оттуда пару соляных крошек, и изумление разошлось по лицу, как круг по воде.

Звук был резким, но за ним проскочила тёплая, почти радостная краска, которую он сам от себя, кажется, не ожидал.

– Хо-хо-хо! Сулейман Маххумад ронад маль Фариан нуари Канарласета туль Магра ильэ Раль’Араней! – капитан сделал два шага навстречу, и в этой походке чувствовалась старая привычка сходить на рейд на своём ходу. – Собственной персоной! Здесь, в этом треклятом, прогнившем до дна смрадном Нилунаре! Как жизнь только умудрилась беспощадно закинуть вас столь далеко?

«Не нравится мне это. – подумал Тирэльзар, и мысль прошла у него по коже лёгкой прохладой. – Что-то сейчас будет… Надеюсь, до драки не найдёт…»

– Оуэнн Джитуа! Хах, сколько лет, сколько зим, а вы так и не изменились! – улыбка у Соломона потянулась до самых ушей и сделалась той редкой, независтливой, тёплой улыбкой, которой встречают немногих. – То долгая и запутанная история, уж много миновало годов.

– Путешествовать что ль подались, Отец Пустыни? – капитан тряхнул треуголкой, как птица встряхивает крыло.

– В точку. Жизнь бывает несправедлива, нам ли не знать. Но… – взгляд Соломона снова обтёк корпус, поднялся по мачтам, задержался на узле флага, вернулся к резьбе на борту. – Я так полагаю, теперь к вам обращаться не иначе, как господин-капитан Кингард?

– Не нужно детских формальностей. – усмехнулся норд, и усмешка вышла незлой. – Много лет, мой старый друг… Прошло много лет, а я не изменился, ровно как и вы, прокляни это проклятье!

Раль’Араней улыбнулся уже короче, с едва слышной усталостью в уголках глаз.

– Но, да. – уверенно сказал Оуэнн. – Теперь я не просто капитан, а настоящий, чёрт бы побрал душу, капитанище! Под тысячу мужей на борту, не меньше!

Он шагнул ближе, хлопнул Раль’Аранея по плечу ладонью, тяжёлой и тёплой, потом сжал его обеими руками так крепко, будто проверял, не сон ли это. В глазах Соломона ёкнуло что-то живое, старое; взгляд забегал, задерживался на мелочах – шрам у брови, выцветшая нитка на лацкане, неровная складка у шеи. Фарианец отступил на шаг, окинул друга взглядом заново, как бы сравнивая с памятью.

– И где вы только такого монстра откопать сумели? – он указал пальцем на громадину. – Не поверю, что вы продали старушку „Колыбель пламенной Фиры“, ведь замечательный был бриг.

– Жаль, конечно… Вы знаете – это был не просто корабль для меня. – капитан Кингард вздохнул, и вздох вышел шероховатым, словно прошёл через щепу. Затем голос его стал жёстче: – Прокляни Империю Дасантия за ту морскую бойню!

– Всё же решились, как дурак. – Соломон чуть качнул головой, как человек, который ожидал ровно этого. – Решились поставить на кон всё, хоть и обещали не плыть за нитью мести.

– Те сами навязали бой, старый вы ронад маль Фариан! – Кингард щурился в Суур, и в щуре был вшит огонь, давно не остывший. – Потопив посред морей малышку Фиру, они заплатили с лихвой. Ох, как им было больно! Ха-ха-ха! – смех у него вышел хриплым, соляным. – Всё горело, Раль’Араней! Полыхало огнём даже море, что ненасытно поглотило тысячу утопаемых, и как же сильно упилось тогда оно пролитой кровью! И вот теперь… – он резко развернулся к борту, поднял руки, как будто благословлял или брал в объятия. – Теперь этот монстр, поднятый с глубин проклятых вод, встал на её место! Гордо принял вечный морской дозор!

– Я от вас меньшего и не ожидал. – тихо сказал Соломон, и в тиши этой фразы было больше доверия, чем в тостах.

– Где же они?! – Кингард развернулся обратно, глаза его сверкнули на миг сталью. – Где проклятые дасантийцы и их проклятая империя?! Они сгинули в тот день, но а я до сих пор здесь, в море. И никто мне не хозяин, даже его воды.

– Как и всегда, старый друг.

Тирэльзар позволил этой волне накрыть себя и снова отойти, потом шагнул ближе, поймал момент, когда воздух ещё тёплый, но уже готов слушать:

– Так мы плывём? – спросил он, почти не повышая голоса.

Ответ пришёл не словами, а первым взглядом капитана. Взгляд был прямым, тяжёлым, с прищуром человека, который сто раз в жизни мерил ветры зубами. Потом пошли и слова:

– Да. Конечно. Но куда?

– Наш путь лежит к порту Эльфийской столицы.

– Хм-м-м… – в этой протяжной ноте было не сомнение, а быстрый расчёт: течения, ветра, встречные патрули, узлы снастей, которых не хватает. – Иного ответа и не ждал.

– Ну, так что?

Сомнения ещё сидели в киэльэшау не занозой, а холодком под кожей: линейный корабль, капитан-полумиф, пираты или нейтральный ход – на бумаге одно, на борту другое. Но шанс был один, и отказываться от него значило приручать гибель.

– На одном слове махина не сдвинется с места, волшебник. – Кингард приподнял треуголку и вновь насадил её крепче. – Дай моим людям часа четыре. Скинем лишнее, пополним провиант, попридержим пушки, проверим снасти. Не хочу, чтобы вас укачало на первом же галсе.

Тирэльзар понимал: каждая минута обнажена до сухожилия, каждый час стынет, как кровь в медном тазу, которую забыли у окна. Времени не было даже на робкую жалость к себе, на крошечный вздох сожаления. И всё же хорошо, что капитан кивнул, что в глазах Оуэнна промелькнуло короткое „ладно“ без лишних слов, как ножичек, который носят в сапоге, не хвастаясь. Воздух пах солёной медью и мокрой древесиной. Где-то по настилу, не сбавляя прыти, пронёсся парень-юнга, в руках у него дребезжала жестянка, и этот шум странно рифмовался с глухим урчанием тросов в клюзах.

Тирэльзар выдохнул. Глубоко, с той первобытной тоской, что врастает в грудь, как колючие корни. Посидел молча, чувствуя, как сууровый свет прорывается сквозь серый пар, тонкими клиньями режет берег, першит в горле, оставляет вкус мела и соли. Оуэнн Джитуа и Соломон, переглянувшись, уже ушли на корабль, их спины растворились в узком проёме трапа, в тканях парусов, в набухшем от влаги воздухе гавани.

Эльф-волшебник остался на берегу. Выбрал ящик, тот самый, с облупившейся краской и клеймом какой-то старой конторы, сел, упёр локти в колени. Пальцы машинально пошевелились, как будто вспоминали чужую мелодию. Тень от мачты раздробилась на перекладины и легла поперёк его сапог.