
Полная версия:
Ведьма королевского круга
Велга взяла лист и положила в общую стопку.
— Остальные подпишут к вечеру, — сказала она. — Аста уже подписала, Ирма тоже.
— Ирма? — удивилась Дагна.
— Ирма подписала первой, — сказала Велга. — И, по-моему, осталась довольна.
Дагна хотела что-то сказать и не сказала. Она встала, подошла к чаше и опустила в воду здоровую руку, будто проверяла, тёплая ли.
— Главная, — сказала она, не оборачиваясь. — Ты знаешь, как передают узел?
— Мне не говорили.
— Я и не думала, что скажут. — Она вынула руку и вытерла о юбку. — Узел не передают. Узел забирают. Когда Главная умирает, весь Круг собирается у чаши, и одна из женщин опускает руку в воду, и если узел её признал, она становится Главной. Если не признал — идут к следующей.
Я смотрела на неё.
— А если не признает ни одну?
— Тогда Круг остаётся без узла, — сказала Дагна. — Год, два. Пока не родится девочка, которая сможет.
Тиль записывал.
Дагна повернулась ко мне, и в её лице было что-то, чего я не видела раньше: не злость, а усталость.
— Ты знаешь, что самое поганое? — сказала она. — Я ведь тогда тоже опускала руку. И вода меня не признала. Двадцать лет держу конец, а узел не мой.
Она пошла к лестнице.
— Дагна, — сказала я.
Она остановилась.
— Что бы ты сделала на моём месте?
Дагна долго смотрела на меня.
— Я бы, наверное, назвала его, — сказала она. — И пусть бы всё кончилось.
Она поднялась на две ступени и добавила сверху, уже без злости:
— Только ты не я, девочка. Ты, говорят, умеешь держать. Вот и держи.
Ночью я осталась одна.
Тиль спал за дверью, на полу, подстелив кафтан, и я слышала, как он ворочается и как скрипят доски. Он не шумел в голове, и от этой тишины мне было не по себе: я привыкла, что человек рядом думает, и по этим мыслям понимаю, где он и что делает.
Я лежала и держала во рту слово.
Аорн.
Я не говорила его. Я только думала, и от одного этого в горле становилось холодно, будто я держала там льдинку.
Потом я села на кровати, взяла свечу, поставила её на пол и сказала — тихо, одними губами:
— Аорн.
Ничего не вышло.
Я не то чтобы не смогла. Я открыла рот, и воздух вышел, и звук не вышел. Как будто горло было завязано изнутри.
Я попробовала снова, громче.
— Аорн.
То же самое. Я слышала, как воздух проходит, а слово не проходит, и от этого во рту стало горько.
Я попробовала иначе: сказала «А», потом «орн», по отдельности, будто училась читать.
«А» вышло. «Орн» вышло.
Вместе — нет.
Я сидела на полу и смотрела на свечу, и до меня дошло, что это не заклятие и не чудо. Это как с рукой, которая не поднимается: пока не боишься — поднимается, а как испугался — нет.
Я боялась. Я боялась, что он придёт, что он услышит, что он возьмёт это слово и сделает с ним то, что делает с деревнями.
— Аорн, — сказала я в третий раз, и на этот раз слово вышло, и оно было не моё.
Оно вышло низко, ровно, тем самым голосом, которым я пела на мосту, и я почувствовала, как губы складывают его без меня.
Я замолчала. В комнате было тихо.
— Рано, — сказал голос во мне. — Ещё рано.
Я сидела на полу, и свеча передо мной горела ровно, и я боялась пошевелиться.
— Ты здесь? — спросила я шёпотом.
— Здесь, — сказал он моим горлом. — Я всегда там, где моё имя.
Я хотела встать и не встала.
— Уходи.
— Я не пришёл, — сказал он. — Я не могу прийти, пока ты не позовёшь. Я только говорю.
— Тогда молчи.
— Ты сама меня позвала, — сказал он. — Три раза.
Свеча погасла.
Я сидела в темноте и слушала, как за дверью ворочается Тиль. Он ничего не слышал: люди не слышат, когда их голосом говорит кто-то другой.
— Ты боишься не меня, — сказал он. — Ты боишься, что скажешь слово и станешь такой же, как я. Одинокой. За рвом. С тем, что тебе не принадлежит.
— Я не стану.
— Все так говорят, — сказал он. — Спи. Я не буду мешать.
И замолчал.
Я сидела на полу до утра. Перед рассветом я поняла, что у меня мёрзнет горло, если я думаю о нём, и что это теперь навсегда.
Когда рассвело, я встала, открыла дверь и увидела, что Тиль сидит на полу и смотрит на меня.
— Вы говорили во сне, — сказал он.
— Я не спала.
— Тогда вы говорили наяву. — Тиль поднялся и отряхнул кафтан. — Я не разобрал слов. Но у вас был мужской голос.
Я смотрела на него и молчала.
— Я запишу это, — сказал он и полез в сумку. — Господин Веспер велел записывать всё.
— Не надо.
— Надо, — сказал Тиль и вдруг посмотрел на меня с жалостью, от которой стало хуже, чем от угрозы. — Главная, я вам не враг. Я вам говорю как есть: если я не запишу, он спросит, а если спросит, я скажу. Поэтому лучше пусть будет записано, и я припишу, что вы были не в себе.
Он достал перо, подул на кончик и склонился над листом.
— «Ночью Главная говорила мужским голосом», — продиктовал он сам себе и записал.
Веспер пришёл после полудня, и не один.
С ним была женщина в накинутом на голову платке, худая, лет сорока, с руками, красными по локоть. Двое гвардейцев стояли у неё за спиной, и один держал верёвку, но верёвка была не привязана: женщина шла сама.
Тиль встал и вытянулся.
— Докладывайте, — сказал Веспер.
— Ночью Главная говорила во сне, — сказал Тиль. — Мужским голосом. Слов я не разобрал. Утром она сказала мне, что не спала.
Веспер выслушал, не перебивая.
— Хорошо, — сказал он. — Мужской голос. Записывайте дальше: я это слышал и сам, вчера, у ворот. — Он посмотрел на меня. — Может быть, у вас в горле живёт кто-то ещё, Главная. Мне это безразлично. Сегодня меня интересует другое.
Он подвёл женщину к чаше.
— Зовут Агна, — сказал он. — Деревня Хлебный Брод, двенадцать дворов. Три месяца назад у неё начал падать скот. Пять коров и коза. Дважды находили на воротах пучки крапивы. Соседи говорят, что она заговорила воду в колодце, потому что перед тем её сын ушёл в город и не вернулся.
Женщина не поднимала глаз. Я слышала, о чём она думает, ещё от порога, и от этого мне хотелось сесть.
— Она не виновата, — сказала я.
Веспер поднял бровь.
— Вы ещё не слышали вопроса.
— Вы хотите знать, заворожила ли она скот.
— Нет, — сказал Веспер. — Я хочу знать, умеете ли вы отличать правду от того, что человек о себе думает. — Он раскрыл папку. — Расскажите мне, что она думает. И я записываю.
— Я не стану.
— Станете, — сказал он. — Иначе я увезу её в столицу, и там у неё спросят по-другому, и после этого её сын останется без матери, а деревня — без коровы, и никто не будет разбираться, кто заговорил колодец.
Велга стояла у стены и молчала. Тиль держал перо.
— Ну? — сказал Веспер.
Я посмотрела на женщину.
Она не думала ни о скоте, ни о крапиве, ни о колодце. Она думала об одном и том же, по кругу, и это было как стук: его забрали, его забрали, я его не увижу, я его не увижу, господи, только бы его не били, только бы его не били.
— Она думает о сыне, — сказала я. — Он ушёл в город, и она не знает, где он. Она думает, что его забрали. Она ничего не заговаривала; вода у неё в колодце потому, что колодец старый и в нём гниёт сруб.
Веспер записал. Медленно, слово за словом.
— Что ещё?
— Больше ничего.
— Она думала о крапиве?
— Нет.
— Значит, вы заглянули глубоко, — сказал Веспер и закрыл папку. — Хорошо. Госпожа Агна, идите домой. Скот ваш я велю осмотреть, а сына поищут. — Он кивнул гвардейцам. — Отведите её к воротам.
Женщина подняла на меня глаза. Больше она не думала ничего: ни благодарности, ни страха. Она смотрела на меня, как смотрят на то, что стоит между жизнью и смертью и непонятно, на чьей стороне.
Гвардейцы увели её.
Велга отошла от стены.
— Что вам было нужно? — спросила она.
— Мне было нужно послушать, как Главная отвечает, когда ей нечем торговаться, — сказал Веспер. — И я услышал. — Он повернулся ко мне. — Вы не прорицали, Главная. Вы не читали воду и не гадали. Вы говорили о том, что у человека в голове.
Он открыл папку, достал чистый лист и положил сверху.
— Мне сказали, что Круг уже тридцать лет держит границу и никто из них не умеет слышать людей. Ни Велга, ни Дагна, ни Ирма, ни Аста. Никто. А вы умеете.
— Это не то, о чём вы думаете.
— Я думаю то, что написано, — сказал Веспер. — Написано: Главная слышит. — Он посмотрел на Тиля. — Пишите: умеет слышать чужое. Проверить, откуда это у неё.
Тиль записал.
— И ещё, — сказал Веспер, — я хочу знать, кто в этом городе умеет то же. Потому что такое не берётся на улице. Такое бывает в семьях.
Он закрыл папку и пошёл к лестнице.
— Даю вам два дня, — сказал он на ходу. — Потом я займусь вашей матерью всерьёз.
Дома было тихо.
Отец сидел за верстаком, но не работал: перед ним лежала раскрытая книга, и он смотрел не в неё, а в стену. Тиль остался в мастерской, у двери, и сделал вид, что рассматривает корешки.
Мать была наверху.
Она сидела на кровати, и перед ней лежала та же штопка, которую она не штопала три дня назад.
— Он дал мне два дня, — сказала я с порога.
— Я знаю, — сказала мать.
— Откуда?
— Он приходил утром. — Мать отложила штопку. — Пока тебя не было. Он пил у нас воду и говорил с отцом о переплётах. А потом посмотрел на меня и сказал: «Через два дня я вернусь с людьми».
Я села рядом.
— Мама, тебе надо уехать.
— Куда?
— К родне. В деревню. Куда угодно.
Мать усмехнулась.
— У меня нет родни, Фина. Есть двоюродная тётка в Гнилом Логе, которой я не писала двадцать лет. Ты думаешь, человек с бумагой не найдёт её за два дня?
— Тогда я скажу ему, что это я. Что всё я.
— Он и так это знает, — сказала мать. — Он не за тобой придёт, глупая. Он придёт за мной, чтобы ты смотрела.
Она взяла мою руку и сжала.
— Слушай меня. Я не побегу. Если я побегу, он поймёт, что ему не померещилось, и пойдёт по следу, а след приведёт к тебе. А если я останусь и буду сидеть тут и штопать, он, может, и подумает, что я просто старая баба, которая знает сказки.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Вы ознакомились с фрагментом книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:
Полная версия книги
Всего 10 форматов

