Ночь Грёз

– Hoare durfefel…137 – выдохнул он, и в этом „ужасе“ было не театральное потрясение, а сухая, тихая констатация того, что мир в который раз показал своё истинное лицо. – Bure…138

Он замолчал, пытаясь найти такие слова, которые не располосуют собственную рану ещё глубже.

– Wgare sliss fou gellevne seemel rithere hene?139 – спросил он наконец. – Beloze…140

Тирэльзар Огненный помолчал. Пещера сжалась в памяти до нескольких чётких картинок: каменный лик Зандраэльха, книга, кровь, кости, грязно-изумрудный свет. Всё это – не для чужих глаз. Не сейчас.

– E’ callesxoes sorra.141 – произнёс он, не смягчая формулировку. – Forlaysi ef. Fit zelvey remay u slicret. Atte laurk csore enow.142

Он развернулся к обелиску культистов, нависшему над деревней тёмным столбом, отбрасывающим неправильную, вязкую тень.

– Berasne rithere tfis obeliske.143 – сказал он, кивнув на каменный столб. – Slie’es diflee. Somashe fit fo’o polavneslai, bervene errafire oute offe thia tarrupas baleneath fit, arle brate fit balfere isnero kieny firalmenvai.144

Он ещё раз глянул на сторону шахты, куда вела тропинка из подмёрзшей земли и пятен старой крови.

– Arle polap jassai fou barale balfere thia evantran.145 – продолжил киэльэшау уже жёстче. – Fou zelvey fale iner hene. Xoes jaine „fou verreve’es“, xoes „fit woilax hej allexain fo’o waithe“. Fou zelvey xoes. Atte ull. Felou slie xoes thare wgare elese liralai iner gosiale csore fus, orre wgare caelle evasvai tfose whes sliss tfis vessele selore bakhell.146

Корзунг дёрнулся.

– Arle wgare avout tfose…147 – начал он, и голос его снова дрогнул, уже срываясь на шёпот.

– Here arle xoe budielelay.148 – перебил эльф. Вышло грубо, безжалостно, но выбирать слова времени не осталось, а мягкость сейчас была бы ложью. – Onely othe remaylai offe tfem.149

Он встретил взгляд орка прямо.

– Slie’es anfalu.150 – сказал он уже тише, но от этого не менее твёрдо. – Slie aise E’ sorrella. Fit’so csore four esva allexa. Pha fou torva puraluna rohene, fou’iles koress msoriv xoes skolestonnelle, bure u thirsax difedier. Pura iner uroteriss olheadhore. Iner uroteriss alravall.151

Корзунг сжал губы в тонкую линию, затем медленно кивнул. В этом кивке было всё: и горе, и злость, и молчаливое обещание выполнить приказ того, кто только что вытащил их деревню из разверстой пасти.

Тирэльзар чувствовал, как ремень сумки впивается в плечо тяжелее обычного. „Мистериум Иронар“ тянул вниз, кинжал костяной работы холодил сквозь ткань и кожу сумки. Оба предмета отяжеляли не только походку, но и мысли.

Он был как никогда близок к разгадке творящегося кругом безумия. Нити, до этого времени казавшиеся хаотичными, начинали складываться в один и тот же узор: Дасанта, пещера у Авир-Туура, теперь Оркш-Доол. Одинаковый шёпот. Одинаковая тьма. Один и тот же запах Ордена Душ, который должен был исчезнуть из этого мира, а, значит, нашёл где-то щель между судьбами.

Быстрым шагом, почти не оглядываясь, Тирэльзар двинулся прочь от деревни, в сторону Эльфграда. Суур уже поднимался выше, снег вокруг искрился бледными бликами, а дорога впереди казалась слишком прямой для такого количества тайн.

Ему нужно было как можно скорее добраться до Коллегии и доложить мастер-наставнику обо всём, что он увидел в Оркш-Дооле. Кинжал и книга – не просто добыча, а ключи. Существенные доказательства его самых мрачных догадок.

Чудом выживший Орден Душ стоит за этими злодеяниями, именно он тянет нитки из тени. И, как бы ни прятался, находится куда ближе, чем можно себе представить.

***

Удачно встретив по дороге попутчика с гружёной телегой, Тирэльзар добрался до Эльфграда куда быстрее, чем рассчитывал. Колёса лениво стучали по укатанному тракту, вокруг тянулся тихий лес, редкие деревья стояли в ряд, словно сонные стражи, и снег лёгкими сухими хлопьями таял на краю плаща. Когда телега, скрипнув, остановилась у подножия холма, тёмный эльф спрыгнул на землю и оказался лицом к лицу с ними, с древними Вратами Эльфов, одним из первых сооружений, что когда-либо возвели на этом острове эшау.

Врата возвышались перед ним, как вырезанный из света монолит. Широкая арка опиралась на массивные, но изящные колонны, каждая из которых была сплошь покрыта тонкой вязью знаков и переплетений, похожих на корни гигантского дерева или русла высохших рек. Лучезарный свет мягко струился изнутри, проступая сквозь толщу белоснежного стеклара, под которой глубоко погребены древние златые узоры. Они то мерцали, то угасали, словно дышали, и от этого казалось, что сами Врата живы, что в них ещё теплится память о той эпохе, когда Первоэльфы обуздали эти земли. Приближаясь, Тирэльзар чувствовал, как воздух становится плотнее и тише, словно невидимая завеса отделяет всё, что по эту сторону, от всего, что по ту. Он прошёл сквозь сияющий пролёт, ощущая на коже лёгкий холодок, будто чья-то невидимая ладонь аккуратно скользнула по его плечам, и, не сбавляя хода, спешно направился к Коллегии.

«Страшно представить, если и другие деревни уже подвержены деяниям некромантов. Это не единичный случай, слишком очевиден узор. Дурное предчувствие, липкое и навязчивое, не отпускает, и я не знаю, с чем оно связано в точности. Мы не охотники, загоняющие зверя в угол, а запоздалые следопыты. Не способны застать врасплох, жалко идём по следам, да ещё и с серьёзным запозданием…»

На мгновение он остановился у края мостовой, достал с пояса булаву и поднёс её к лицу, используя ломаные грани стеклара вместо зеркала. В глубине полупрозрачного и тускло мерцающего кристалла отразился эльф, которому он всё ещё иногда не верил. Высокие скулы, тёмная кожа, прядь выбившихся из-под капюшона волос и главное, то, от чего многие невольно отводили глаза: его оранжево-огненные зрачки, редчайшие среди его народа и почти не встречающиеся во всём эльфийском мире. В этих глазах сегодня плескалась усталость, смешанная с глухой яростью и тем самым плохо скрываемым страхом, который появляется только тогда, когда маг понимает, насколько тонка грань между контролем и хаосом.

Он опустил булаву, вновь почувствовал её привычную тяжесть на поясе и зашагал дальше, вглубь Стеклянного города, к башням Коллегии, где его уже ждали вопросы, отчёты и решения, от которых будет зависеть не только судьба Оркш-Доола.

***

Эльф, немного времени спустя, сумел добраться до Коллегии. Дорога, которая ещё недавно казалась знакомой до последнего камня, теперь воспринималась как чужая. Шестерни механизма безумия уже начали свой ход, и это ощущалось почти физически.

Большая часть населения этого района вышла на улицу. Люди, эльфы, даже парочка дварфов стояли прямо посреди мостовой, на ступенях домов, у лавок, у фонтанов. Они не говорили, не шевелились, только смотрели. Их затуманенный, пустой, лишённый искры интереса взор был направлен куда-то в безжизненную ввысь, туда, где небо выглядело как выцветшая ткань, натянутая над городом. Руки бессильно висели вдоль тела, пальцы иногда едва заметно подрагивали, словно кто-то невидимый пытался за них дёрнуть, но не находил в себе сил. Всё было один в один, как в орочьем поселении, а местами даже хуже, потому что здесь, в сердце эльфийской цивилизации, подобное выглядело особенно жутко.

Тишина стояла такая, что шаги Тирэльзара отдавались в голове глухим эхо. Никто не оборачивался, не шипел от недовольства, не ругался. Торговые лавки приоткрыты, двери домов не до конца закрыты, на подоконниках остывающая еда, забытая посуда, на столбиках фонарей медленно гаснущие магические светильники. Всё застывшее, вывернутое из привычного ритма.

Навстречу ему, резко ломая эту мёртвую неподвижность, бежал незнакомец. Мужчина в тёмном балахоне с поднятым капюшоном пробирался через неподвижную толпу, лавируя меж стоящих тел, как между плохо поставленных статуй. Он явно куда-то спешил, торопливо, нервно, и взгляд его жил, в отличие от остальных: метался, разглядывал улицу, отмечал что-то для себя.

Соприкосновение оказалось почти намеренным. Он задел Тирэльзара плечом, едва не сбив с шага, мельком бросил короткий, оценивающий взгляд и, будто бы случайно, попытался незаметно подкинуть что-то в карман его мантии. Но скомканная узкая записка не попала куда нужно, а выскользнула из пальцев и упала на землю рядом, у самой лужи талого суурового снега.

Тёмный эльф остановился. Вокруг продолжали стоять застывшие фигуры. Никто не шелохнулся. Он наклонился, с осторожностью, словно ожидая подвоха даже от мокрого клочка бумаги, поднял его и развернул. Чернила слегка расплылись, но текст был вполне различим:

«„Tanre, jers norreth! Maerte fourella zhohile fou davilsa calles, csore arseenel dentare isso avout fo’o ramaicre beons tfis yerlunore! Here isso onely nore phath enow – vodah, fo’o thia millesla. Fobrate fourella antee thia norethi pfiship fou calles gindle arle lakesca! Xoefire arle xoe nore isso cossetivael offe avehleomaluna milkars!“152» – подпись отсутствовала.

Ни имени, ни знака, ни символа. Пустота вместо личности.

– Чёрт… – выдохнул Тирэльзар, скомкав бумагу в пальцах. Он бросил быстрый взгляд на неподвижные лица вокруг. – Что же происходит? Неужели мы опоздали?..

Он сжал записку в кулаке так, что бумага чуть не треснула, а затем, разжав пальцы, аккуратно убрал её во внутренний карман, словно это была улика, а не истеричный крик в пустоту.

«Нужно скорее вернуться к мастер-волшебнику!»

Посреди дня свет, испокон веков источаемый Суур, словно дрогнул. Яркость резко палa. Не так, как при обычном затмении или прохождении облака, а словно кто-то накрыл невидимой вуалью весь небосвод сразу. Тени стали гуще и резче, а цвета вокруг поблёкли, утратили сочность. Это не могло остаться незамеченным, да оно и не осталось. Даже застывшие фигуры на улицах на долю мгновения показались ещё более мёртвыми, чем прежде. При этом продолжал идти лёгкий дождь, оседая на волосах, плечах, крышах.

Тирэльзар поднял голову и посмотрел на башни Коллегии Тау’Элунора, возносящиеся над городом. Стекларовые купола и остроконечные шпили отражали тусклый свет Суур тоскливыми бликами, будто сами тоже начали гаснуть. Из окон не доносилось ни привычного гула голосов, ни вспышек заклинаний, ни звона посуды в трапезной. Башни, с виду всё такие же величественные, сейчас казались ему молчаливыми стражами, которые вот-вот отворачиваются от того, что им надлежало защищать.

…

Огромные помещения и залы Коллегии остались позади один за другим. Тирэльзар Огненный двигался почти бегом: мимо арок с витражами, мимо лестниц, мимо картин с портретами великих магов и барельефов с древними сценами. Его шаги то тонко звенели по каменному полу, то глухо отдавались под сводами пустых коридоров. Магические сферы под потолком горели, но их свет казался более холодным, чем обычно, и этот холод ложился на стены призрачным отсветом.

Нигде не было ни души. Ни учеников с охапкой книг, ни спорящих вполголоса магистров, ни раздражённых библиотекарей, ни усталых смотрителей, ни боевых магов. Лестничные пролёты пустовали, двери аудиторий были закрыты или приоткрыты так, что оттуда тянуло тьмой. Всё выглядело так, словно Коллегия одновременно и полна жизни, и мертва. Словно все, кто здесь жил, учился и работал, внезапно вышли в один и тот же час и не вернулись.

Проскакав по затенённым тоннелям и промчавшись через несколько каменных комнат, Тирэльзар, наконец, добрался до Аллеи Великих. Каменные статуи магов прошлых эпох выстраивались по обе стороны, и сууровый свет, падающий из высоких узких окон, цеплялся за их лица, подчёркивая то гордое спокойствие, то скрытую усмешку, то усталую мудрость. Под их тяжёлым и каменным взглядом он чувствовал себя мальчишкой, вновь пришедшим с сумкой книг в руках.

Он отворил дверь центральной башни, шагнул внутрь, повернул налево и почти взлетел по лестнице до второго этажа. Дыхание сбивалось, в висках стучало, а внизу, будто в другой жизни, оставался пустой и странно тихий Эльфград.

Киэльэшау приблизился к открытым дверям Зала Совета. Оттуда доносились голоса, резкие, раздражённые, вразнобой. Каменные стены ловили и множили эхо, отчего казалось, что спорят не десяток волшебников, а сотня.

– Ardrofaʊbletɲe,153 – спокойный, но натянутый голос прозвучал отчётливее остальных. – aflëhaʊĝh thia bireɲbora veʂ becorë mürh morh fabbesasvelett, felaʊ davilsa veʂele eṙafire arv oreɲel, evfeloẉ ƒayekaɲlai.154

– Slę’es lira, Mastere faeril.155 – резко бросили откуда-то сбоку. – Felaʊ caʎes sëmel eṙafire aplesɲe feɲay velth taʊr esva imelai! Felaʊ zelvey yelsë thia oterisvai avaʊt tfis bere fit’so tüo vel’aʂe. Thia impecleslai caʎes thare!156

– Ẉĝare qü taʊr üres fil’aslela?157 – другой голос дрогнул, но не от робости, а от сдерживаемого страха. – Felaʊ caʎes darvialeɲe coesete thia iɲtire Impęriatte, ξaosüs iʂo hleomalüɲa! E’ fëler tfese voaręʎelai aise feɲay! Tfey coaʎet aʊte fo’o ef, brate efy ẉoiles arle harlɲe fo’o zhobjüĝa efy vëlt!158

– Tfis iʂo üʎ jaiɲe dör’aes yrjectü, eɲaʎevle!159 – возразил третий, сухой и раздражённый. – Fortocüs rö faʊr olheadh diafevrelai! Heɲe iʂo ξoe kiaɲize fo’o püesre ceʎy beraʂelolhe arle ftaĝheltaror thia ƒaple eiveɲ morh, arle übofe üʎ heɲe iʂo ξoe kiaɲize fo’o araξ!160

– Ξoe kiaɲize fo’o araξ, faʊ soṙa?161 – голос сорвался почти на крик. – Arle thia ƒaple?! Veʂele faʊ sëɲel ẉĝare’so haṙeɲlalüɲa fo’o tfem?! Ẉĝeɲ ẉaj thia lark vrëmiʎe faʊ selore faʊr ivle iɲer Eʈʂayfĝrade, Maĝɲüs? Fit’so ĝrahër ξaosüs aʊte heɲe!162

– Ξoes „faʊ“ iɲer thia failëmiliar.163 – знакомый голос стал ледяным. – Slę’es ẉedcüld ẉhes taɲvai bere faʊ! Thia Ɲorethiƒaye caʎesξoes hej deolpeʎette affe foeʂa firelai detlore eɲoẉ! Faʊ faʊreʎas thare hoare barëɲbe thia bireɲb iʂo. Tfat’so ẉhai fe veʂ füs, thia mastere-ƒayekaɲlai!164

– Oʎ, Sireɲseɲ!..165 – протянул кто-то с откровенным раздражением. – Ẉĝare caʎes faʊ croʎivaelɲe thare avaʊt ẉĝare’so haṙeɲlalüɲa?! Thia ƒaple iɲer thia csetet fëler thia voaręʎelai tüo, üʎ offe Tay-Eilüeɲore fëlerlai tfem! Arle ẉĝare avaʊt füs? Felaʊ diriʂ isero arle ẉotʧ ofter rö ether la’ʊriʈʂilüɲa thia cal’eʂa tfat tfis üselbett yryʧoesis ẉoiles prës füs affe!166

– Felaʊ qü slęilüɲa eṙafire iɲer taʊr ɲfaʈʂ.167 – устало ответили спереди. – Felaʊ slę ξoes, aflere üʎ, thare csore coaʂele thia ceiʎas offe tfis iɲceξle…168

Все волшебники собрались внутри Зала Совета, и даже архимаг был здесь, покинув на время собственную башню.

Тирэльзар Огненный, едва переступив порог, ощутил на себе тяжесть десятка взглядов. Зал был высок, залит мягким светом маны из колодца-сборщика в центре. Стены скрывали в тени фрески и гобелены, колонны поднимались вверх и терялись в резном своде. Учителя, мастера, старые волшебники в мантиях разных школ стояли вокруг алого каменного круга, сгрудившись ближе к Алири Таурна, словно ищущие точку опоры.

Подбежав, Тирэльзар протиснулся меж них, почти расталкивая локтями. Это вышло грубее, чем он хотел, и тихое недовольство тут же поползло по рядам. Все присутствующие, собравшиеся вокруг магического колодца, окинули его суровыми, тяжёлыми, почти обвиняющими взглядами и загудели вполголоса, перешёптываясь.

Эйстеннерус Арбаль Сиренсен стоял ближе всех к центру, опираясь ладонями о край колодца, и свет маны освещал его лицо снизу, подчёркивая морщины и усталость под глазами.

– Faʊ qü hleome bakkeʎ, Tirelzare thia Faeṙiyɲ rethoril…169 – спокойно, но с заметной напряжённостью проговорил он. – Ẉĝare sliʂ faʊ ĝiɲdle aʊte? Ẉĝare iʂo thia süveʎeʎa offe thia bireɲbora, efy ξaʊde?170

– Mastere-ξoreξaʊde rethae…171 – Тирэльзар на секунду запнулся, оглядывая зал, пытаясь понять, насколько здесь готовы услышать то, что он принёс.

– Hoare davle faʊ ralorɲ büξę iɲer iɲer thia med offe thia Ekriaʎa-Merĝe Caʊɲcile offe Ƒayekaɲlai, faʊ draval zhoetifel ɲovia?!172 – прорезал воздух резкий, почти рычащий голос.

Из ряда выступил волшебник в чёрной, закованной в кожаный доспех, робе. Его глаза сверкнули раздражением:

– Tfat iʂo aeɲoṙaɲte, deofirespefel arle dęfeoleɲt!173

Это был Натиус Шайе. Он внешне выглядел как человек на грани между ухоженной строгостью и выцветшей, подземной усталостью: высокий, сухощавый, с узкими плечами и длинными руками, которые держатся слишком аккуратно, будто привыкли к жестам заклинаний и к спокойной власти. Кожа бледная, каменная, как у тех, кто редко видит сууровый свет, скулы резкие, подбородок острый, лицо вытянутое и собранное, без лишней мягкости. Волосы тёмные, ровные, убранные назад или лежащие прядями у висков, без неряшливости, но и без жизни. Глаза тёмные, глубокие, внимательные, будто в них постоянно горит холодная мысль; ресницы и брови тяготеют к чёрному, подчёркивая этот взгляд. На нём та самая тёмная мантия преподавателя Коллегии, простая по крою, но тяжёлая по ткани, с высоким воротом и аккуратными застёжками, и он носит её так, словно это не одежда, а печать.

– Thorethi-ra-Aɲke mastere-ƒayekaɲ offe thia Faiʎiar offe Kre’asɲe rethoril, üreiɲ iɲer faʊr hoar.174 – мастер-волшебник первого ранга Школы Разрушения Клавидиус Аринор медленно повернул голову в его сторону, и тон у него был холоднее сурового льда. – Hilette fęm ybɲiɲ.175

Клавидиус Аринор выглядел молодым мастером, у которого ещё не успела осесть на лице каменная учительская старость, но уже прорезалась уверенность в каждом движении. Высокий, подтянутый, скорее жилистый, чем массивный, с прямой осанкой и быстрыми, точными жестами рук, которые выдают привычку работать с ошу так же буднично, как другие работают с пером. Лицо чистое, ещё по-своему мягкое, с резкими скулами и внимательным, чуть прищуренным взглядом, будто он постоянно что-то высчитывает, и главное – у него не пробилась даже и борода, ни щетины толком, ни намёка на взрослую тяжесть, только гладкая кожа и упрямое юношеское упрямство в линии подбородка. Волосы тёмные или каштановые, ухоженные, но не дворцовые. Глаза живые, цепкие, светлее, чем у большинства магов, и в них видно не только расчёт, но и азарт ремесла, желание доказать всем вокруг, что он уже мастер, даже если внешность ещё упрямо спорит с этим.

– Fe iʂo detlore.176 – в голосе прозвучала тяжёлая усталость, за которой всё равно чувствовалась сила. – Ɲatiüs Ʈʂaye, arloẉ fęm fo’o coarift. Fe iʂo efy detlore sar’bokle joasik, – Ple. sar’Sireɲseɲ aʂireɲte. Thia bory qikeseɲe tharelai ξaqev morh avaʊt tfis isaξ felaʊ slę…177 – подметил архимаг.

Архимаг Магнус, высокий мужчина, огромный норд, стоял чуть поодаль от колодца. По его словам, он несёт в себе душу Шора. Он был стар, очень стар и мудр, и возраст уже не мог скрыть даже сууровый свет. Одет архимаг не совсем соответственно своему статусу: тёплая, изрядно поношенная мантия с меховой оторочкой, стянутая кожаным поясом, тяжёлые меховые сапоги, в которых можно ходить по снегу хоть целый день, не замёрзнув. Седая борода спадала к груди мягкими, но давно не выпрямлявшимися прядями. Фиолетовые глаза пока ещё не помутнели, хотя видят они уже чуть хуже, чем раньше, и всё же именно сейчас в этих глазах горело настороженное внимание.

– Arĝh!178 – недовольно, но скорее для формы, чем по-настоящему, пробубнил Натиус, сверля Тирэльзара взглядом. – E’ thare fęm aplesɲe feɲay, hoset ɲiüreʎaleio Ɲorethiƒaye faeril. Is’es tfat detlore, Tyr faeril? Ẉhes slę faʊ thëɲ veʂ ξoes felëra offe thia arpëɲ fëhemo offe Dasaɲta?179

Эльф коротко кивнул. Он почувствовал, как десятки взглядов ощутимо впились в него, словно ждали, что именно он скажет сейчас что-то такое, от чего или станет легче, или окончательно сорвётся хрупкое равновесие. Его собственное сердце стучало так, будто пыталось вырваться наружу.

Он сделал вдох, готовясь заговорить.

– Fit’so jaiɲe tfat fe jvaʎiloyɲ veṙeve’es hej roheɲe – tfat’so ẉhai E’ selappelett. 180

Натиус пожал плечами.

– Eɲaʎevle rethmora!181 – Магнус поднял руку и чуть заметно махнул в сторону Натиуса. На его посохе дрогнули закреплённые кристаллы, поймав свет колодца. – Ẉĝare veʂele faʊ masaɲaĝelett fo’o larë avaʊt tfis iɲceξle, Tirelzar.182

Тирэльзар глубоко вдохнул. Воздух в зале был тяжёлый, пахнул старой бумагой, сыростью камня и мёртвой тишиной, которая всякий раз рвалась на клочья криками.

– Mastere-ƒayekaɲlai rethae, ĝraslolele teaʧelai offe thia Faiʎiarlai rethae, hoset büdaliaɲl arle ẉolfaor Ɲorethiƒaye faeril…183 – он прокашлялся, стараясь взять голос под контроль, и сосредоточенно продолжил. – Felaʊ qü üʎalüɲa ü ξaqev morh orkha isaξ felaʊ calals er veʂele übaĝiɲelett. Thia iɲceξle iʂo olheadɲe jaξlaɲlette fo’o thia Irederi offe thia Eiltovirsüslai.184

По залу пробежал глухой шорох, словно кто-то незримо провёл ладонью по поверхности воды.

– Thia Irederi offe thia Eiltovirsüslai?185 – проговорил кто-то из присутствующих, не веря, но и не удивляясь до конца. – E’ thëhre tfese kevaṙsorelai ẉaje tfeir thorel!186

– Ξoa, thia Irederi offe thia Eiltovirsüslai. Fit iʂo ü ʂaef offe ɲekromaɲtęrlai olheadɲe veʎett fo’o Zaɲdraelkh… 187

– Arle ẉĝere sliʂ faʊ ĝehere tfis üformati?188 – перебил его Шайе. Голос Натиуса звякнул, как обнажённый клинок. – Ɲore caʎes füʂeyse evaʂ’laskesɲe, sar’Eysteɲɲ qiskas, büre davilsa. Heɲe iʂo ξoe kiaɲize fo’o voẉξ savɲalore iɲer ü bireɲbora ep tfis. Slę faʊ arvë veʎett ef, ƒayekaɲlai offe Tay-Eilüeɲore?189

С разных концов зала посыпались реплики, короткие, нестройные.

– Ξoa.190 – вторили одни. – Offe eveɲare.191 – высказали другие.

Натиус чуть выпрямился, словно вдохнув эту поддержку.

– Here, tfat iʂo ξaeɲaξɲe efy poira.192 – он тщеславно улыбнулся на лесть, позволяя себе лишнюю мягкость в чертах лица. – Ẉĝare pfëɲ slę faʊ veʂele offe fis ylrerceʎe, Tirelzar?193

– Hej esqas, Ʈʂaye. Hrëɲe, csore omte iɲer faʊr kiriɲ, fo’o aküaɲe liseɲ fo’o tomefire iɲeroĝh fo’o thia evaʂ. 194

Эйстеннерус даже не повышал голоса, но в нём звенело раздражение.

– Slę’es faʊ davle yrξ ef balfere, Sireɲseɲ varɲeth!195 – Натиус вспыхнул. – Faʊ üel hej ü teaʧe atte thia Faiʎiar offe Seʎüsioɲ, büre ξoe ɲore veʂ ĝraɲteʂ faʊ thia detlore fo’o ξileɲce ef!196

– Tfis qe-fisal, Ɲatiüs.197 – Эйстеннерус Сиренсен прищурился, не отводя от него взгляда. – Eiveɲ ü döre caʎes sëmel tfat efy tharedseʎet offe ƒayekaɲori-aʎia iʂo dütareɲe baoɲd faʊ. Faʊ’ü ẉaity aʎeξaiɲ isaξ ü dvelre.198

– Faʊ… 199

– Ξileɲce!200 – архимаг ударил древком посоха по холодному полу.

Звук, тяжёлый и глухой, разошёлся по своду, как раскат далёкого грома, и сразу же припечатал все голоса к камню

 – Faʊ qü ep ü ẉaity hilfreɲ! Caʎes faʊ ĝeʎevɲe ξoes sëmel ẉĝare iʂo haṙeɲlalüɲa?! 201

Он обвёл зал тяжёлым, растягивающимся во времени взглядом.

– Ƒa faʊ slę ξoes arveɲel thia kevɲarsity offe thia bireɲbora, threveɲ liseɲ fo’o tomeoɲez ẉhes aküaɲe tharelai tomefire! 202

Шёпот мгновенно стих. Кто-то неловко откашлялся, мантии перестали шуршать. Колодец маны в центре зала мягко светился, отражаясь в лицах и очках, в седых волосах, в серебряных заколках.