Избранные работы профессора А.К. Сергун

М.С. Шакарян в монографии о субъектах процессуального права, а затем в своей докторской диссертации выделила больший круг лиц, которые наделены компетенцией и к которым, по ее мнению, вследствие этого неприменимо понятие гражданской процессуальной правоспособности. Это не только судебные органы, но также и прокурор, органы государственного управления, все органы и лица, защищающие в процессе чужой интерес, общественность. Предпосылкой участия в процессе всех других субъектов – истца, ответчика, третьих лиц, свидетеля, эксперта, переводчика, представителя – является процессуальная правоспособность [102].

А.Ф. Козлов, первым применивший процессуальную правоспособность ко всем субъектам процессуальных правоотношений, перешел затем на диаметрально противоположную позицию. Он считает, что правоспособности как самостоятельной правовой категории вообще не существует, поскольку она ничем не отличается от любого субъективного права. «Все попытки показать отличие правоспособности от субъективного права нельзя признать удачными», – пишет он в автореферате своей докторской диссертации [103]. Раз правоспособности не существует вообще, ее нет и в процессе.

3. Параллельно с процессом изменения понятия процессуальной правоспособности в нашей литературе появилось и получило известное развитие учение о процессуальной правосубъектности.

Впервые в гражданской процессуальной литературе оно было предложено Н.А. Чечиной в ее монографии о правоотношении, изданной в 1962 г.[104] К тому времени вышел ряд работ по теории материального гражданского права, где излагалось учение о правосубъектности [105]. Н.А. Чечина предложила применить это понятие в процессе, заменив им правоспособность. Она присоединилась к мнению тех авторов, которые считают, что правоспособность – это понятие, необходимое для выражения возможности обладать правами при осуществлении их другими лицами. Там же, где права могут осуществляться только теми, кому они принадлежат, надо пользоваться категорией правосубъектности. Последняя, по их мнению, включает в себя способность не только иметь, но и осуществлять права и обязанности. Н.А. Чечина считает, что поскольку в процессе могут участвовать только такие лица, которые способны сами осуществлять свои права и обязанности, то теория гражданского процессуального права и действующее процессуальное законодательство должны отказаться от понятия гражданской процессуальной правоспособности и пользоваться только понятием гражданской процессуальной правосубъектности. Правосубъектность – это «признанная нормами гражданского процессуального права способность иметь и осуществлять гражданские процессуальные права и обязанности» [106].

«Ее следует рассматривать как общую, абстрактную предпосылку гражданских процессуальных прав и обязанностей» [107]. Правосубъектностью обладают все лица, которые могут участвовать в процессе, но устанавливается она применительно к каждому участнику процесса в отдельности, поэтому надо говорить о правосубъектности сторон, правосубъектности третьих лиц, свидетелей, прокурора, представителя, эксперта и т. д.[108]

Предложение о введении категории процессуальной правосубъектности было поддержано В.Н. Щегловым [109]. Правда, он не во всем согласился с Н.А. Чечиной и существенно видоизменил ее предложение. Он не согласился с тем, что лицо недееспособное не может являться субъектом процесса и что поэтому в процессе невозможно отделение правообладания от осуществления прав. По мнению В.Н. Щеглова, в тех случаях, когда в процессе защищаются права лиц, не обладающих дееспособностью, они сами, а не их представители являются субъектами процесса. Поэтому в качестве сторон и третьих лиц в процессе могут участвовать не только дееспособные, но и недееспособные, а в связи с этим для граждан, выступающих в качестве сторон и третьих лиц, надо сохранить понятия правоспособности и дееспособности. Что же касается всех остальных участников процесса, то у них действительно возможность обладания правами всегда совпадает с возможностью их осуществления, поэтому в отношении них нет смысла различать правоспособность и дееспособность и надо пользоваться только категорией правосубъектности. Таким образом, В.Н. Щеглов предложил не заменять правоспособность правосубъектностью, а пользоваться обоими понятиями, правоспособностью – для граждан и юридических лиц, выступающих в качестве сторон и третьих лиц, правосубъектностью – для всех остальных участников процесса.

Взгляд Н.А. Чечиной нашел также поддержку в недавно вышедшей в свет работе С.А. Якубова «Субъекты советского гражданского процессуального права». Так же как и Н.А. Чечина, С.А. Якубов считает, что все субъекты гражданского процессуального права наделяются свойством гражданской процессуальной правосубъектности, которая объединяет в себе право- и дееспособность и является предпосылкой участия в процессе. Но в отличие от Н.А. Чечиной, С.А. Якубов не предлагает отказываться от понятия правоспособности. По его мнению, все субъекты гражданских процессуальных отношений обладают и правосубъектностью, и правоспособностью, причем последняя также является предпосылкой участия в процессе: «Правосубъектность – …общая предпосылка образования процессуального правоотношения, …общая, абстрактная предпосылка гражданских процессуальных прав и обязанностей»; «правоспособность… определяет способность иметь права и обязанности, быть субъектом гражданских процессуальный правоотношений»; «правоспособность – такая правовая категория, которая обусловливает возможность иметь определенные, конкретные права и нести обязанности… она предшествует образованию правоотношений». Разница между этими двумя категориями в том, что правоспособность, как пишет автор, это только половина правосубъектности, вторую же ее половину составляет дееспособность [110]. В результате получилось, что каждый «субъект процесса должен быть наделен уже не одной, а сразу двумя предпосылками правообладания – правосубъектностью и правоспособностью. Как видно из изложенного, в теории гражданского процессуального права сложилась довольно разнообразная картина взглядов по вопросам процессуальной правоспособности и правосубъектности. Это свидетельствует, очевидно, о том, что учение о них еще окончательно не сложилось и находится в стадии разработки.

4. Взгляд, согласно которому правоспособностью обладают все участники гражданского процесса, наиболее подробно изложен в монографии А.А. Мельникова «Правовое положение личности в советском гражданском процессе» [111]. Автор пишет, что институт правоспособности, по его мнению, имеет отношение ко всем участникам гражданского процесса и отсутствия гражданской процессуальной правоспособности делает невозможным участие того или иного лица в судопроизводстве в качестве любого участника процесса. Проявление гражданской процессуальной правоспособности у каждого участника имеет свои особенности, свою специфику. Далее А.А. Мельников останавливается на этой специфике.

Процессуальная правоспособность сторон и третьих лиц – граждан, а также заявителей по делам, возникающим из административных правоотношений и по делам особого производства, наступает, по общему правилу, со дня их совершеннолетия.

Представители сторон и третьих лиц обладают гражданской процессуальной правоспособностью, как и все другие граждане. Особенность здесь заключается в том, что закон устанавливает, кто не может представительствовать в суде. Это лица, не достигшие совершеннолетия или состоящие под опекой или попечительством; лица, исключенные из коллегии адвокатов; судьи, следователи, прокуроры, за исключением случаев, когда они выступают в процессе в качестве уполномоченных соответствующего суда, прокуратуры или в качестве законных представителей (ст. 47 ГПК РСФСР). Следовательно, делает вывод А.А. Мельников, перечисленные граждане лишены правоспособности, необходимой представителю.

Свидетелем может быть любое лицо, которому могут быть известны какие-либо обстоятельства, относящиеся к делу (ст. 61 ГПК РСФСР), поэтому, пишет А.А. Мельников, для наличия гражданской процессуальной правоспособности свидетеля необходимо хотя бы предположение о том, что это лицо знает факты, относящиеся к делу. Закон устанавливает, что не могут быть вызваны и допрошены в качестве свидетелей: 1) представители по гражданскому делу или защитники по уголовному делу – об обстоятельствах, которые стали им известны в связи с исполнением обязанностей представителя или защитника; 2) лица, которые в силу своих физических или психических недостатков не способны правильно воспринимать факты или давать о них правильные показания (ст. 61 ГПК РСФСР), следовательно, резюмирует автор, указанные лица не обладают гражданской процессуальной правоспособностью, необходимой свидетелям, и не могут участвовать в гражданском процессе.

Экспертиза назначается в случаях, требующих специальных познаний в области науки, искусства, техники или ремесла. Поэтому специальные познания – необходимый элемент, определяющий гражданскую процессуальную правоспособность эксперта. Лицо, не обладающее такими знаниями, не имеет гражданской процессуальной правоспособности эксперта. В силу закона такое лицо должно отказаться от дачи заключения (ст. 76 ГПК РСФСР).

Наконец, гражданская процессуальная правоспособность переводчика определяется, по мнению А.А. Мельникова, знанием языка, так как основная обязанность переводчика – переводить объяснения, показания, заявления, документы и т. п.

5. Из приведенного видно, что А.А. Мельников различает правоспособность сторон и заявителей, правоспособность представителей, правоспособность свидетелей, правоспособность экспертов и правоспособность переводчиков. Он не касается правоспособности судебных и других органов, поскольку его монография посвящена только правовому положению личности. Некоторые же авторы пишут еще о правоспособности суда, правоспособности прокурора, правоспособности органов государственного управления, правоспособности общественных организаций и коллективов трудящихся [112]. Иными словами, взамен единого понятия гражданской процессуальной правоспособности предлагается ряд ее видов. Это связано с тем, что невозможно определить ее содержание общим для всех субъектов образом. Правда, в литературе была сделана попытка определить правоспособность и ее содержание так, чтобы она охватывала все субъекты процесса. «Гражданская процессуальная правоспособность, – писала М.А. Викут в работе 1968 г., – абстрактная предпосылка обладания всеми допускаемыми гражданским процессуальным правом процессуальными правами и обязанностями»[113]. Но дело в том, что такой правоспособности нет ни у кого. Не существует субъекта, который мог бы занять любое процессуальное положение и тем самым приобрести любое из допускаемых законом процессуальных прав. Очевидно, поэтому сама М.А. Викут в автореферате докторской диссертации, написанном в 1971 г., уже не повторяет своего прежнего общего определения правоспособности, а пишет, что ее содержание должно определяться отдельно для каждого субъекта процессуальных отношений [114].

К этому же по сути дела приходят и все другие авторы, которые пишут о правоспособности каждого из субъектов процессуальных правоотношений в отдельности. Конструируется не одна, а множество гражданских процессуальных правоспособностей. Если перевести это на язык материального гражданского права, то пришлось бы говорить не о правоспособности граждан и юридических лиц, а отдельно о правоспособности заказчиков и подрядчиков, правоспособности покупателей и продавцов, наследников и наследодателей.

Таким образом, первым следствием нового понимания процессуальной правоспособности является ее дробление по числу участников процесса. Это, во-первых, разрушает понятие правоспособности как общей предпосылки правообладания. Кроме того, в результате такого дробления один и тот же субъект оказывается сразу носителем нескольких процессуальных правоспособностей. Гражданин, например, может их иметь сразу четыре-пять. Если он знает что-либо об обстоятельствах дела, владеет языком и является специалистом в какой-то области, то оказывается, что он наделен пятью видами процессуальной правоспособности: правоспособностью стороны и заявителя (как всякое лицо), правоспособностью свидетеля, правоспособностью эксперта, правоспособностью переводчика.

Если правоспособность эксперта и переводчика связывать с наличием определенных знаний, то, очевидно, она носит еще более узкий характер и предполагает еще большее дробление. Если гражданин знает, например, русский и таджикский языки, то, очевидно, он может участвовать в качестве переводчика не в любом процессе, а только в таком, где нужно знание этих двух языков. Значит, он обладает не правоспособностью переводчика вообще, а правоспособностью переводчика для участия только в тех процессах, где нужно знание русского и таджикского языков, и не обладает правоспособностью для участия в процессах, где нужно знание других языков. Тоже самое и в отношении экспертов. Если гражданин обладает бухгалтерскими познаниями, то он не может быть экспертом в деле, где нужна медицинская экспертиза. Поэтому, очевидно, он обладает не процессуальной правоспособностью эксперта вообще, а процессуальной правоспособностью эксперта-бухгалтера; врач обладает правоспособностью эксперта-медика и т. д.

Если представить себе количество областей знания, в которых может потребоваться производство экспертизы, а также количество языков и число возможных сочетаний из них по два, то сколько же разновидностей процессуальной правоспособности придется еще выделять?

Еще большее разрушение общих представлений о правоспособности связано с конструкцией правоспособности свидетеля.

«Для наличия гражданской процессуальной правоспособности свидетеля, – пишет А.А. Мельников, – необходимо хотя бы предположение о том, что это лицо знает факты, относящиеся к делу» [115]. Не совсем понятно, надо ли считать, что правоспособность свидетеля возникает в тот момент, когда лицо узнало факты или когда было сделано предположение о том, что он их знает. Но так или иначе, если сделанное предположение окажется ошибочным и суд, допросив свидетеля, убедится, что тот об обстоятельствах дела ничего не знал, очевидно, придется признать, что правоспособности у свидетеля не было. Однако в процессе это не помешало ему участвовать. Значит, правоспособность свидетеля не такая уж необходимая предпосылка к его привлечению к делу.

Кроме того, правоспособность свидетеля связывается А.А. Мельниковым со знанием фактов по определенному делу и сводится, следовательно, к возможности участия именно в этом деле. Получается, что правоспособность свидетеля – это способность участвовать в одном определенном процессе.

Несколько иначе определяется момент, с которого возникает правоспособность свидетеля в учебнике 1965 г. Там сказано, что закон не устанавливает определенного возраста, с которого гражданин может быть свидетелем в суде. В отношении несовершеннолетних суд сам определяет, могут ли они быть свидетелями по делу. С этого момента возникает их процессуальная правоспособность [116]. Значит, когда суд решил вопрос о привлечении свидетеля в процесс и вынес соответствующее определение, возникла его правоспособность. Но с этого же момента он становится участником процесса. Момент возникновения правоспособности и момент вступления в процесс совпадают. Правоспособность оказывается не предпосылкой правоотношений, а сопутствующим элементом к уже возникшим правам и обязанностям.

Д.М. Чечот считает, что правоспособность свидетеля возникает с 16 лет, но одновременно указывает, что свидетелем может быть и лицо, не достигшее этого возраста [117]. Следовательно, он допускает возможность участия в процессе и без правоспособности.

Из приведенных положений видно, что признание правоспособности за всеми участниками процесса приводит не только к дроблению этого понятия даже внутри одной отрасли права, но и к разрушению того понятия правоспособности, которое было принято за исходное. Из общей предпосылки правообладания правоспособность то превращается в способность к участию в одном единственном правоотношении, то оказывается, что она возникает одновременно с вступлением в правоотношение, то, наконец, что в правоотношении можно участвовать и без нее, т. е. вовсе перестает быть предпосылкой правообладания.

Эти результаты представляются весьма знаменательными и свидетельствуют, на наш взгляд, о том, что понятие правоспособности применялось к явлениям, которых оно не охватывает.

6. «В гражданские процессуальные кодексы союзных республик должна быть включена норма, определяющая круг лиц, обладающих гражданской процессуальной правоспособностью, а также должно быть определено содержание гражданской процессуальной правоспособности для каждого субъекта гражданских процессуальных правоотношений», – пишет М.А. Викут [118].

Это предложение представляется весьма последовательным и логически вытекающим из занимаемой ею позиции. Действительно, если существует гражданская процессуальная правоспособность суда, прокурора, свидетелей, экспертов и всех других, если она является обязательной предпосылкой их участия процессе [119], то необходимо в законе указать, когда она возникает, когда прекращается и в чем заключается ее содержание, жаль только, что не было сделано попыток сформулировать все те нормы, которые предлагается включить в ГПК, а включить их пришлось бы довольно много. Поскольку содержание правоспособности всех субъектов процессуальных правоотношений признается различным, придется вводить отдельные нормы о правоспособности суда, причем отдельно для народных судов, для судебных коллегий и президиумов областных и приравненных к ним судов, для судебных коллегий, Президиумов и Пленумов Верховных Судов союзных республик, Судебной коллегии и Пленума Верховного Суда СССР, для председателей соответствующих судов, а если признавать самодеятельными субъекты процессуальных отношений народных заседателей, членов судебных коллегий, судебного исполнителя, то и отдельно для них нормы о правоспособности прокурора, сторон, третьих лиц, органов управления, общественных организаций, административных органов и должностных лиц, свидетелей, экспертов, переводчиков, финансовых органов, нотариусов, представителей и т. д.

В новых статьях надо будет указать, когда возникает правоспособность каждого из субъектов, когда она прекращается и каково ее содержание.

Момент возникновения правоспособности для отдельных участников процесса определяется всеми авторами по-разному. Правоспособность стороны возникает у граждан, по мнению Д.М. Чечота, со дня рождения, а по мнению А.А. Мельникова, как правило, с 18 лет. Д.М. Чечот считает, что правоспособность прокуратуры возникает в момент образования соответствующего органа, И.Б. Пономарев – в момент образования органа и назначения на должность. «Для возникновения гражданской процессуальной правоспособности свидетеля, – пишет А.А. Мельников, – необходимо хотя бы предположение о том, что это лицо знает факты, относящиеся к делу»; Д.М. Чечот указывает, что правоспособность свидетеля возникает с 16 лет. Правоспособность экспертов, по мнению Д.М. Чечота, наступает с 18 лет; А.А. Мельников связывает ее с получением определенных знаний [120]. О времени прекращения правоспособности отдельных участников не пишут совсем.

Содержание правоспособности каждого из участников, очевидно, должно заключаться в возможности иметь все те права и обязанности, которые ему законом предоставляются. Поэтому для создания нормы о правоспособности любого из участников процесса придется выбрать из кодекса и вторично вписать в новую статью (только уже в качестве возможных) все права и обязанности, которые кодексом за ним закреплены [121]. Например, статья о правоспособности прокурора, очевидно, должна будет выглядеть примерно так: «Гражданская процессуальная правоспособность прокурора возникает в момент организации органа прокуратуры и прекращается с его прекращением.

В силу гражданской процессуальной правоспособности прокурор может иметь право возбудить гражданское дело вступить в него в любой стадии процесса, приносить кассационный или частный протест, возбудить пересмотр дела по вновь открывшимся обстоятельствам, возбудить исполнительное производство, знакомиться с материалами дела, заявлять отводы представлять доказательства, участвовать в исследовании доказательств, заявлять ходатайства, давать заключения (чтобы норма была полной, надо будет указать и все остальные права, предоставляемые прокурору ГПК; отдельно надо будет оговорить возможности тех прокуроров, которые могут участвовать в стадии пересмотра дел в порядке надзора)».

При сравнении этой статьи с действующими статьями ГПК нетрудно заметить, что к существующему законодательному регулированию она ничего не добавляет, а поэтому практически не нужна. Все перечисляемые в ней права прокурору действующим законом уже предоставлены.

Возможен и другой вариант формулировки норм о содержании правоспособности того или иного участника процесса. Можно не давать в ней перечня возможных прав и обязанностей, а просто указать: «В силу гражданской процессуальной правоспособности прокурор (свидетель, эксперт и т. п.) может иметь все те права и обязанности, которые предоставлены ему настоящим Кодексом». Но дело в том, что он может иметь их и сейчас, без введения такой статьи. Она и в этой формулировке не нужна.

Сказанное свидетельствует, на наш взгляд, о том, что конструкция правоспособности каждого субъекта процесса вызывает не только теоретические, но и практические возражения. Она не может быть реализована в законе и представляет собой неработающую правовую конструкцию.

7. Представляется, что те результаты, к которым приводит распространение правоспособности на все субъекты процесса, имеют значение не только для теории гражданского процесса, но и для общей теории права.

В общей теории права широко распространен взгляд, что правоспособность является свойством всех субъектов всех отраслей права. Правоспособность по существу понимается при этом как синоним способности быть субъектом права. Почти во всех учебниках общей теории мы находим следующее изложение вопроса: субъект права – это лицо, которое может иметь права и обязанности; дальше говорится, что субъект права обладает свойством правоспособности – т. е. способности иметь права и обязанности [122]. Нетрудно заметить, что оба эти определения по существу говорят об одном и том же. Недаром С.Ф. Кечекьян объединил их оба в одно: «Способность быть субъектом права, т. е. обладать теми или иными правами или нести обязанности, – называется правоспособностью» [123]. С.С. Алексеев вслед за словом «правосубъектность» в скобках как равнозначное ставит «правоспособность» [124]. Значит, сказать, что лицо является субъектом права, – это то же самое, что назвать его правоспособным [125].

Возможно, что такое понимание правоспособности не вызывает в общей теории никаких практических трудностей, поскольку она определяет правовые возможности субъектов лишь самым общим образом. Но для отраслевых наук недостаточно выяснить, кто относится к числу субъектов данной отрасли права. Надо еще определить конкретные правовые возможности этих субъектов: в каких именно правоотношениях и в качестве кого они могут участвовать. Иначе говоря, если признавать, что правоспособность существует, надо определять ее содержание.

Когда в гражданском процессе встали на эту позицию и признали, что правоспособность – свойство всех субъектов процессуальных правоотношений, а затем начали определять ее содержание, то само понятие правоспособности оказалось разрушенным.

При этом следует отметить, что все без исключения процессуалисты начинают свое исследование как раз с признания положения общей теории, что правоспособность – это общая предпосылка правообладания. Но как только они переходят к конкретному анализу, к определению содержания и времени возникновения правоспособности, она сейчас же перестает быть предпосылкой и заменяется множеством отдельных правоспособностей [126] или даже перестает быть предпосылкой вообще.

Правоспособность сторон, свидетелей, экспертов, переводчиков и т. д. – это никак не общая предпосылка правообладания, а способность к участию в процессе только в одном определенном качестве.

Случаи же, которые встречаются почти у всех авторов, когда оказывается, что в процессе могут участвовать лица, еще не обладающие правоспособностью, или что она возникает одновременно с вступлением в процесс, совсем лишают ее качества предпосылки правообладания.

Аналогичные результаты наблюдаются и в других отраслевых науках. Например, ряд авторов в области административного права, в области уголовного процесса признают, что в каждой из этих отраслей существует своя отраслевая правоспособность, что присуща она всем субъектам этой отрасли права и является обязательной предпосылкой их вступления в правоотношения.

Определение отраслевой правоспособности происходит по очень простой схеме: в формулу правоспособности, данную общей теорией, вставляется название соответствующей отрасли. Если по общей теории правоспособность – это способность иметь «права и обязанности, то административная правоспособность – это способность иметь административные права и обязанности; административно-процессуальная правоспособность – способность иметь административно-процессуальные права и обязанности; уголовно-процессуальная правоспособность – иметь уголовно-процессуальные права и обязанности [127]. Однако вслед за этой общей формулой, охватывающей как будто бы всех субъектов, правоспособность сейчас же разбивается по участникам процесса или по другим группам субъектов. И оказывается, что речь идет уже не об общей способности «иметь права и обязанности», а отдельно о способности быть обвиняемым, о способности быть свидетелем и т. п. Точно так же, как и в гражданском процессе, в уголовном процессе предлагается выделить правоспособность прокурора, правоспособность свидетеля, эксперта и др. [128] Причем указывается, что правоспособность обвиняемого возникает «при наличии определенного возраста в момент совершения общественно опасного деяния». Следовательно, это способность участвовать только в одном определенном процессе (по уже совершившемуся деянию), и только в одном определенном качестве – в качестве обвиняемого. «Свидетель становится правоспособным со времени приобретения способности правильно воспринимать действительность и достоверно сообщать о воспринятом. Это качество складывается у нормального человека в возрасте около трех лет» [129]. Очевидно, что время появления этой способности совершенно индивидуально, суду придется определять ее в каждом случае в отдельности, потому о существовании правоспособности свидетеля у конкретного лица удастся узнать только после того, как суд решит привлечь его в процесс.