
Полная версия:
Ведьма королевского круга
Я могла соврать. Я хорошо умела врать, я двадцать три года только этим и занималась. Но врать человеку, которого не слышишь, было почему-то труднее, чем всем остальным.
— Вы не шумите, — сказала я.
Он поднял бровь, и шрам дёрнулся вместе с ней.
— Не шумлю?
— У вас тихо. — Я сказала это и поняла, что звучит глупо, и всё равно продолжила: — Я привыкла, что вокруг всегда много. У вас вокруг мало. Это редкость.
Он помолчал, глядя на меня внимательно, и я поймала себя на том, что жду его мыслей. Их не было. Это было как стоять перед закрытой дверью и знать, что за ней комната.
— Меня зовут Каэль, — сказал он.
— Фина.
— Я знаю.
Я замерла.
— Знаете?
— С утра говорят, — сказал он спокойно. — Круг остался без Главной, и вода выбрала какую-то девушку из канцелярии. Я стоял в карауле у галереи, а мимо шли двое и спорили, правда ли, что она умеет переписывать указы.
Он усмехнулся уголком рта.
— И правда ли, что она будет держать границу.
Вот и всё. Слух разошёлся из подвала за час, как вода по щели.
— Значит, вы уже всё знаете, — сказала я. — И всё равно спросили, почему я на вас смотрю.
— Я хотел услышать, как вы сами скажете.
У меня за спиной хлопнула дверь, из неё вышли двое гвардейцев, и я услышала их раньше, чем увидела: один думал о том, что Каэлю опять повезло с постом в тени, второй думал что-то недоброе, короткое и обидное, вроде «чужак», и я не стала дослушивать.
Каэль не обернулся.
— Вы давно здесь служите? — спросила я.
— Второй день. Перевели с северной границы.
— Откуда именно?
— С Бренского кордона. — Он сказал это коротко, и я услышала, как он дышит, а мыслей его по-прежнему не было ни одной.
Я посмотрела на него.
Про Бренский кордон я узнала сегодня утром, в комнате с окном во двор, и узнала, что там сгорело всё и что от Главной осталось столько, что не стали показывать родне. А он стоял здесь, в двух шагах, живой, с примятыми волосами и шрамом через бровь.
— Что там случилось? — спросила я.
Каэль молчал.
— Вы не ответите.
— Я не знаю, — сказал он наконец. — Я был в ночной смене на другом конце. Пришёл, когда уже горело.
И впервые за весь разговор я поймала себя на том, что всё жду, что он подумает что-нибудь ещё, а ничего не приходило.
— Мне пора, — сказала я и встала со ступеньки.
— Фина.
Я обернулась.
Он смотрел на меня, держа шлем под мышкой, и солнце било ему в лицо, так что глаза приходилось щурить.
— Если вам понадобится кто-то, кто умеет молчать, — сказал он, — я стою здесь до вечернего колокола. Каждый день.
Я кивнула и пошла через двор к воротам, и всю дорогу у меня в голове было тихо, и я думала только о том, что нужно сосчитать шаги от ворот до улицы, потому что иначе я непременно обернусь.
В канцелярию я не пошла.
Дома пахло клеем.
Отец сидел за верстаком и прижимал к переплёту кожу, и когда я вошла, он поднял голову и посмотрел на меня поверх зажатой в руке тряпки.
— Ну что? — спросил он.
Он думал: цела, живая, не забрали, не суд, не долг, слава богу, слава богу.
И я поняла, что сейчас всё это у него отниму.
— Меня поставили во главе Круга, — сказала я.
Отец не двинулся.
— Какого круга?
— Ведьмы. Те, что при короне. Их девять, и у них была Главная, а теперь она умерла, и вода показала меня.
Он положил тряпку на верстак, очень аккуратно, как стеклянную.
— Ведьмы, — повторил он.
— Папа.
— Ведьмы, — сказал он ещё раз, и в голове у него была такая пустота, что мне стало хуже, чем от крика.
Наверху скрипнула половица. Мать стояла на лестнице, держась за перила: нет, нет, нет, нет.
— Я не могла отказаться, — сказала я. — Долг за мастерскую прощён. Двести восемьдесят марок. Уже сегодня.
Отец медленно встал со скамьи.
— Кто тебе сказал про долг?
— Хранитель печати.
— Значит, корона знает, сколько я должен. — Он сказал это тихо. — Значит, корона считала. И корона нашла, чем меня купить.
— Он не покупал. Он сказал, что если я откажусь, то всё равно вернёт своё. Он не угрожал, он просто...
— Он не угрожал, — повторил отец. — Он просто посчитал. Это и есть угроза, Фина. Когда человек считает тебя, как считают товар, он уже не угрожает, он просто знает цену.
Мать сошла с лестницы. Лицо у неё было белое, и она шла так, будто её вело что-то помимо воли.
— Откажись, — сказала она.
— Мама.
— Откажись сейчас же. Пойди и откажись, пока не поздно.
— Поздно, — сказала я. — Я подписала.
Мать остановилась.
И я услышала её мысль, длинную, ровную, страшную, как приговор: подписала, значит, теперь её будут проверять, теперь её будут смотреть, теперь придут дознаватели и будут искать, чем она держит границу, и найдут, и тогда, тогда, господи, тогда казнят обеих.
Я застыла.
Обеих.
Я стояла в мастерской, где пахло клеем и кожей, и смотрела на мать, и слышала, как она думает это слово ещё раз, и ещё, и ещё: обеих, обеих, обеих, потому что я так и знала, я всегда знала, что этим кончится.
— Мама, — сказала я.
Она подняла на меня глаза.
— Что ты сказала?
Я ничего не спрашивала. Просто смотрела на неё, и она это поняла, и я увидела, как в её лице что-то закрывается, как закрывают ставни перед бурей.
Отец переводил взгляд с неё на меня.
— Что происходит? — спросил он.
Никто ему не ответил.
— Фина, — сказала мать, и голос у неё был ровный, тот самый, которым она говорила «садись есть» и «не спорь с соседкой», — иди наверх и поешь. Я тебе оставила.
Она думала при этом: не сейчас, только не сейчас, не при нём, я ей всё скажу, но не при нём.
Я поднялась наверх.
В моей каморке было тепло и пахло нагретым деревом. Я села на кровать, не снимая платья, и посмотрела в окно: там, внизу, шёл по улице человек с корзиной, и рядом бежала собака, и всё было как всегда, как вчера, как год назад.
Только я теперь стояла во главе Круга, и моя мать думала про казнь.
И не про одну.
Глава 2
Мать пришла ко мне ночью, когда отец уже спал.
Я услышала её раньше, чем она ступила на лестницу: сначала скрип половицы внизу, потом мысль, короткая и тяжёлая, как мешок с мукой: надо сказать, надо сказать, а если не скажу, она узнает от чужих.
Она вошла, держась за косяк, в рубахе и тёплом платке, накинутом на плечи. Свечу не принесла, чтобы не разбудить отца, и в темноте я видела только её силуэт.
— Ты не спишь, — сказала она.
— Не сплю.
— Я знаю. Я слышу.
Она сказала это очень просто, как говорят «я знаю, у тебя болит голова», и у меня внутри что-то оборвалось.
Я села на кровати. Одеяло сползло, из щели под крышей тянуло холодом, и я подтянула его к груди.
— Что ты слышишь? — спросила я.
Мать присела на край кровати. Она всегда садилась на самый край, готовая в любой миг встать и уйти.
— Сейчас — что ты испугалась, — сказала она. — И что ты хочешь, чтобы я ушла и ничего не говорила. Это я слышу громко. Остальное тише.
— Ты... — Я не могла подобрать слово. — Ты тоже?
— Тоже.
Внизу отец перевернулся на другой бок, и кровать под ним скрипнула. Мы обе замерли, как воры, и я поймала себя на том, что прислушиваюсь к его мыслям: сон, сон, кожа не готова, к четвергу не успеть. Обычное, тёплое, своё.
Мать ждала.
— С каких пор? — спросила я.
— С семи лет. — Она помолчала. — Я тогда жила у тётки, в Кузнечном конце, и носила обед деду. И один раз я пришла, а он сидел на лавке и думал, что ему не дожить до зимы. Он ничего не сказал. Он спросил, как тёткина нога. А я ответила, что доживёт.
— И что?
— И он посмотрел на меня так, что я до сих пор помню. — Мать сцепила пальцы. — Потом он сказал тётке: девка у тебя странная. Тётка сперва смеялась, потом перестала. А через месяц меня увезли в другой город, к её сестре, и там я жила до замужества, и там никто ничего не знал.
Она говорила тихо, как будто рассказывала не про себя, а про соседку, о которой слышала краем уха.
— Ты поэтому меня учила считать, — сказала я.
— Поэтому. — Мать кивнула. — Я маленькая считала ступени. У нас в доме было двадцать две ступени, я их считала вперёд и назад, пока в голове не становилось пусто. И тебя научила, потому что не знала, что ещё сделать.
Я вспомнила двадцать две ступени во дворце, и мне стало холодно.
— Почему ты мне не сказала?
— А что бы это изменило? — спросила она, и в голосе у неё впервые зазвенело. — Ты бы росла и знала, что ты не одна такая, и что мать такая же, и что нас обеих могут... — Она замолчала.
— Что нас обеих могут?
Мать долго не отвечала. Потом вздохнула, и вздох у неё был такой, как вздыхают, поднимая что-то очень тяжёлое.
— Ты слышала про закон о порче?
— Слышала.
— Ты думаешь, он про тех, кто наводит порчу на скот.
— А разве нет?
— Он про нас, — сказала мать. — В нём написано: кто читает в человеке то, что человек не сказал, тот вор. Вор мысли. И судят его как за кражу, только строже. — Она помолчала. — А того, кто знал и не донёс, судят с ним вместе. Так в законе, Фина. Я это вычитала у отца, когда он ещё брал заказы от писцов. Он тогда ничего не понял, а я поняла.
Вот откуда «обеих».
Я сидела на кровати и смотрела в темноту, в угол, где на гвозде висело моё платье. Всё это время я думала, что боюсь за себя. А получалось, что мать всю мою жизнь боялась за нас двоих и молчала, и я даже не догадывалась, что она молчит не из осторожности, а потому, что ей есть что терять.
— Мама, — сказала я. — Я не знала.
— И хорошо, что не знала. — Она вдруг усмехнулась, криво и коротко. — Одной молчать легче. Когда молчишь за двоих, всё время кажется, что проговоришься.
— Ты проговорилась?
— Один раз, — сказала она. — В девках, в трактире. Я работала на кухне, и повариха подумала: опять эта дура пересолила. А я вслух сказала: не пересолила. — Мать помолчала. — Она на меня посмотрела. И я сразу поняла, что сказала. Я тогда выронила горшок, будто от испуга, и заревела, и она решила, что я просто дура, которая плачет из-за горшка. Только я с той ночи не сплю так, как раньше.
— Она поверила?
— Она решила, что я дура. Это лучше, чем ведьма. — Мать пожала плечами. — Но я тогда месяц ходила и ждала, что за мной придут.
Она замолчала, и в тишине стало слышно, как внизу, в мастерской, капает клей из банки: кап, кап, кап, редко и ровно.
— Я не могу отказаться, — сказала я. — От Круга. Я подписала.
— Знаю, — сказала мать. — И теперь слушай меня внимательно, потому что я это знаю лучше, чем хранитель печати.
Она повернулась ко мне, и в темноте я увидела её лицо, и оно было не испуганным. Оно было злым.
— Ты не должна им показывать, что умеешь. Никому. Ни старухе, ни тем, кто помоложе. Пусть думают, что вода ошиблась и ты пустая.
— Они и так думают. Я им сказала, что ничего не умею.
— Сказала — хорошо. — Мать кивнула. — Но там есть одна, в зелёном. Я её видела утром, когда шла за тобой. Она стояла у ворот и смотрела, как ты входишь.
Я вздрогнула.
— Ты шла за мной?
— Я проводила тебя до дворца. — Мать сказала это так, будто это ничего не значило. — И эта, в зелёном, стояла и смотрела. Я её не слышала, Фина. Совсем. У неё в голове была дверь, и дверь была закрыта.
— Что это значит?
— Это значит, что она умеет закрываться, — сказала мать. — Так умеют те, кому есть что прятать. Или кого держат за руку с той стороны. Есть такие люди, Фина. Их немного. Ты их не слышишь и думаешь, что рядом никого нет, а они стоят и смотрят.
Я сидела и молчала, и во рту у меня было сухо.
— Если тебе попадётся такой человек, — сказала мать, — ты отойди и не оглядывайся. Поняла? Особенно если это мужчина и он к тебе добр.
— Почему особенно?
— Потому что с добрым труднее поверить, — сказала она.
Она встала, опять на самый край, и одёрнула платок.
— Спи, — сказала она. — Тебе завтра во дворец.
И уже у двери обернулась.
— И ещё, Фина. Если тебе попадётся такой, кого ты не слышишь, — скажи мне. Сразу скажи. Не таись.
— Хорошо, — сказала я.
Она ушла, и половицы под ней скрипели до самого низа.
Я лежала и смотрела в потолок. Кап, кап, кап шло снизу. За стеной мать легла и долго ещё думала одно и то же, по кругу: лишь бы не тот, лишь бы не тот, лишь бы не тот.
А я думала про гвардейца, который вчера стоял во дворе у колонны, и про то, что я уже соврала матери, и что теперь мне придётся врать каждый день.
Утром я шла через площадь и искала его.
Не признавалась себе в этом, конечно. Я смотрела по сторонам так, как смотрят люди, которым просто интересно, почём нынче ленты, и при этом успела заметить, что у пирожника подгорела партия, что у ворот сменили стражу и что у фонтана никакого гвардейца нет.
Дворец стоял, как стоял. Гобелены с охотой висели на прежних местах, охотники смотрели на меня всё с тем же выражением.
Вниз вели двадцать две ступени. Я их снова считала.
На этот раз в круглой комнате горели все девять свечей, и в ней было не так темно, как вчера.
— Садись, — сказала Велга, не здороваясь.
Я села на свободный табурет у стены, и девять женщин посмотрели на меня так, как смотрят на новую мебель.
— Начнём с простого, — сказала Велга. — Ты знаешь, что делает Главная?
— Держит границу.
— Все держат, — сказала она. — Каждая из нас. Девять держат, а Главная — узел.
Она подошла к чаше и провела рукой над водой. Вода не дрогнула.
— Узел — это концы. Их девять, по одному от каждой. Главная собирает их и держит вместе. Если узел развязан, они расходятся, и тогда каждая тянет в свою сторону, и граница рвётся там, где тоньше.
— Я не знаю, как это делать, — сказала я.
— Никто не знает, пока не сядет, — сказала светловолосая с косой. — Я Аста. Я держу западный конец, от Воротной пустоши. — Она говорила быстро, будто боялась, что её перебьют. — Сядешь ночью, положишь руки, и оно само.
— Само, — повторила черноволосая. — Скажи ещё, что оно само и выберет, кому жить.
Велга обернулась к ней.
— Дагна.
— Что «Дагна». — Черноволосая не отвела глаз. — Я держу восточный конец двадцать лет. Я знаю, что там стоит. И я не хочу, чтобы ночью узел держала дочь переплётчика, которая умеет переписывать указы.
В комнате стало тихо, и я услышала, как девять женщин думают разное, но в одном направлении: Дагна права, Дагна наглая, Дагна боится, Дагна не хочет уступать.
— Её выбрала вода, — сказала Велга. — Не я и не ты.
— Вода ошиблась.
— Тогда сядь и докажи.
Дагна встала. Она была высокая, с широкими плечами, и двигалась так, как двигаются люди, привыкшие, что их слушаются. Она подошла к чаше и опустила в воду обе руки.
Вода пошла кругами. Я увидела, как от её пальцев по поверхности расходится рябь и как в глубине, под рябью, что-то шевельнулось, тёмное, будто вода в чаше была не водой, а густой тканью, которую тянули с другой стороны.
У меня заломило виски.
— Чувствуешь? — спросила Дагна, не поднимая головы.
Я не чувствовала ничего, кроме боли.
— Нет.
Она вынула руки, и вода в чаше замерла, как будто ничего и не было.
— Вот и я о том, — сказала Дагна и вытерла ладони о юбку.
— Сядь, — сказала Велга. — Теперь ты.
Я встала.
Я подошла к чаше, и внутри у меня было так, как бывает перед прыжком в холодную воду: всё сжимается, а назад уже нельзя. Край чаши был тёплый, будто её только что держали над огнём.
— Опусти руки, — сказала Аста.
Я опустила.
Вода была тёплая. Я ждала, что что-то будет: толчок, свет, голос, что угодно, о чём рассказывают в сказках. Я стояла, держа руки в тёплой воде, и слышала, как девять женщин думают обо мне, и как в животе у Асты урчит от голода, и как Дагна считает про себя до ста, чтобы не сказать вслух того, что думает.
И всё.
— Хватит, — сказала Велга.
Я вынула руки. С пальцев капало.
— Может, нужна кровь? — спросила одна из тех, кого я ещё не знала по имени. — В старых книгах...
— В старых книгах много чего написано, — оборвала её Велга. — Она не ведьма, у неё нет крови Круга. Дар просыпается от нужды, я уже говорила.
— Когда понадобится, — сказала Дагна. — Так и будем ждать, пока понадобится?
— А что ты предлагаешь? — спросила Велга. — Отправить её на границу, чтобы она там умерла? Вода её выбрала. Значит, она будет держать узел.
— И уронит его в первую же ночь.
— Тогда уронит вместе с нами, — сказала Велга, и в её голосе не было ни капли утешения.
Все начали говорить разом. Я стояла у чаши и слушала их мысли, и мысли были куда честнее слов: Дагна думала, что старуха совсем выжила из ума; Аста думала, что новая, может, и справится, если учить; кто-то думал о муже и детях; кто-то о том, что пора просить прибавку к жалованью, раз у Круга новые заботы.
— Довольно, — сказала Велга. — Сегодня ночью она сядет с нами. Все девять будут держать, а она — смотреть. Учиться. И если узел поедет, мы удержим своими руками.
Дагна фыркнула, но села.
— После обеда приходи, — сказала мне Велга. — Я покажу тебе, как читать воду. Хотя бы это ты должна уметь.
Я кивнула и пошла к ступеням.
На третьей меня догнали шаги.
— Не спешите, — сказала женщина в зелёном.
Наверху, у ступеней, света было больше, и я разглядела её как следует. Лет тридцать, тонкое лицо, тёмные волосы убраны гладко, ни одного украшения, только зелёное платье. Она не улыбалась.
— Я Ирма, — сказала она. — Я держу южный конец. — Она помолчала. — И вчера я подумала про вас одну вещь, а вы вздрогнули.
Я не нашлась, что сказать.
— Не бойтесь, — сказала Ирма. — В Круге у каждой есть своя тайна. У Велги — её годы, у Дагны — её восточный конец, у меня — моя.
— Что вам нужно? — спросила я.
— Пока ничего. — Она поднялась на две ступени, так что стала выше меня, и посмотрела сверху вниз, спокойно, без всякой угрозы, и от этого спокойствия мне стало хуже, чем от угрозы. — Но я не люблю, когда меня держат за дуру. А вы, когда подписывали, не сказали им главного.
— Я ничего не умею.
— Умеете, — сказала Ирма. — И когда понадобится, — она чуть выделила это слово, — у вас будет выбор, кому об этом сказать. Я бы хотела оказаться первой.
Она прошла мимо и вышла, а я осталась стоять на ступенях с мокрыми руками и с мыслью, что до вечера мне надо решить, кто из десяти женщин во дворце опаснее.
После обеда круглый зал был пуст.
Без свечей он казался больше. Свет падал сверху, из узкого окна под самым сводом, и в нём было видно, что камень на стенах порос мхом, а между плитами пола набилась пыль. Соляные чаши стояли пустые, и в них лежала серая корка.
Велга сидела у чаши на низкой скамейке, закатав рукава. Перед ней стояло ведро.
— Иди сюда, — сказала она. — Садись.
Я села напротив.
— Читать воду просто, — сказала Велга. — Труднее понять, что она тебе не врет. Смотри.
Она зачерпнула из ведра ковшом и вылила в чашу. Вода легла неровно, побежала кругами, и Велга положила на поверхность ладонь, не погружая её, а держа над водой, в палец от воды.
Круги пошли ровнее.
— Я подумала о своём колене, — сказала она. — Оно у меня ноет с осени. Вода ответила.
— Как?
— А ты посмотри.
Я посмотрела. Вода в чаше стояла гладкая, и по ней шли мелкие круги, ровные, как от брошенного камешка, и они не гасли.
— Это ответ?
— Это ответ. Он держится, пока я о нём думаю. Перестану — разойдётся.
Она убрала ладонь, и через несколько мгновений вода стала гладкой.
— Теперь ты. — Велга встала и подтолкнула ко мне ведро. — Долей и положи руку.
Я долила. Вода была холодная, из колодца, и от неё пахло камнем.
— Ладонь над водой, не в воде.
Я положила ладонь над водой.
— Думай о чём-нибудь простом. Что ты ела утром.
Я подумала о хлебе. Вода стояла.
— Не смотри на неё так, — сказала Велга. — Ты смотришь, как на человека, который должен тебе ответить. Вода не должна. Она может.
Я попробовала снова. Хлеб, хлеб с луком, лук горький, потому что прошлогодний.
Вода стояла.
— Может, я не так держу? — спросила я.
— Держишь ты так. — Велга обошла чашу и посмотрела мне на руки. — Пальцы не дрожат, ладонь на месте. Ты просто не думаешь. Ты ждёшь.
— Разве это не одно и то же?
— Нет. — Она вернулась на скамейку. — Когда думаешь, у тебя внутри есть что-то, и вода это видит. Когда ждёшь, внутри пусто, и ей нечего видеть.
Я сидела над водой и слушала, как в зале гуляет сквозняк. Где-то наверху скрипнула дверь, и в узкое окно влетела муха, и её жужжание стало самым громким звуком в комнате.
— Двадцать лет я держу свой конец, — сказала Велга. — И всё это время знаю одно: вода показывает то, что человек прячет, а не то, что он говорит. Поэтому Главная не может лгать воде. Её все равно видно.
Я опустила глаза.
— Попробуй ещё, — сказала Велга. — И на этот раз подумай о том, о чём ты никому не говорила.
Я посмотрела на неё.
— О чём?
— Ты знаешь о чём. — Велга смотрела спокойно. — У каждой есть такое. Не бойся, я не увижу. Увидит вода.
Я положила ладонь над водой.
И подумала про гвардейца.
Про то, как он стоит у колонны, как подворачивает манжеты, как смотрит на площадь, а не на меня, как сказал: «Просто скажите: Каэль, помоги».
Вода под моей ладонью замерла.
Не успокоилась, как в первый раз, а именно замерла, будто её кто-то придержал за края. Ни кругов, ни ряби, ни единой морщинки. В зале было холодно, а по воде пошёл тонкий пар.
Велга выпрямилась.
— Вот, — сказала она. — Вот так.
У меня заколотилось сердце.
— Что «так»?
— Ты думала, — сказала Велга. — И вода тебе ответила. Только не так, как мне. — Она подошла ближе и посмотрела в чашу. Пар над водой поднимался и гас. — У меня она кружит. У Дагны темнеет. А у тебя замирает.
— Это плохо?
— Это не плохо. Это значит, что у тебя другой узел. — Она помолчала. — О чём ты думала?
Вот и всё. Один вопрос, и я стою над чашей, как вор над сундуком.
— О матери, — сказала я. — О том, что она осталась одна.
Велга смотрела на меня долго.
— О матери, — повторила она.
— Да.
Она не сказала, что я вру. Она просто убрала мою руку с воды, вылила её в ведро и вытерла чашу тряпкой.
— Вода не любит, когда ей показывают не то лицо, — сказала она, не глядя на меня. — Она запоминает. И ночью, когда ты сядешь с нами, она покажет всем девяти то, что ты в неё положишь. Не мне одной. Всем.
Я стояла и смотрела, как она выкручивает тряпку.
— Так что подумай до полуночи, — сказала Велга. — О чём ты будешь думать, когда сядешь.
Она пошла к ступеням, и её шаги отдавались под сводом. У двери она остановилась.
— И ещё. Ты не мать свою вспоминала. — Она обернулась. — Я двадцать лет читаю воду и знаю, как она отвечает на чужую жалость. На жалость она кружит, как у меня. А у тебя замерла.
И вышла.
К вечернему колоколу я вышла во двор.
День клонился к закату, камень под ногами отдавал теплом, и фонарщик уже шёл вдоль стены с лестницей, зажигая огни по одному. Ворота были открыты, за ними гомонила площадь, и над всем этим висел тот вечерний гул, от которого к ночи всегда начинала болеть голова.
Он стоял у колонны.
Я увидела его от дверей и почему-то сразу замедлила шаг. Он был на том же месте, в том же кафтане, со шлемом под мышкой, и смотрел в мою сторону так, будто ждал именно меня и ничуть не сомневался, что я приду.
И в голове у меня стало тихо.
Я подошла.
— Добрый вечер, — сказала я.
— Добрый, — сказал он.
И замолчал, и я тоже замолчала, и несколько мгновений мы стояли, как двое людей, которые не знают, с чего начать. Вокруг ходили, стучали, перекликались, а у меня в голове было пусто и легко.
— Вы сказали, что стоите тут до колокола, — начала я. — Я думала, вы преувеличили.
— Я не преувеличиваю, — сказал он. — Это от лени. Проще стоять, чем придумывать, куда идти.
Я не поняла, шутит он или нет, и он, кажется, увидел это по моему лицу.
— У вас руки красные, — сказал он.
Я спрятала их за спину, но было поздно.
— Тёплая вода, — сказала я. — У нас внизу чаша. Я держала руки.
— И что?
— И ничего.
Он кивнул, будто это был самый обычный ответ на свете.
— Мне сказали, что вода показала на вас, — сказал он. — Я думал, такие вещи делаются сразу. Ну, там, свет, гром, вода краснеет.
— Вода не краснеет, — сказала я. — Вода просто стоит. И ничего не происходит.
— Совсем ничего?
— Совсем.
Он помолчал.
— Это, наверное, унизительно, — сказал он.

