
Полная версия:
Ведьма королевского круга
Дагна села. Она сидела очень прямо, и я слышала, как она думает: старая дура, старая дура, я двадцать лет, я двадцать лет.
Ирма, которая до этого не сказала ни слова, проговорила:
— Ему нужна она.
Все обернулись.
— Он позвал не деревню, — сказала Ирма. — Он позвал её. Он сказал: приходи сама, без старух, без нитей, без соли. Если бы ему нужна была земля за рвом, он бы не ставил условий.
— И что из этого? — спросила Велга.
— А то, что если она поедет туда с Дагной и с солью, он может и не выйти, — сказала Ирма. — И мы не узнаем ничего.
Велга долго молчала.
— Значит, поедет одна, — сказала она наконец.
— Велга! — сказала Аста.
— Не одна, — сказала Велга. — С охраной, но без нас. Пусть он видит, что мы сделали, как он просил, и что девчонка пришла сама. А мы будем смотреть отсюда. — Она повернулась ко мне. — Ты сядешь на краю пустоши и будешь держать конец, а рядом будет кто-то с мечом и кто-то с солью. И если что-то пойдёт не так, ты уйдёшь. Ты поняла? Ты уйдёшь, даже если деревня будет стоять перед тобой и плакать.
Я кивнула.
— Скажи вслух.
— Я уйду.
Велга отошла и села на свой табурет.
— Через три дня, — сказала она. — За три дня я покажу тебе, как держать конец на земле. Это не то, что у чаши. Там всё иначе: земля под ногами тёплая, а по рукам идёт не вода, а ветер.
Дагна поднялась и пошла к ступеням, прижимая руку к груди. У двери она обернулась.
— Если ты её отпустишь, — сказала она Велге, — и она не вернётся, я тебе этого не прощу.
И вышла.
Аста подхватила корзинку и поспешила за ней. Остальные вышли следом, тихо, как выходят из комнаты, где кто-то болен.
Ирма осталась.
Она стояла у чаши и смотрела на воду, и я уже знала, что она скажет что-то, чего мне не хочется слышать.
— Ты не сказала им всего, — проговорила она.
— Я сказала всё.
— Ты сказала всё про голос. — Ирма подняла на меня глаза. — Я не про голос.
Я не двинулась.
— В ту ночь, когда ты первый раз села к чаше, — сказала Ирма, — ты услышала Дагну раньше, чем она заговорила. Ты повернулась к ней прежде, чем она открыла рот. Я стояла напротив и видела.
— Мне показалось.
— Мне тоже показалось. Один раз. — Она улыбнулась одними губами. — А потом я вспомнила, как ты вздрогнула в подвале, когда я подумала про тебя. И как ты на кордоне читала воду, а сама смотрела не в чашу, а в сторону, будто слушала кого-то за спиной.
Я молчала, и сердце у меня билось где-то в горле.
— Не бойся, — сказала Ирма. — Я не собираюсь тебя выдавать.
— Почему?
— Потому что мне это выгодно. — Она сказала это просто, без всякой угрозы, и от простоты стало хуже. — Я двенадцать лет в этом подвале, и я знаю: когда короне понадобится кого-то отдать, отдадут ту, которая ничего не умеет и ничего не стоит. А ты стоишь дорого. Значит, ты будешь мне полезна.
— Это всё?
— Нет. — Ирма подошла ближе и понизила голос. — Ещё потому, что я знаю, каково это: держать в себе такое, что если оно выйдет, то выйдешь вместе с ним.
Она повернулась и пошла к ступеням.
— Велга знает? — спросила я ей в спину.
Ирма остановилась.
— Велга знает больше, чем говорит, — сказала она. — Это её и держит на этом свете.
Дома пахло клеем и горячей кашей.
Отец сидел за верстаком, и в мастерской было темно, только над ним горела сальная свеча. Он поднял голову, когда я вошла, и я услышала, как он думает: пришла, слава богу, а я всё думал, где она ходит до темноты.
— Ты поздно, — сказал он.
— Дела.
— Какие у тебя теперь дела, — проговорил он и снова склонился над переплётом, и по тому, как он это сказал, я поняла, что он не спрашивает.
Мать была наверху. Я поднялась и села на край её кровати, и она отложила штопку.
— Говори, — сказала она.
Я сказала.
Она выслушала до конца и не заплакала, и не закрыла лицо руками, и не стала говорить «нет». Она сидела очень прямо и смотрела в стену, туда, где висела вышитая подушечка, которую она сама сделала в девках.
— Когда? — спросила она.
— Через три дня.
— Одна?
— С охраной. Велга говорит, что он позвал меня одну, значит, старейшины должны остаться здесь.
Мать кивнула.
— Это правильно, — сказала она. — Старухи его разозлят.
Я уставилась на неё.
— Ты знаешь, кто он?
— Я знаю, что рассказывают, — сказала мать. — Я тебе говорила, что мать моя об этом говорила, а ей говорила её мать. Это не сказка, Фина, это то, что передают, как передают рецепт от лихорадки.
Она сложила штопку и положила её на колени.
— Раньше границу держал не Круг, — сказала она. — Раньше её держал один человек. Его называли Сторож. Он жил за рвом, и к нему ходили, когда что-то случалось: когда скотина пропадала, когда ребёнок не просыпался, когда на пустоши начинали петь по ночам. Он держал, а люди сеяли, и все были довольны.
— А потом?
— А потом пришёл король, — сказала мать. — Не нынешний, а его прадед. Он решил, что земля за рвом должна кормить казну, а Сторож не должен брать свою долю. И он отдал границу ведьмам, а Сторожа прогнал. Или убил. По-разному говорят.
— И что стало со Сторожем?
Мать помолчала.
— Говорят, он не ушёл, — сказала она. — Говорят, он стоит там, на краю, и ждёт, когда с ним расплатятся. Наши бабы его так и звали: Тот, Кто Ждёт.
У меня по рукам пошёл холод, и я вспомнила тонкую чёрную полоску на краю ровной земли.
— Он забрал деревню, — сказала я. — Он сказал, что не жжёт, а берёт.
— Он всегда берёт, — сказала мать. — Он берёт то, что у него отняли. Двадцать два двора стоят на его земле, Фина. Он их забрал не потому, что злой. Он берёт своё.
— Но там были люди.
— Люди были на его земле. — Мать посмотрела на меня. — Я не говорю, что он прав. Я говорю, что он считает, будто прав.
Внизу стукнула дверца печи, и мы обе прислушались.
— Мама, — сказала я. — Что мне делать?
Она взяла мою руку и сжала её.
— Слушай меня, — сказала она. — Он будет говорить с тобой мягко. Он всегда говорит мягко, так рассказывают. Он будет говорить, что ему одиноко, что его обидели, что ему нужен только один человек, который его выслушает. Это всё правда, и от этого оно страшнее.
— Что мне ему сказать?
— Ничего не обещай, — сказала мать. — Ничего не бери. И не называй ему своего имени.
— Почему?
— Потому что имя — это не слово, — сказала она. — Имя — это то, чем тебя держат. Мать моя говорила: назови себя — и тебя позовут. Позовут — и ты пойдёшь. Не важно, куда и зачем. Пойдёшь, потому что тебя позвали по имени.
Я сидела и слушала, как внизу отец возится с чем-то у верстака.
В комнате было тепло, пахло сушёными травами, и на подоконнике лежал мамин напёрсток.
— Он уже знает моё имя, — сказала я.
Мать медленно повернула голову.
— Откуда?
— Он назвал меня в первую ночь. — Я смотрела на свои руки. — Он сказал: «Вот ты где, я тебя искал». А потом назвал по имени. Он знает, сколько у нас было ступеней. Он знает, что я слышу людей. Он позвал по имени Каэля.
Мать долго молчала.
— Тогда, — сказала она наконец, — не поезжай.
— Я должна.
— Тогда сделай так, чтобы он не мог тебя позвать целиком. — Она смотрела на меня, и лицо у неё было очень спокойное. — Имя у тебя одно, и оно у него уже есть. Но есть ещё то, чем тебя зову я. Отец зовёт тебя по-своему, я по-своему, и этого он может не знать.
— Мама, ты зовёшь меня Финой.
— Не всегда, — сказала она.
И я вспомнила.
Она звала меня так, когда я была маленькой и болела, и потом ещё несколько раз, редко, когда думала, что я не слышу. Это было не имя, а одно слово, которое она говорила шёпотом, будто боялась, что его услышат.
— Скажи его себе, — сказала мать. — Тихо. И держи при себе. Когда он позовёт тебя Финой, ты вспомнишь, что ты не только Фина, и, может быть, устоишь.
Я сказала. Тихо, одними губами, и мать кивнула.
— Теперь иди спать, — сказала она. — У тебя три дня.
У двери я обернулась.
— Мама. А ты его слышала?
Она не ответила сразу.
— Один раз, — сказала она. — В девках, на реке. Я стирала, и вдруг всё стихло: ни воды, ни птиц, ни людей. И кто-то за спиной сказал: «Здравствуй». И я, дура, ответила: «Здравствуйте».
— И что он?
— Ничего, — сказала мать. — Я обернулась, а там никого. Я взяла бельё и пошла домой, и всю дорогу у меня в голове было это «здравствуй». И оно сидело там три дня.
Она подняла штопку и снова взялась за иглу.
— Не отвечай ему, — сказала она. — Ни на «здравствуй», ни на что другое. Пусть говорит.
Три дня Велга учила меня держать на земле.
Мы уходили за город, на пустырь за скотобойней, где земля была вытоптана и никто не ходил. Велга брала с собой мешок соли и жестяную чашу, ставила её на землю и велела садиться.
— Здесь не вода, — сказала она в первый день. — Вода отвечает тебе. Земля отвечает тому, что под ней. Положи ладони и не жди ничего.
Я садилась на холодную землю, клала ладони и ничего не чувствовала.
— Ты держишь с усилия, — сказала Велга. — У воды это годится, вода податливая. А земля усилия не любит. Земля любит, когда ты просто есть.
На второй день я поняла, что она имеет в виду. Земля была не тёплая и не холодная. Она была плотная, и под волосками травы шло очень медленное движение: не рябь, не ток, а что-то вроде дыхания, которое повторялось и повторялось и не заканчивалось.
— Вот, — сказала Велга. — Держи.
— Что я держу?
— Не знаю. — Она стояла рядом, засунув руки в рукава. — Я держу свой конец и знаю, что я держу. А у тебя узел. Тебе надо понять, что он делает, а не как он называется.
К третьему дню у меня занемела спина, а ладони стали серыми, как у прачки.
И на третий день Велга заговорила.
Мы сидели на пустыре, за нами курилась скотобойня, а впереди был город. Велга смотрела на него и молчала долго, прежде чем сказать первое слово.
— Я знала про Сторожа, — сказала она.
Я не двинулась.
— Я знала про него тридцать лет, — сказала Велга. — В Круге это знание передают от Главной к Главной. Моя Главная была до меня, а до неё — другая. Все они это знали, и все они молчали.
— Почему?
— Потому что нам приказали молчать. — Велга говорила ровно, как говорила всегда. — Когда корона отняла у него землю, она не убила его. Она не смогла. Она отрезала его от людей — и поставила нас на его место. Нам велели держать так, чтобы он не подошёл к рвам. И велели не рассказывать, что он есть, потому что если люди узнают, что границу держит не Круг, а мы только не пускаем хозяина на его поле, то Кругу не на что будет жить.
У меня во рту стало сухо.
— Значит, мы не держим границу, — сказала я. — Мы держим его.
— Мы держим его, — согласилась Велга. — И держали тридцать лет. Пока держали.
— А прежняя Главная?
Велга долго молчала.
— Она была лучше меня, — сказала Велга. — Она пришла в Круг за десять лет до меня. Она была умная, она читала старые книги, и она говорила мне то же, что я теперь говорю тебе: так не может продолжаться. Мы не пускаем человека на его землю и называем это границей.
— И что она сделала?
— Она пошла с ним говорить.
Я обернулась.
— Она знала про него?
— Она знала. — Велга посмотрела на меня. — Перед самым пожаром она пошла на север, на Бренскую пустошь, одна, без соли, потому что он позвал её так же, как теперь зовёт тебя. Она вернулась и сказала: «Он хочет не землю».
— А что?
— Она не успела сказать, — проговорила Велга. — Через неделю сгорел кордон.
Мы сидели и молчали, и из скотобойни тянуло тёплым и солёным, и где-то за стеной мычала корова.
— Почему вы мне не сказали? — спросила я.
— Потому что тебя не пустили бы ни на пустырь, ни к чаше, — сказала Велга. — Потому что ты бы испугалась и ушла, а Круг без Главной не проживёт и года. И потому что мне было стыдно. — Она встала и отряхнула юбку. — Не туда понесло. Теперь учись держать, у нас два дня.
Выехали мы до рассвета.
У ворот стояла та же карета, что везла меня на кордон, и тот же гонец, и Каэль, и ещё четверо гвардейцев.
Велга пришла проводить. Она дала мне жестяную чашу, мешочек соли и полотняный лоскут, в который была завёрнута старая ложка.
— Ложка зачем? — спросила я.
— Затем, что если он тебе что-то предложит, а ты не знаешь, что делать, — сказала Велга, — ешь. Человек, который ест, не соглашается. Так учила моя Главная.
Она взяла меня за плечи и повернула к себе.
— Слушай внимательно, — сказала она. — Он торгуется не за деревню. Он торгуется за тебя. Что бы он ни предлагал, он предлагает одно: чтобы ты не ушла.
— Мать сказала то же, — проговорила я.
— Тогда у тебя две умные бабы, — сказала Велга. — Это больше, чем у большинства Главных.
Каэль подсадил меня в карету и прикрыл дверцу. Я отодвинула занавеску и увидела, как Велга стоит у ворот, маленькая, в тёплом платке, и смотрит нам вслед.
— Полторы сутки до поворота на восточный кордон, — сказал Каэль, подъезжая к дверце. — И ещё день по пустоши. К деревне подойдём к вечеру.
— К деревне?
— К тому месту, где она была, — сказал он и помолчал. — Я больше не знаю, как это называть.
Карета вышла из ворот, и я закрыла глаза и стала считать: раз, два, три. Позади оставался город, впереди была пустошь, и где-то за ней стоял человек, который знал моё имя и очень давно ждал.
Пустошь началась сразу за рекой.
Сначала ещё попадались кусты, потом пошли серые камни, потом и камни кончились. Земля стала плоской, как противень, и ветер здесь дул не порывами, а ровно, будто кто-то оставил открытой дверь в другой комнате.
К вечеру второго дня мы доехали до рва.
Он был не такой, как у Бренского кордона. Здесь ров шёл не поперёк дороги, а вдоль, и за ним не было вала. Просто ров, а за рвом ровная серая земля до края неба, и на ней ни травинки.
Гвардейцы спешились. Гонец остался в карете и смотрел в другую сторону.
— Дальше нельзя, — сказал начальник охраны, немолодой, с седыми усами. — За ров не пустим.
— Мне надо туда.
— Нам велено вас беречь, — сказал он. — За ров мы не пойдём и вас не пустим.
Каэль подошёл и встал рядом.
— Я пойду с ней, — сказал он.
— Тебе-то что, — сказал начальник охраны.
— Мне велено быть при ней.
Они смотрели друг на друга, и я слышала, как начальник охраны думает: мальчишка, а туда же, и как бы мне за него перед начальством не отвечать, и как бы нам тут всем не остаться.
— Хорошо, — сказал он наконец. — До камня. Дальше ни шагу, оба.
Камень стоял у самого рва: серый, вросший в землю, с обломанным верхом.
Я перешагнула ров — он был мне по колено, сухой, с песчаным дном — и пошла по ровной земле.
Идти по ней было странно. Ноги ступали по твёрдому, но под твёрдым не было ничего: ни корней, ни ям, ни кротовых ходов. Земля была гладкая, как столешница, и от неё не пахло.
Шагов через сто я остановилась.
— Здесь, — сказала я.
Каэль остался у камня. Он стоял и держал руку на поясе, и я слышала, как он дышит.
Я поставила жестяную чашу на землю, налила в неё воду из фляги и села рядом, поджав ноги. Потом достала ложку, горшочек с кашей и хлеб и разложила всё на коленях.
И стала ждать.
Солнце садилось. По ровной земле пошли длинные тени от камня и от меня, и тени эти были единственным, что здесь имело форму.
Он пришёл, когда стало совсем серо.
Я не видела, откуда он пришёл. Просто в десяти шагах стоял человек, и мгновение назад его там не было.
Он был высокий, в длинной рубахе до колен, подпоясанной верёвкой, босой, и одежда на нём была старой, но целой. Волосы седые, длинные, заправленные за уши. Лицо обыкновенное, как у человека, который много лет провёл на воздухе, — обветренное, спокойное.
Он не улыбался и не хмурился. Он смотрел на меня, как смотрят на человека, которого ждали очень долго и уже устали ждать.
— Здравствуй, — сказал он.
И в голове у меня стало тихо.
Не так, как с Каэлем, — там тишина была мягкой, будто вынесли лишнее. Здесь стало пусто, будто вынесли всё, вместе со мной.
Я молчала.
Он ждал. Потом кивнул, будто моё молчание его не удивило.
— Меня зовут не так, как ты думаешь, — сказал он. — Но ты можешь звать меня Сторожем. Так меня звали, когда у меня ещё было имя.
Я взяла ложку и зачерпнула кашу.
Он посмотрел на ложку.
— Умно, — сказал он. — Кто тебя научил?
Я жевала и молчала.
— Старуха, — сказал он. — Или мать. — Он помолчал. — Мать, наверное. Она у тебя умная. Она мне когда-то ответила.
Ложка остановилась у меня на полпути ко рту.
— Не бойся, — сказал он. — Я её не тронул. Она сказала «здравствуйте» и ушла, и это было вежливо. Я таких помню.
Я положила ложку и посмотрела на него.
— Ты забрал деревню, — сказала я.
— Забрал.
— Зачем?
— Потому что она стояла на моей земле. — Он сказал это без злости, будто объяснял, почему снял урожай. — Сколько я себя помню, моя земля кормила этих людей. Они сеяли, они жали, они ставили дворы, и им было хорошо. А потом пришёл человек с бумагой и сказал, что земля теперь казённая, а я — никто.
— И ты их забрал.
— Я их взял, — сказал он. — Они целы. Они у меня. Двадцать два двора, и кузня, и часовня, и дети, и скот. Я ничего не жгу.
— Верни их.
— Верну, — сказал он.
Я молчала.
— Верну, — повторил он. — Завтра же утром они выйдут на дорогу и пойдут домой, и никто из них не вспомнит, где был. Мне это нетрудно. Мне это ничего не стоит.
— Что тебе нужно взамен?
Он посмотрел на меня и впервые улыбнулся, и от этой улыбки мне стало холодно.
— Ты уже знаешь, — сказал он.
— Скажи.
— Останься, — сказал Сторож. — Не навсегда. На год. Ты сядешь здесь, на моей земле, и будешь держать то, что я тебе дам, и за год я верну всё, что у меня забрали. Через год ты уйдёшь, куда захочешь, и я тебя не трону.
— Я не могу остаться. Я Главная.
— Главная, — сказал он. — Ты двух недель не держишь чашу. Ты держишь девять нитей, которые тебе не принадлежат, и за это тебя однажды отдадут тем, кто ищет по стране без воды. Я знаю про них. Они ходили здесь, когда твоего Государя ещё не было на свете.
Я взяла ложку и снова зачерпнула кашу. Рука дрожала, и каша не держалась на ложке.
— Ты ешь, — сказал он. — Ешь. Я подожду. Я умею ждать.
Он стоял и смотрел, как я ем, и я ела, потому что не знала, что ещё делать, и потому что Велга сказала: человек, который ест, не соглашается.
— Хорошо, — сказал он, когда я доела. — Тогда я дам тебе время. Не год. Три дня. Подумай, чего ты хочешь больше: двадцати двух дворов или своего места в подвале.
Он повернулся, чтобы уйти, и остановился.
— И ещё, — сказал он. — Ты держишь при себе одно слово. Мать дала его тебе, чтобы я тебя не позвал.
У меня перехватило дыхание.
— Не держи, — сказал он. — Оно тебе не поможет.
И назвал его.
Назвал тихо, ровно, тем самым шёпотом, каким мать говорила его в темноте, когда думала, что я сплю.
Я сидела на ровной земле, и в голове у меня было пусто, и каша во рту стала как песок.
Обратно я шла долго, хотя идти было шагов сто.
Ноги ступали по твёрдому, и я всё время ждала, что земля подо мной окажется не землёй, а крышкой, и что если я наступлю не туда, то провалюсь. Ветер дул в спину, ровно и сильно, и от него в ушах стоял шум.
Каэль ждал у камня. Когда я подошла, он выдохнул и опустил руку с пояса.
— Живы, — сказал он.
— Жива.
Он взял меня за локоть и повёл через ров, и только когда мы отошли шагов на десять, я поняла, что у меня дрожат руки.
— Кто там был? — спросил он.
— Человек.
— Какой человек?
— Высокий. Босой. — Я посмотрела на свои руки. — Он говорит спокойно. Он сказал, что его зовут Сторожем.
Каэль остановился.
— Вы видели его глаза?
— Видела.
— И что в них было?
Я подумала.
— Ничего, — сказала я. — Как в воде, когда она стоит.
Он молчал всю дорогу до лагеря, и лицо у него было такое, будто он вспоминает что-то, что не хочет вспоминать.
В лагере гвардейцы развели костёр, и начальник охраны подошёл ко мне, и я сказала ему, что ничего не случилось, что за рвом пусто, а голос был, но говорить с ним больше не о чем. Он выслушал, кивнул и пошёл распоряжаться насчёт ужина, и я слышала, как он думает: а ведь врала, ведь врала, но мне-то что, мне бы до утра достоять.
Каэль сидел рядом у костра и молчал.
— Спросите, — сказала я.
— Что он предложил?
— Год. — Я смотрела на огонь. — Я остаюсь у него на год, держу то, что он даст, а он через год отпускает меня и возвращает деревню.
Каэль помолчал.
— А люди? — спросил он. — Он что-нибудь про них сказал?
— Сказал, что они целы. Двадцать два двора, кузня, часовня, дети, скот. Сказал, что не жжёт.
— И вы ему поверили?
— Да, — сказала я. — И это самое страшное.
Он подбросил в костёр щепку.
— Не соглашайтесь, — сказал он.
— Я знаю.
— Я не про то, что говорят старейшины, — сказал Каэль. — Я вам другое скажу. — Он повернулся ко мне. — Три года назад на Бренской пустоши была деревня. Не Ольхи, другая, дальше к северу. И один человек пошёл туда, потому что ему сказали, что его дочь жива и ждёт.
— Что с ним стало?
— Он вернулся. — Каэль смотрел в огонь. — Вернулся через год. Живой, здоровый, и с ним была дочь.
— И что?
— И он не помнил своего дома, — сказал Каэль. — Он помнил год, который прожил там, как живут во сне. Он помнил каждый день. А как звали его жену, он забыл. — Он помолчал. — Я с ним разговаривал, Фина. У него была дочь, и он её любил, я это видел. И при этом он не мог сказать мне, что она любит есть.
От костра шло тепло, и с пустоши шёл ветер, и я подумала, что это, наверное, тот самый ветер, что дует у него за спиной всегда.
— Он сказал мне одно слово, — проговорила я.
Каэль поднял голову.
— Слово, которым меня зовёт мать. Я его никому не говорила. Я его знала-то наполовину: слышала от неё, но сама не произносила. А он его знает.
— И что это значит?
— Что мой год у него уже начался, — сказала я. — Просто я ещё не знаю, чем он кончится.
Мы сидели у костра до полуночи, и он не сказал мне ничего утешительного, и я ему тоже, и от этого стало легче, чем от утешений.
Утром прискакал гонец с кордона.
Я ещё спала в карете, когда начали кричать, и вылезла наружу, кутаясь в плащ. Начальник охраны стоял у рва с бумагой в руке и не читал её, а просто смотрел на ровную землю.
Я посмотрела туда же и не сразу поняла, что не так.
А потом поняла.
Серой земли не было. За рвом стояли дворы — двадцать два, с крышами, с плетнями, с дымом. Ходили люди. Кто-то тащил воду на коромысле, кто-то гнал вдоль плетня корову. И над всем этим стоял тот же ветер, только теперь он гнал не пыль, а дым.
— Пришли ночью, — сказал начальник охраны тусклым голосом. — Все до одного. Никто ничего не помнит. Кузнец говорит, что сегодня как раз собирался раздувать горн, и не понимает, чего мы на него глазеем.
Каэль стоял рядом и молчал.
Люди стояли на своей земле, у своих дворов, и были живы, и никто из них не помнил ни одного дня из тех, что прошли с того огня.
— Значит, надо Государю сообщить, — сказал гонец.
— Сообщим, — сказал начальник охраны и посмотрел на меня. — Главная, что писать?
Я смотрела на дым. Он поднимался ровно, и дворы стояли, как стояли всегда.
Он вернул всё, ничего не получив, и этим вернул меня туда, откуда я начала: мне нечего ему предложить, а он теперь и вовсе ничего не просит.
Каэль подошёл и встал рядом, так близко, что я слышала его дыхание.
— Что писать? — повторил начальник охраны.
И в голове у меня, в той тишине, что стояла всегда с одной стороны, спокойно и ровно, как говорят о погоде, сказал голос:
— Не торопись. У тебя ещё есть время до третьей ночи.
Я взяла у начальника бумагу и перо.
— Пишите, — сказала я, — что граница держит.
Глава 5
Государь ждал меня в малом кабинете, где топили так, что нечем было дышать.
Я вошла и остановилась у двери. Он сидел за столом, разложив перед собой карту, и в кабинете, кроме него, был только хранитель печати, стоявший у окна с видом человека, который давно привык не мешать.
— Подойдите, — сказал Государь. — Ближе. Читать умеете?
— Умею.
— Тогда смотрите.
На карте была восточная граница: река, кривая линия рва и за ней пустое место, закрашенное бледной краской, без названий.
— Вот Ольхи. — Он ткнул пальцем. — Вот ров. Тут стоял кордон, который я велел укрепить. Его так и не укрепили. — Он поднял глаза. — Сколько у меня людей?

