Ночь Грёз

Порох взвёлся и сказал низким рыком. Двенадцать малых мортир выплюнули дым. Ядра взмыли в дождь, будто стая чёрных птиц, и на счёт восемь рухнули на палубу брига.

Вспышки пошли россыпью.

Доски подпрыгнули, людей впечатало в реи. Четыре попадания пришлись чисто. Там, где они легли, воздух встал на дыбы. Внутри, под настилом, дёрнулся порох – короткий злой взрыв разодрал люки брига и выбросил щепь в море. Вода приняла кровь равнодушно, как свою.

Фрегат Кингарда не сбрасывал хода. До брига оставалось меньше десятой лирры. Такелаж стонал тонкими голосами. Латунь на штурвале была влажной и тёплой, как кожа лошади после скачки.

– Капитан, они могут открыть огонь из всех бортовых пушек! – старпом не отвёл взгляда от курса.

Кингард чуть скосил на него глаза. В лице не дрогнуло ничего:

– Спокойно, Нильтарозар, у нас их больше! У них кишка тонка, я чувствую это! Пушки будут молчать, В’Арониод 26 мне судья!

Кильтурс ударил кулаком по резному парапету квартердека. Древесина под ладонью откликнулась глухо.

– Не расслабляемся, парни! – рявкнул он, и голос шёл, как волна, ломая тишину. – Рви их такелаж!

Иллюзия соскользнула с его лица ровно наполовину. На миг блеснула тёмная скула, сухожилия легли жёсткой чертой. Расчёт носовых орудий не стал ждать новой команды. Глаза щёлкнули, кремни ответили искрой. Десять стволов вместе выдохнули книппеля. Цепи завизжали в полёте, железные яблоки крутились и били друг друга, не теряя ярости. Залп лёг веером по носу брига. Пушки пиратского брига лопнули щеками и осели на лафетах. Вант-погон перерубило, штаги сорвались змеями, паруса пошли рваными провалами. Судно ещё держалось, но бежать уже не могло, и ответный бортовой залп умирал в зародыше.

«Он близко, сейчас начнётся хаос. – подумал киэльэшау. Сознание отметило важное: – Капитан умён, коль не стал обстреливать бриг из основных орудий. Оуэнн Джитуа знал, что после подобного будет некого брать в плен, корабль сразу пошёл бы на дно…»

Непогода подтянула вожжи. Дождь стал плотнее, вода поднималась на палубу, шла тонкими озёрами к шпигатам и исчезала в чёрных ртах отверстий. До врага оставалось около двух соток окелъров. Тишина на миг стала погребальной; её разорвал абордажный колокольный набат, врезавшийся в кости. На бриге метались силуэты. Стрелять вплотную они вряд ли решатся: весь ошарашенный и выживший экипаж стоял наверху, охватив рукояти, глядя на зверя, что шёл на них из дождя. Оуэнн Джитуа видел это в трубу и улыбался без губ.

– Брамсели убрать, уменьшить ход! – приказал Кингард. – Абордажная команда – хватай крюки в руки и приготовься. Возьмём этих поганых псов! Покажем им, каково это – нападать на охотников за пиратами!

– Ура-а-а! – ответили снизу, грохотом.

В голосах было нетерпение, словно запах горячей крови шёл уже по носам.

Кингард шагнул к планширю, и голос стал холоднее

– Убивайте всех, кто держит в руке меч! Щадите лишь сдавшихся, что в страхе пали на колени и склонили вам головы! Пусть кричат и плачут, в этом проклятом море – нет богов, есть только мы, есть только власть! Власть, которую имеют сильные! Ныне – мы для них праведные судьи, и именно нам дано решить судьбу этих жалких отбросов! Постарайтесь взять живьём лишь их капитана!

– Абордажная команда! – крикнул квартирмейстер. – За мной!

Он рванул первым. С ним сразу сорвались десяток скелетов: лёгкие, сухие, будто сплетённые из морской проволоки и жёстких прутьев. Сближение шло настойчивым, тяжёлым ползком. Море уже подталкивало борта лбом ко лбу. Палуба упруго отдаёт под сапогами, в досках ходит тёплая дрожь. Матросы, заранее разогретые предвкушением, поднимают абордажные сабли и топоры. Лезвия дышат мокрым светом. Из горла выходит приглушённый каркан, смесь полушёпотов, смеха перед кровью и коротких слов, от которых становится холодно.

Бриг подступает с кривым, униженным силуэтом. Он меньше во много раз, как облезлый зверёк рядом с быком. Паруса висят рваными полотнищами. Такелаж обвис. Снасти дёргаются в ветре, как натянутая паутина. Судно скользит вдоль борта, почти без хода, без гордости, без будущего. Крюки летят хищными птицами, тяжелеют в пике и вцепляются в планширь и кнехты пиратского борта. Железо входит в мокрую древесину с неприятным хрустом. Канаты ложатся на выступы вдоль парапета „Пожинателя Дасантия“. Волокно пьёт дождь и тяжелеет. Натяжка выводит из них низкую струну.

Руки ложатся на тросы ряд за рядом. Плечи врезаются в мокрые плащи. Шаг назад. Ещё шаг. Полуприсед. Тотальный аккорд спинами и предплечьями. Канаты стягиваются в гулкие струны.

– Тяни! – звучит из первой линии.

– Тяни! – подхватывают глубже в строю.

Пираты их не видят. Высокий борт фрегата скрывает всё лишнее. Кильтурс Улран уже летит первым, прорезая коленями дождь. Должность квартирмейстера всегда идёт впереди толпы. Он приземляется глухо, перекатывается через плечо и поднимается упругой пружиной. В этот миг дерево, вода и железо сливаются в один звук. Борта уже трутся друг о друга и скребутся ребром о ребро, сыплют занозами, отвечают глухими ударами.

– За ним! – хрипло выкрикнул один из скелетов в рваных, прилипших к костям штанах; из зияющего рта торчал лишь обломок языка да обглоданный клык, нижней челюсти не было вовсе.

С десяток проклятых монстров рванули следом. Костяные ступни скрежетнули о мокрые доски, они, не чувствуя ни качки, ни страха, один за другим ухватились за канаты и почти по-паучьи понеслись вниз. Мокрые верёвки заскрипели в мёртвых пальцах, доски жалобно протянулись под их весом.

Тирэльзар двумя шагами подскочил к борту и, вцепившись в парапет, перегнулся через него. В лицо ударил солёный ветер, смешанный с гарью и тяжёлым запахом крови. Внизу кипел тот самый ад, о котором в портах предпочитали говорить полушёпотом.

Пиратов почти не осталось, от прежней орущей, самоуверенной команды – жалкие клочья. На палубе брига еле шевелились не больше сорока человек. Остальных размололо и размазало: кого придавило расколотыми лафетами, кого разорвало мортирами, чьи-то тела просто отсутствовали, от них остались лишь ошмётки, пристывшие к мокрым доскам. Книппели с цепями проделали в строю зияющие прорехи, в которых теперь стояла одна только вода.

Абордаж едва толком начался, а палуба уже была залита кровью до скрипа под сапогами. Алые потоки медленно тянулись по наклонённой доске, смешиваясь с тяжёлыми каплями дождя. Свет прорывался сквозь пасмурные тучи, разбивался в красных лужах мутными бликами и тут же глох под очередной волной.

По обе стороны валялись десятки трупов. Одно тело, зацепившись ногой за верёвку, бесчувственно свисало с грота-рея, покачиваясь на ветру. С окровавленного культища на месте оторванной руки всё ещё капало, каждая редкая капля казалась отдельной, затянувшейся на миг жизнью.

– Привет со дна морского, дорогие пираты! – лениво, с издёвкой обронил квартирмейстер Кильтурс, сжимая саблю так, будто держал в руке не оружие, а привычный инструмент работы.

Он стоял посреди месива, мокрый до нитки, но совершенно спокойный, словно всё это было частью рутинного дня.

Квартирмейстер слегка подался вперёд, прислушиваясь к стону корабля под ногами, и на лице, когда свет ушёл с его лица, заиграла насмешливая улыбка. Он был готов к бою и после боя, к любому исходу, кроме одного – он не собирался бездействовать.

Лишь несколько, человек пять, самых упёртых пиратов отказались бросать оружие. Забрызганные кровью, с перекошенными лицами, сжимали рукояти сабель так, будто те могли утопить их страх. Они всё-таки решились принять неравный бой, обречённый с первого вдоха.

Долго они не продержались. Сабли и топоры то и дело натыкались на рёбра, плечевые кости, пустые грудные клетки, и сталь, проходя через кости, словно через дым, не оставляла ни трещин, ни сколов. Удары, которыми ещё минуту назад они могли раскроить живому человеку череп, теперь бессильно рассекали мокрый воздух.

Скелеты, облепленные клочьями тины и истлевшей кожи, двигались как единый, холодный поток. Удары по ним не имели смысла, а вот их собственные сабли и абордажные топоры находили цель безошибочно. Пятеро упрямцев рухнули один за другим, их кровь дополнила общий багряный узор палубы.

Самые безбашенные, вместо того чтобы встать на колени, просто сиганули за борт. Они, не глядя вниз, шагали в пустоту, как будто море само обещало им милость. Ерависс, серый, тяжёлый и взбесившийся, принял их без единого слова. Волны мгновенно сомкнулись над головами, и ни один из прыгнувших даже не успел вынырнуть.

Вот чего стоила им гордость и их святая уверенность в победе. Кровавое золото, за которое они гонялись грабежом годами, наконец предъявило им счёт.

Капитана брига средь них видно не было. Ни характерного крика, ни отличительного плаща, ни шляпы. Либо он уже слёг где-то под грудой тел, либо слишком старательно растворился в толпе таких же залитых кровью морских шакалов. На вид эти пираты были мало чем отличимы друг от друга, словно сама жизнь в трюмах и гнилых портах отучила их от индивидуальности.

«Сабля… Почему сабля не нанесла абсолютно никаких повреждений? – с подсушенным удивлением подумал волшебник, невольно оглянувший Кингарда. – Лезвие прошло через грудную клетку, как через иллюзию.

Оуэнн Джитуа, словно почувствовав на себе его взгляд, обернулся. На мгновение их глаза встретились. Волшебник тут же отвёл взгляд, словно его поймали на чужой мысли.

«Они действительно прокляты? – цепко, по-учёному зацепился разум за очевидное, пытаясь вывернуть его наизнанку. – Это сущий абсурд! Не бывает таких проклятий, без изъяна, без ограничения. Кто они на самом деле, их можно убить? Даже нежить, какой бы она ни была, да хоть бы и высшей, должна получать повреждения, пусть и не чувствует боли. Кость – материальна. Плоть – материальна. А тут сталь проходит сквозь них, как сквозь грязный туман. Что они такое? Их вообще можно убить?..»

От этих мыслей уверенность и бесстрашие, которыми он ещё недавно подпирал свою спину, словно сползли с плеч в ту же кровавую жижу, что и всё вокруг.

Самые умные пираты, те, кто ещё в начале абордажа прижал сабли к палубе и не полез на живую стену скелетов, теперь дрожали и вздрагивали от открывшейся простоты своей судьбы. Их всех, одного за другим, поставили на колени, заставили опустить головы и смотреть в багряную, скользкую от крови и дождя, палубу.

Кто-то с трясущимися плечами рычал и бубнил, яростно проклиная свою жизнь, корабль, море и богов заодно. Кто-то, зажмурившись до слёз, шептал молитву тому единственному, кого помнил с детства. Слова путались, но в каждом слышался животный страх.

Скрестив руки за спиной, капитан Оуэнн Джитуа Кингард медленно прошёл по брошенному на бриг мостику. Доски под его шагами глухо отзывались, словно сам корабль прислушивался. Оуэнн Джитуа остановился на самом краю, там, где обрыв мостика висел над кучей склонившихся фигур.

Он чуть повёл пальцами, и воздух вокруг скелетов едва заметно дрогнул. Иллюзия, как покрывало, мягко опустилась на проклятых. Где секунду назад стояли облезлые, мокрые кости, по палубе теперь шагали живые матросы – люди, неотличимые от любого портового пьянчуги. Лица, бороды, мокрые волосы, потёкшая сажа под глазами, шерстяные куртки – всё выглядело до отвращения настоящим.

– Что нам с ними делать, капитан? – спросил один из абордажной команды „Пожинателя Дасантия“, подходя ближе и не сводя взгляда с коленопреклонённых пиратов.

Кингард не сразу ответил. Он посмотрел на пленных так, как хищная птица смотрит сверху на шевелящуюся внизу мелочь – не наклоняя голову, не опуская взгляд, а будто даже не замечая, что смотрит на живых.

– Поднять рожи! – приказал он.

На его голос пираты отозвались быстрее, чем на выстрел. Сдавшиеся, словно дёрнутые за невидимую верёвку, моментально подняли головы.

Изумление захлестнуло их лица, как ледяная волна. Там, где ещё минуту назад сверкали пустые глазницы скелетов, сейчас стояли живые люди – почти свои: такие же морные рыла, те же потрёпанные камзолы, те же кольца в ушах. Пленные растерянно бегали глазами, переводя взгляд с одного человека на другого, пытаясь понять, что это за издёвка.

Сон? Последнее видение, перед тем как их вывалят в Арлаков ад27? Или они уже там, в самом его грязном отделении, где агония никогда не заканчивается?

Но даже если это и было всё взаправду, любой из них уже принял в глубине себя одну простую, тяжёлую как свинец мысль – отсюда живыми их вряд ли выпустят.

– Кто ваш капитан? – неторопливо спросил Оуэнн Джитуа.

В ответ на вопрос повисло глухое, вязкое молчание. Слышно было, как в трюм, где-то под ними, скатывается обломок дерева и глухо ударяется о переборку.

Кингард чуть повёл плечом, и лицо моментально потемнело.

– Кто ваш капитан, крысы морские! – рявкнул он так, что у ближайших свело плечи. Пальцем он ткнул в общую кучу. – Не смейте молчать! Я, Ужас морей, Оуэнн Джитуа Кингард, вас сейчас всех саблей от плеча до пояса порубаю!

– Кингард? – у кого-то непослушно дрогнули губы. – Боги… О боги…

Четверо из них, даже не поднимаясь с колен, дёрнулись, переглянулись и одновременно ткнули пальцами в одного. Мужик с перевязанным лбом, залитой засохшей кровью повязкой, чуть качнулся, но так и не поднял взгляда.

Кингард посмотрел на него пристально, на миг задержав дыхание.

– Правило трёх. – спокойно сказал он.

Никаких пояснений не потребовалось. Кильтурс, стоявший подле мостика рядом с Раль’Аранеем, только чуть кивнул. Улран прекрасно знал, что такое морское „правило трёх“ и чем оно обычно заканчивается.

Кингард и фарианец уже через секунду разворачивались. Капитан, даже не оглянувшись на пленных, зашагал обратно к своему кораблю, к капитанской каюте, где его ждали карты, ром и занозистые решения, не терпящие свидетелей.

– Схватить этих четверых! – ровным голосом приказал Кильтурс, даже не поднимая саблю. – Отрубить каждому из них правую кисть и скинуть на корм ерависским акулам!

– Прошу! Умоляю вас, не надо! – один из приговорённых сорвался на визг, пытаясь отодвинуться, но ему тут же вжались в спину коленом.

Тирэльзар Огненный всё ещё наблюдал за происходящим сверху, из-за парапета, но к нему уже какое-то время назад присоединился Джерум. Пленных пиратов заставили наклониться вперёд и буквально ткнули лицами в мокрый парапет брига. Руки закинули на ящики.

– Ты сделал свой выбор, пират. – холодно бросил Кильтурс, глядя одному прямо в глаза. – Ты сдал своего капитана!

Один за другим, по цепочке, прозвучали хлёсткие удары. Абордажная сабля с лёгкостью, почти не встречая сопротивления, рассекала мясо и хрустела по кости. С каждым разом крик был чуть выше, отчаяннее. Последний, которому выпало не только ждать своей очереди, но и смотреть на чужую, взвизгнул настолько пронзительно, что у нескольких матросов свело челюсти.

Отрубленные кисти, всё ещё дёргаясь, падали на палубу, оставляя за собой размазанные кровавые дуги, а затем их по одному подхватывали за шиворот и, как ненужный груз, выкидывали за борт. Ерависс жадно принимал подношения, а мутная вода у борта быстро бурела, закипая алыми кругами.

В таком состоянии ни один из этих бедолаг уже не мог подняться на корабль, даже если бы море вдруг решило сжалиться.

Квартирмейстер выпрямился, обвёл взглядом оставшихся живых пленников и, будто делая пометку про себя, слегка качнул подбородком.

– Этих – в трюм. – он ткнул пальцем в каждого. – У каждого на левой руке отрезать безымянный палец. Пусть и вне моря любой, кто взглянет, сразу видит в них пиратов. Нам эти отбросы не нужны, а в городе за их поимку наверняка числится награда.

– Да, командир! – отозвались матросы.

Пленных подняли, грубо потащили к скинутым лестницам. Они спотыкались, срывались, кто-то хлюпал по лужам, кто-то огрызался и тут же получал кулаком под рёбра. Их крик и мольбы о пощаде мало кого трогали. Страх теперь управлял ими, как раньше управляла жажда золота, но, в отличие от смерти, на этот раз им действительно оставляли жизнь – в цепях и с клеймом на руке.

Часть абордажной команды, отдалившись от кровавой середины палубы, спустилась в трюм постепенно оседающего на воду пиратского корабля. Внизу их ждал шумный полумрак смятого дерева и хлюпанье воды, которая уже вгрызалась в нижнюю палубу. Они рылись в обломках, выкатывали из темноты тяжёлые ящики, что пахли смолой и прелым зерном, выволакивали мешки, кожаные сундуки – всё, что ещё могло перейти на борт „Пожинателя Дасантия“ и не раствориться вместе с бригом в ерависской глубине.

– Корабль тонет, капитан… – негромко произнёс Улран, медленно подходя к всё ещё стоящему на коленях пирату, которого четверо сдали без раздумий. – Нужно сделать выбор.

Тот ничего не ответил. Сначала. Плечи чуть дёрнулись, словно он собирался поднять голову, но вместо этого капитан пиратов только усмехнулся – коротко, сухо – и снова опустил взгляд.

Вытащив из трюма несколько самых тяжёлых ящиков, люди Кингарда принялись фиксировать их на спущенных с фрегата верёвках. Доски наверху скрипели, снасти стонали, и вся сцена становилась похожа на последнюю, торопливую разделку туши, пока зверь ещё не окончательно утянул в воду того, кто его ранил.

Квартирмейстер так ничего и не сказал капитану пиратов. Они обменялись лишь одним коротким взглядом. Кильтурс развернулся и направился к трапу, ведущему обратно на свой корабль. Решение уже было принято, и ему не было нужды лишний раз озвучивать его.

Тирэльзар чуть отстранился от парапета, выдохнул и повернул голову к стоящему рядом Джеруму. Капля дождя скатилась ему по щеке, и только тогда он понял, как давно уже перестал моргать.

– Чего это он, Джерум? – поинтересовался эльф-волшебник тихо. – Не убил и не забрал…

Джерум фар’Алион какое-то время молчал, следя глазами за пиратским капитаном, который так и остался на коленях посреди медленно умирающего судна. Ветер чуть трепал его волосы, повязка на лбу потемнела ещё сильнее.

– Эх… – наконец выдохнул Джерум, почти со вздохом. – Ну ты даёшь, „Тау’Элунор“.

Он опёрся локтями о мокрый парапет, глядя на тонущий бриг.

– Капитан мог потерять палец и спастись, – продолжил он уже мягче. – но поступил очень достойно. Капитан никогда не бросает своё судно. Он всегда тонет вместе с ним. Таков уж морской закон.

Джерум, ещё раз тяжело вздохнув, отлип от парапета и, поёживаясь от ветра, неторопливо двинулся к каюте, скоро растворившись среди занятых делом матросов, а Тирэльзар так и остался стоять, вцепившись пальцами в мокрую кромку борта, и долго смотрел вниз, на постепенно кренящийся бриг, на фигуру пиратского капитана, который уже не шелохнётся, хотя вокруг него всё ещё суетились какие-то люди, перетаскивали ящики и поднятые из трюма мешки; Ерависс лениво поднимался, облизывая борта, вода становилась тяжелее, гуще, и тёмный эльф вдруг с болезненной ясностью ощутил, как тонко, почти невидимо проходит граница между теми, кто сейчас бегает, орёт, живёт, и теми, кого вода уже медленно принимает в себя навсегда, и от этой мысли в груди у него стало пусто и холодно, словно кто-то вычерпал оттуда всё тепло. В голове назойливо, как чужая песня, крутятся слова Джерума о законе моря, который кажется красивым и благородным только тем, кто ещё не стоял на тонущей палубе и не чувствовал, как вода тянет вниз, обещая честный, но холодный конец.

***

Абордажная команда, отпыхавшись и кое-как вытерев с лиц кровь и дождь, принялась снимать въевшиеся в доски крюки. Железо неохотно поддавалось, скрипело, как будто и само не хотело отпускать добычу. По одному крюки выдирали из разодранного борта, швыряли на палубу „Пожинателя Дасантия“, где они оставляли мокрые ржавые полосы. Те, кто ещё оставался на захваченном судне, проверили, не забыли ли своих на палубе и в трюме, и один за другим начали возвращаться назад, цепляясь за всё те же мокрые, скользкие верёвки. Вскоре последние матросы, тяжело дыша, перебрались на борт „Пожинателя“, и пиратский бриг остался предоставлен самому себе, как тяжело раненный зверь, которого перестали добивать, потому что исход и так уже понятен.

Найденный груз стаскивали на палубу и тут же отправляли вниз. Ящики, отсыревшие, помятые, с отщеплёнными крышками, перекатывались от удара на бок, потом их подхватывали двое-трое, вели к люку. Короткие, грязные команды тонули в общем гуле. Кильтурс велел не задерживаться, и всё, что представляло хотя бы видимость ценности, моментально отправили в самый низ корабля, на нижние палубы, ближе к вечной сырости. Внутри оказалось ничего особенного: обвязанная верёвкой контрабанда, местами настолько убогая, что даже продавай её год, толку будет мало. Прелые ткани, дешёвый спирт, какие-то мелкие украшения, мутное стекло в обрамлении потемневшего железа, бочонки с тем, что подозрительно пахло прокисшей похлёбкой. Никаких артефактов, никаких редкостей, ради которых стоило бы рисковать шкурой.

Тем временем пиратский бриг начал уходить. Сначала это было почти незаметно: палуба чуть сместилась, вода цепанула за борт чуть выше. Затем корпус ощутимо повело на один бок, и уже стало понятно, что доски не выдержат ни заклинаний, ни обстрела. Ерависс, тяжёлый и упрямый, наконец дожал. Вода полезла через пробитые борта, затопила нижнюю палубу, грозно загудела в трюме. Бриг, вздохнув напоследок, накренился, скрипнул всеми своими переборками и пошёл на дно, утаскивая за собой и капитана, который так и остался на коленях, не пытаясь ухватиться за верёвку или доску. Сначала исчезла корма, потом нос едва заметно рванулся вверх, будто судно пыталось хоть на миг вырваться из чьей-то ледяной хватки, а затем всё рухнуло вниз, разбив на поверхности воду в широкий, быстро сходящий на нет круг.

Те, кого не добили в бою и не выкинули на корм акулам, теперь составляли гордую и жалкую команду выживших. Их, ободранных, перемотанных грязными тряпками, с багровыми рубцами на местах свежих ран, заковали в цепи и отвели на самую нижнюю батарейную палубу „Пожинателя Дасантия“. Там не было ни света, ни воздуха, только копоть, тяжёлый запах плесени, старой крови и пороха. Они сидели, прислонившись к холодным бортам, цепи звенели при каждом неловком движении. Их ждала незабываемая дорога – голодовка вперемежку с качкой, сырой пол под спиной и редкие, злые взгляды караульных до первой попавшейся городской гавани, где их судьбу решат уже не сабли, а казённые решения и петли.

Прошло несколько часов. Корабль успокоился, только глухой, равномерный гул моря и мерное поскрипывание корпуса напоминали о том, что они по-прежнему в пути. В старпомской каюте, залитой мягким светом лампы, Тирэльзар сидел за столом, над которым нависали карты, перья и кружка с уже остывшим напитком. Он, не отрываясь, водил пером по страницам своей книги, заполняя их свежими, ещё живыми картинками минувшего абордажа. Словно боялся, что стоит промедлить, и все краски сцены поблекнут, растворятся, превратятся в сухие, скучные строки.

Он зарисовал бриг под дождём, схематично обозначил положение кораблей, коротко записал имена погибших, приписал на полях несколько своих замечаний насчёт проклятых скелетов и „правила трёх“. Поставил жирную точку, перечитал написанное, затем аккуратно сдул излишки песка, чтобы чернила не размазались.

Книгу, чуть помедлив, он закрыл, слушая, как захлопнувшаяся обложка отдаётся в груди лёгким щелчком. Спрятал её в свою сумку, привычным движением поправил ремень через плечо и, поднявшись из кресла, тихо покинул каюту. На коридоре его обдало другим воздухом – более тяжёлым, корабельным, пропитанным потом, смолой и давно не стиранными куртками.

Он двинулся вниз, в сторону матросского кубрика. Внизу, в трюмах и тесных помещениях, царил особый полумрак и особое дыхание – корабль, полный спящих людей, дышал по-своему. Когда Тирэльзар открыл полускрипучую дверь кубрика, его обдало теплом, смешанным с запахом тела, альтурунского табака28 и сырых досок.

Матросы спали кто как: кто вытянувшись, кто свернувшись клубком, кто сидя, уронив голову на грудь. В этом сонном хаосе он довольно быстро отыскал Джерума фар’Алиона. Тот лежал на узком, не слишком чистом гамаке, широко раскинув руки, словно пытался обнять весь мир. На лице у него была такая довольная, почти детская ухмылка, будто он не на корабле, а где-то среди мягких подушек в далёком, тёплом дворце.

Тирэльзар подошёл ближе и наклонился.

– Джерум… Эй-эй! – негромко позвал он.

Фариец продолжал спать, упрямо. Пришлось действовать руками. Несколько мягких толчков в плечо, затем чуть сильнее.