Читать книгу Ведьма королевского круга (Нина Кислицына) онлайн бесплатно на Bookz (3-ая страница книги)
Ведьма королевского круга
Ведьма королевского круга
Оценить:

4

Полная версия:

Ведьма королевского круга

Я не удержалась и фыркнула, и это вышло так неожиданно, что я даже испугалась. Стояла посреди государева двора, смеялась, как девчонка, и впервые за день у меня в голове было тихо.

— Да, — сказала я. — Унизительно.

— Ну хоть кто-то говорит правду, — сказал он.

Я посмотрела на него.

Он стоял, прислонившись плечом к колонне, и смотрел на площадь, а не на меня, и я подумала, что он, наверное, устал. У него были тёмные круги под глазами, и на щеке, у виска, тонкая свежая ссадина, которой вчера не было.

— Вы стояли в ночную? — спросила я.

— Позавчера стоял.

— А сегодня?

— Сегодня нет. Сегодня я у нижних дверей.

Я не сразу поняла.

— У каких нижних?

— У тех, что ведут вниз, — сказал он и, наконец, посмотрел на меня. — Круг ведь в подвале. Ставят двоих: одного у лестницы, одного за дверью.

— Зачем?

— Не знаю. — Он пожал плечами. — Приказ. Сказали: этой ночью особенно. Что-то у вас там, внизу, будут делать.

Я стояла и смотрела на него, и в голове у меня было тихо, и от этой тишины я не могла собраться с мыслями так быстро, как мне было нужно.

Значит, ночью, когда я сяду держать узел, за дверью будет стоять этот человек.

— Это вы из-за меня? — спросила я. — Встали за дверью.

— Мне не объясняют, почему ставят, — сказал он. — Я говорю «да, господин» и иду.

— И часто вы говорите «да, господин»?

— Часто. — Он усмехнулся. — Я вообще человек послушный.

Врёт, подумала я, и тут же одёрнула себя: я не знаю, врёт он или нет. Я вообще ничего не знаю, потому что не слышу его. Впервые за двадцать три года у меня не было подсказки, и я разговаривала с человеком, как все остальные люди на свете разговаривают друг с другом, — наугад.

Это было страшно и почему-то приятно.

— А вы? — спросил он. — Вы были когда-нибудь послушной?

— Я всю жизнь послушная, — сказала я. — Я три года переписываю чужие указы и делаю это очень хорошо.

— Это не то же самое.

— Почему?

— Указы можно не переписывать, — сказал он. — Можно пойти и торговать пирожками. Там платят меньше, зато совести не учат.

Я засмеялась второй раз, и он повернул ко мне лицо со ссадиной, и что-то в нём изменилось, стало проще и моложе.

— Расскажите, как там было, — сказала я. — На кордоне.

Он не спросил, откуда я знаю. Он просто помолчал немного, а потом заговорил, ровно и без выражения, будто читал список.

— Северный кордон — это три стены, ров и двадцать четыре человека. Ночью на каждой стене двое, у ворот один. Пока Главная была там, никто не боялся. Она раз в неделю обходила стены, и трава на пустоши за ровом стояла смирно, как вода в стакане.

— А вы ходили?

— Ходил. — Он усмехнулся. — Я стоял на стене, а она шла с факелом и на меня смотрела. И у меня всё время было ощущение, что она читает у меня на лице, сколько я получаю и почему не пишу матери.

Я застыла.

— Читает?

— Ну, смотрит, — сказал он. — Так, что хочется поправить воротник.

Внутри у меня что-то отпустило, и я поняла, что дышала через раз.

— А в ту ночь? — спросила я.

Он молчал дольше, чем перед этим.

— В ту ночь, — сказал он наконец, — я был не там. Я стоял на северном конце, а горело на южном. Я увидел огонь, побежал и пришёл, когда уже горело всё.

— И Главная?

— Главная была там. — Он сказал это тихо. — Её нашли на пепле. Я тогда решил, что она не успела.

— Что значит «решил»?

— Мне не показали, — сказал он. — Мне сказали: не ходи. И я не пошёл.

Я хотела спросить, откуда у него ссадина, и что значит «решил», и почему об этом не думает человек, который видел, как сгорел его кордон. Но он смотрел на площадь, и рука у него на шлеме сжалась, и я понимала, что если он и думает, то я этого не услышу всё равно.

— Мне надо идти, — сказала я. — Ночью меня зовут вниз.

Он выпрямился.

— Я вас провожу до лестницы. Мне всё равно нужно вниз.

Мы пошли через двор, и фонарщик зажёг уже последние огни, и от них на камне лежали длинные тени. У дверей он взял шлем под руку и открыл мне створку.

— Фина.

— Да?

— Когда будет нужно, — сказал он, — просто скажите: «Каэль, помоги». И всё.

— Я скажу, — сказала я.

И только на ступенях, когда за мной закрылась дверь, я поняла, что за весь вечер ни разу не почувствовала его мыслей. Ни одной.

И что я стою в тёмном переходе и улыбаюсь, как дура, и что внизу меня ждут девять женщин, чаша и ночь, которой я боюсь больше, чем пожара.



В полночь внизу жгли соль.

Её сыпали в девять железных чаш и поджигали, и от этого в круглой комнате стоял сухой, царапающий запах, от которого першило в горле. Свечи притушили, оставили только те, что у чаши.

Я сидела на табурете у стены и смотрела, как женщины рассаживаются.

Они садились не как попало. У каждой было своё место, и я видела, что места эти старые: на камне под некоторыми табуретами протёрлись светлые пятна.

— Сюда, — сказала Велга и показала на табурет у самой чаши.

Я села.

Руки у меня были холодные, и я спрятала их под платье, чтобы никто не видел, как они дрожат. За дверью, на лестнице, стояли двое. Я слышала мысли одного: он считал, сколько ему ещё стоять. Мыслей второго не было. Значит, там же был и Каэль.

— Слушай внимательно, — сказала Велга. — Мы держим концы. Ты держишь узел. Я буду говорить, что делать, а ты будешь делать и не спорить. Если тебе покажется, что что-то не так, ты скажешь. Но не отпустишь.

— Поняла.

— Не поняла, — сказала она. — Скажи вслух.

— Я не отпущу.

Велга кивнула.

— Начинаем.

Дагна, сидевшая слева, первой опустила руки в воду. За ней Аста, за ней Ирма, за ней остальные, и вода в чаше дрогнула, пошла кругами, и круги эти, вместо того чтобы расходиться и гаснуть, вставали на место и делались ровнее.

— Опускай, — сказала Велга.

Я опустила руки.

Сначала было только тепло и запах горящей соли.

Потом я почувствовала пальцы.

Не свои. Чужие: девять рук держали что-то в воде, и это что-то шло ко мне, как идут верёвки от девяти колоколов к одной руке. Я почувствовала, как в левую ладонь легла тугая, злая нить и потянула к себе; как в правую легла другая, тонкая, дрожащая; как под мизинцем легла третья, гладкая и скользкая, и как их становится всё больше, пока в руках у меня не оказалось девять концов сразу, и каждый тянул в свою сторону.

— Держи, — сказала Велга.

Я держала.

Вода под моими ладонями потемнела. В ней не отражалось ничего, и от этой темноты у меня заломило виски так, как не ломило никогда, — не тупо, как от городского шума, а остро, будто в голову вставили шило и повернули.

И тогда я услышала.

Не мысли. Мысли были в комнате, у меня за спиной, у женщин, у двоих на лестнице, и они шли ровным гулом, и я их почти не замечала. Это было другое. Это шло из воды, из-под моих рук, из тех девяти концов, что я держала, и звучало так, будто где-то очень далеко, за многими стенами, кто-то говорит тихо, и ветер несёт его слова ко мне.

Там, за границей, что-то было.

Оно дышало. Оно шевелилось, как шевелится трава под ветром, и в этом шевелении был шёпот, и в шёпоте были слова, только не на языке людей, а на каком-то другом, который я всё равно понимала.

— Фина, — сказала Велга. — Что ты чувствуешь?

Я не сразу смогла ответить.

— Тянет, — сказала я.

— Какая рука?

— Обе. Левая сильнее.

— Это Дагна, — сказала Велга, и в голосе у неё не было ни удивления, ни одобрения. — Восточный конец всегда тянет. Держи.

Я держала.

Шёпот за границей стал громче. Он не приближался, он просто делался отчётливее, как если бы человек, говоривший далеко, повернул голову в мою сторону.

И в этом шёпоте я разобрала слово.

Не своё имя. Другое, короткое, из двух слогов, и от него у меня по рукам пошёл холод, будто я опустила их не в тёплую воду, а в прорубь.

Я дёрнулась.

— Не отпускай! — резко сказала Велга.

Дагна за моей спиной сказала:

— Она сейчас уронит.

— Замолчи, — сказала Ирма.

Я сжала зубы и держала. Девять концов тянули, шёпот шёл по воде, и я поняла, что если я сейчас отпущу, то не просто уроню — порву, и там, где порвётся, будет дыра.

— Читай воду, — сказала Велга. — Не слушай, что там. Смотри, что тут.

Я посмотрела в чашу.

Под моими руками вода стояла тёмная, и в этой темноте медленно проступали девять светлых линий, тонких, как паутина. Они шли от края к краю и сходились в середине, и там, где сходились, был узел, и узел держался.

Пока я на него смотрела, он держался.

— Хорошо, — сказала Велга.

Она сказала это спокойно, и всё-таки я услышала, как у неё в голове что-то отпустило.

Шёпот за границей стих и стал тем ровным шорохом, каким и был вначале.

— Держим до первых петухов, — сказала Велга. — Потом разойдёмся.

Я держала.

Руки у меня затекли. Соль горела в чашах и гасла, и в комнате становилось холоднее. Я смотрела в воду и считала: раз, два, три. Девять концов в моих руках понемногу переставали тянуть, становились просто верёвками, и узел стоял.

А потом за границей опять зашевелилось.

Я не ждала этого. Я думала, что самое страшное уже было, но там, за девятью концами, что-то медленно, тяжело повернулось, и я услышала уже не шёпот, а голос, и голос этот был спокойный и очень усталый, как у человека, который долго шёл и наконец дошёл.

— Вот ты где, — сказал он. — Я тебя искал.

Я вцепилась в чашу.

— Кто это? — прошептала я.

Велга подняла голову.

— Что ты сказала?

Голос за границей молчал, и я слышала только воду, соль, дыхание девяти женщин и, далеко-далеко, за дверью, на лестнице, как кто-то переступил с ноги на ногу.

— Ничего, — сказала я. — Мне показалось.



Пропели петухи.

В городе их было много, и они закричали почти разом, один за другим, где-то далеко за стенами, и Велга сказала:

— Всё.

Девять женщин вынули руки из воды одновременно, будто по счёту. Я вынула свои последней, и вода в чаше сразу потемнела и успокоилась, и от неё пошёл пар, как от полоскания.

— Ну? — спросила Дагна.

— Узел стоял, — сказала Велга.

— Узел стоял, потому что мы держали.

— Узел стоял, потому что кто-то держал узел, — сказала Велга. — Ты можешь считать, что это сделала ты, мне всё равно. Но если бы она его уронила, ты бы сейчас не спорила, а искала, чем заткнуть дыру.

Дагна поднялась и, ничего не сказав, пошла к ступеням. За ней остальные. Аста на ходу сжала мне плечо, коротко, как сжимают руку на прощание.

Ирма задержалась.

Она стояла у чаши и смотрела на воду, потом на меня.

— Ты слышала что-то, — сказала она тихо.

— Я держала узел.

— И слышала.

— Вы же сами сказали: в Круге у каждой своя тайна, — сказала я.

Ирма чуть улыбнулась, одними губами.

— Сказала, — согласилась она. — Но свою я тебе пока не расскажу.

Она ушла, и я осталась одна в комнате с гаснущими чашами.

Руки у меня не разгибались. Я держала их перед собой и смотрела, как дрожат пальцы, и слышала, как в багровой темноте на камне под чашей потрескивает соль.

Потом я поднялась и пошла к ступеням.

Двадцать две.

Наверху, в переходе, было холодно. За дверью стояли двое, и в голове у меня стало тихо, только теперь я знала, с какой стороны.

Каэль стоял у стены, а второй, которого я не знала, спал стоя, привалившись плечом к косяку.

— Жива? — спросил Каэль.

Он спросил это очень просто, без всякой шутки, и я вдруг поняла, что он правда ждал и правда волновался.

— Жива, — сказала я.

Он оглядел меня, посмотрел на руки.

— Идёмте, — сказал он. — Провожу.

— Вам же стоять.

— До первых петухов. Петухи пропели.

Он открыл мне дверь, и мы вышли в переход, и второй гвардеец даже не проснулся.

Утро было где-то за стенами. Здесь, внутри, было ещё темно, и от каменных стен тянуло холодом. Каэль шёл рядом, и я слышала, как стучит его сапог и как шуршит кольчуга, а мыслей не слышала совсем.

— Вы дрожите, — сказал он.

— Холодно.

Он снял с плеча плащ и накинул мне на плечи, не спрашивая. Плащ был тяжёлый, пах сукном и дымом, и от него сразу стало теплее.

— Не надо было, — сказала я.

— Надо, — сказал он. — Мне всё равно до казармы.

Мы дошли до ворот, и сторож открыл нам створку, и в лицо пахнуло утренним воздухом: дымом, мокрой пылью и хлебом.

Каэль остановился.

— Фина.

— Да.

— Я стоял за дверью, — сказал он. — И слышал.

Я замерла.

— Вы разговаривали, — сказал он. — Я слышал, как Велга говорила, и как вы отвечали. А потом стало тихо. И в этой тишине вы спросили: «Кто это?» — Так тихо, что я едва разобрал.

Он смотрел на меня без страха и без насмешки и ждал.

— Кому вы это сказали?

Я стояла на пороге дворцовых ворот с его плащом на плечах, и за спиной у меня был двор, и лестница, и чаша, и голос, который сказал: «Вот ты где, я тебя искал».

— Я не знаю, — сказала я.

И это была первая правда, которую я сказала ему вслух.

Глава 3

Девять ночей я держала узел, и все девять прошли одинаково.

В полночь я спускалась по двадцати двум ступеням, садилась на табурет у чаши, Велга поджигала соль, и девять женщин опускали руки в воду. Я клала ладони сверху, и в них ложились девять концов: тугая злая нить слева, тонкая дрожащая справа, гладкая под мизинцем. Я держала их до первых петухов и считала.

К третьей ночи руки перестали дрожать. К пятой я научилась различать концы на ощупь, не глядя: Дагнин всегда тянул к себе и вниз, Астин дрожал, Ирмин шёл ровно, как туго натянутая струна. К седьмой Велга перестала стоять у меня за спиной и села на своё место.

Днём я читала воду.

Это было хуже, чем ночью. Ночью узел держал сам себя, я только не давала ему развязаться. Днём же надо было сидеть над чашей и думать, и вода отвечала на то, о чём я думала, а думала я, как назло, совсем не о том, о чём следовало.

Один раз я подумала про отца, и вода потемнела. Велга сказала: «Это страх». В другой раз я подумала, что не спала, и вода пошла кругами. Велга сказала: «Это жалость к себе». Про Каэля я больше не думала при ней ни разу.

За эти девять ночей я узнала ещё одно: у Круга не было никого, кроме Круга. Ни родни, ни друзей, ни дома. Женщины приходили в полночь, держали, расходились по своим комнатам во дворце и жили там, как живут монахини, — тихо, отдельно, ни с кем не сходясь. Аста иногда приносила в подвал пирожки, и это считалось событием.

На десятую ночь всё пошло иначе.

Соль горела, свечи стояли, девять рук лежали в воде. Я держала узел и считала до четырёхсот, потом начинала снова. За стеной, на лестнице, стояли двое, и мысли одного из них я слышала: он думал о сапогах, которые жмут.

А потом за границей зашевелилось.

Я ждала этого девять ночей. Я знала, что оно придёт, и всё равно вздрогнула, когда оно пришло: сначала шорох, будто ветер по сухой траве, потом дыхание, потом слова на чужом языке, которые я понимала.

— Уже лучше, — сказал голос.

Он был ближе, чем в первый раз. Не намного, но ближе, и от этой близости у меня занемели пальцы.

— Я не хочу тебя слушать, — сказала я про себя.

— Тогда не слушай, — согласился он. — Ты умеешь не слушать. Тебя мать научила.

Я чуть не выдернула руки из чаши.

— Откуда ты знаешь про мать?

— Я много чего знаю, — сказал голос. — Я знаю, как тебя зовут, знаю, сколько у тебя было ступеней в доме, знаю, что ты не слышишь одного гвардейца. Ты, кстати, зря его не слышишь. Он не так прост, как кажется.

— Уйди.

— Я не умею уходить, — сказал он. — Я и есть то, от чего не уходят. Вы зовёте меня границей, а я не граница. Я то, что за ней.

Я сжала зубы и стала смотреть в воду. Девять светлых линий сходились в узел, узел держался, и с ним было всё в порядке.

— Хорошая девочка, — сказал голос. — Держишь. Держи, держи. Мне некуда спешить.

И тогда на восточном конце рвануло.

Я почувствовала это раньше, чем поняла: Дагнина нить, которая двадцать лет тянула к себе и вниз, вдруг дёрнулась так, что у меня онемела вся левая рука.

Дагна вскрикнула.

— Держи! — крикнула Велга.

— Я держу! — Дагна рванулась на табурете, и вода в чаше выплеснулась через край. — Оно тянет! Оно тянет из-под руки!

— Не отпускай!

Я вцепилась в узел. Девять линий в тёмной воде задрожали, узел в середине качнулся, и я увидела, как одна линия, самая левая, тонко светится и натянута так, что вот-вот лопнет.

— Фина! — сказала Ирма.

Я не помню, что я сделала. Помню только, что обеими руками прижала ладони ко дну чаши и потянула на себя всё, что было в воде: девять концов, девять нитей, тёмную глубину, шёпот, дыхание, — и держала так, пока пальцы не свело.

Узел встал.

Не сразу и не гладко: он ещё качался, и Дагнина линия ещё дрожала, но он встал, и вода под моими ладонями снова стала тёмной и ровной.

— Что это было? — спросила Аста.

Дагна сидела бледная и держалась за руку.

— Там, на конце, — сказала она хрипло. — Я почувствовала. Будто кто-то взялся за нить с той стороны и потянул.

В комнате стало тихо.

— Это не прорыв, — сказала Ирма медленно. — Прорыв рвёт. А это тянули.

— Кто? — спросила Велга.

Ирма не ответила. И Дагна не ответила. И я не ответила, потому что в голове у меня, в той самой тишине, которая всегда стояла с одной стороны, кто-то очень спокойно сказал:

— Ну вот. Теперь они знают, что ты умеешь.

Петухи пропели позже обычного, и всё это время мы держали молча.



Утром Дагна не могла разжать левую руку.

Она сидела в круглой комнате, на своём табурете, и держала кисть в миске с солёной водой, а пальцы у неё были сжаты в кулак и не разгибались. От запястья до локтя кожа потемнела, как бывает, когда долго держишь руку на морозе.

— Не двигается, — сказала она, когда мы вошли. — Двадцать лет держу конец, и никогда такого не было.

Велга подошла, взяла её руку, повернула к свету.

— Больно?

— Не больно. — Дагна усмехнулась. — Мертво. Я её не чувствую.

Аста охнула и прикрыла рот ладонью.

— Это от воды, — сказала она. — От воды, да? Вода так не делает. Вода тёплая.

— Вода не делает, — согласилась Велга. — За водой что-то было.

Она отпустила руку Дагны и выпрямилась.

— Кто-нибудь ещё почувствовал?

Никто не ответил.

— Аста?

— Только что дёрнуло, — сказала Аста. — Я думала, это Дагна.

— Ирма?

Ирма стояла у чаши, сложив руки на груди.

— Я почувствовала, — сказала она. — Но не так, как Дагна. У меня конец был спокойный. А тянули с её стороны.

— Значит, тянули с востока, — сказала Велга.

— Значит, с востока, — согласилась Ирма и посмотрела на меня.

Я стояла у стены и молчала.

— Она не удержала, — сказала вдруг Дагна. — Вот и всё. Она не удержала, и меня теперь не слушается рука.

Велга обернулась к ней.

— Она удержала узел.

— Она его чуть не уронила.

— Она его удержала, — повторила Велга. — Если бы не удержала, мы бы сейчас с тобой не ругались, а искали, чем заткнуть дыру. И, скорее всего, не нашли бы.

Дагна отвернулась и опустила здоровую руку на колено.

— Двадцать лет, — сказала она тихо. — Двадцать лет я держу этот конец. Я знаю каждый камень на той пустоши. Я знаю, как там пахнет перед дождём. И вчера оттуда взялись за нить, как за верёвку от колокола.

— Кто? — спросила Аста.

— Вот это мы и узнаем, — сказала Велга.

Дверь отворилась, и на пороге появился хранитель печати.

Он был в дорожном плаще, поверх которого висела цепь, и в руке держал бумагу с печатью.

— Я не помешал? — спросил он, хотя было видно, что ему всё равно.

— Помешали, — сказала Велга. — Говорите.

Он спустился на две ступени и остановился.

— С восточного кордона донесение, — сказал он. — Ночью, за час до первых петухов, на пустоши за рвом загорелся огонь. Караул видел его со стены.

— Огонь? — переспросила Велга. — Какой огонь?

— Большой. — Хранитель печати помолчал. — Утром послали людей. Деревни Ольхи больше нет.

В зале стало так тихо, что стало слышно, как капает вода с руки Дагны в миску.

— Как нет? — спросила Аста.

— Двадцать два двора, — сказал хранитель печати. — Ни одного двора. Ни людей, ни скота, ни тел. Только пепел и ровная земля. Начальник кордона пишет, что земля ровная, как стол.

— Деревня была за рвом? — спросила Велга.

— За рвом, — сказал хранитель. — Вплотную. Она всегда стояла там, и её всегда держали.

Дагна медленно подняла голову.

— Я держала, — сказала она.

— Вы не виноваты, — сказал хранитель печати. — Никто не виноват. Но Государь хочет знать, что это было.

— И что же Государь хочет от нас? — спросила Велга.

Хранитель печати сложил бумагу вдвое.

— Государь хочет, чтобы Главная выехала на место, — сказал он. — Вода должна показать, что там осталось. Слово Главной для Государя дороже донесения начальника кордона.

Аста перевела взгляд с Велги на меня. Дагна смотрела на меня.

— Ей нельзя туда, — сказала она.

— Почему? — спросила Велга.

— Потому что она десятый день держит узел и не знает, с какой стороны у чаши верх. — Дагна кивнула на меня. — Она не умеет закрываться. Она даже воду читать не умеет. Отправьте меня. Или Ирму.

— Вас Государь не звал, — сказал хранитель печати. — Он звал Главную.

Велга долго молчала.

— Когда ехать? — спросила она.

— К утру надо быть на месте, — сказал хранитель. — Дорога туда двое суток, если не отдыхать. Но Государь велел поторопиться, поэтому поедут на перекладных, с гонцом. — Он посмотрел на меня. — Полторы сутки.

Я стояла у стены и слушала, как девять женщин смотрят на меня, и как Дагна думает: «уронит», и как Аста думает: «господи, спаси её», и как Ирма не думает ничего, а просто смотрит.

— Я поеду, — сказала я.

Велга обернулась.

— Ты не обязана говорить это сейчас.

— Я поеду, — повторила я. — Если вода покажет, что там, я скажу. Я умею смотреть и говорить то, что вижу.

Дагна хмыкнула, но ничего не сказала.

Хранитель печати кивнул и отступил к двери.

— Карета будет у ворот через час, — сказал он. — Возьмите тёплое. Там ветер.

Он ушёл, и дверь за ним закрылась.

Велга подошла ко мне.

— Слушай меня, — сказала она тихо, так, чтобы не слышали остальные. — Ты едешь не за водой. Ты едешь за тем, что скажешь Государю. И запомни: что бы ты там ни увидела, во дворце об этом должны узнать только от тебя.

— А если я не пойму, что я увидела?

— Поймёшь, — сказала Велга. — Ты уже видела это ночью. Просто не знаешь, что это было.



Домой я успела на полчаса.

Мать уже знала. У неё всегда было так: она узнавала новости прежде, чем их успевали принести, потому что у неё была соседка, а у соседки — язык.

Она стояла у печи с ухватом в руках и не двигалась, когда я вошла.

— Мне сказали, деревня сгорела, — проговорила она. — И что тебя посылают.

— Да.

— Одну?

— С гонцом и охраной.

Ухват дрогнул в её руках, и она поставила его к стене, аккуратно, будто боялась, что он упадёт.

— Вот и всё, — сказала она. — Вот и всё. Я так и знала. Я знала, что этим кончится.

— Мама, я вернусь через три дня.

— Через три дня, — повторила она и вдруг посмотрела на меня так, что я замолчала. — Фина. Ты понимаешь, куда ты едешь?

— Понимаю.

— Нет. — Она подошла и взяла меня за руки. Пальцы у неё были горячие. — Ты едешь туда, где ночью что-то стряслось. Ты едешь туда, куда ушла деревня. Ты понимаешь, что когда что-то так уходит, оно не уходит само?

Я молчала.

— Мать моя рассказывала, — сказала она тихо, — что так бывало. Не в её время, раньше. Говорили, будто есть место, куда всё уходит: люди, дома, скот. И потом ничего нет. Ровная земля. Она говорила: если увидишь ровную землю, не подходи. И не думай о ней. Потому что оно думает в ответ.

Я поёжилась, хотя в комнате было тепло.

— Нас учили, что так не бывает, — сказала я.

— Кто учил? Старуха твоя? — Мать усмехнулась. — Фина, они держат границу и знать не знают, что за ней. Они держат, чтобы оттуда не приходило. А что там живёт, они сами боятся спросить.

Она отпустила меня и отошла к полке, где стояли банки с крупой.

— Сядь, — сказала она. — Я тебе соберу.

Она собрала мне хлеб, варёные яйца, кусок сала, чистое полотенце и маленький узелок с солью.

— Соль зачем? — спросила я.

— Соляной круг, если придётся, — сказала мать. — Наберись соли в горсть и обведи вокруг себя. Только соль должна быть целая, нетронутая.

— Тебе сколько лет было, когда ты это узнала?

bannerbanner