
Полная версия:
Ведьма королевского круга
— Не знаю, ваше величество.
— Двадцать шесть тысяч. Из них десять тысяч на севере, потому что я до сих пор боюсь того, что было при моём отце. Ещё восемь в столице, потому что я боюсь того, что у меня в столице. Остальные разбросаны.
Он выпрямился и убрал руку с карты.
— Ваша бумага пришла вчера, — сказал он. — Граница держит. Деревня на месте. Кузнец раздувает горн, и никто ничего не помнит.
— Так и есть.
— Хорошо. — Он сказал это просто, без радости, как человек, у которого сняли с плеч один мешок из многих. — Я велел объявить по городу. И в Совете сказал. Вы сделали то, о чём я просил, и сделали быстро.
Я стояла и молчала.
— Вам не нравится, — сказал Государь.
— Мне не нравится, что мы не знаем, куда они пропадали.
— Мы знаем, — сказал он. — Вы мне сказали. Что-то за рвом взяло двадцать два двора и вернуло их, ничего не попросив. — Он помолчал. — Я об этом думал всю ночь. И знаете, что я решил?
— Что?
— Что это неважно.
Я посмотрела на него.
— Пока за рвом берут и отдают, — сказал Государь, — я могу сеять. Если это перестанет быть выгодно тому, кто там сидит, оно найдёт другой способ мне досадить. А пока — сеять.
— Ваше величество, почему вы решили, что оно отдало? Может, оно вернуло, чтобы мы вернули туда людей.
— Ну и хорошо, — сказал он. — Пусть будут люди.
Он взял со стола бумагу и протянул мне.
— Вот указ. Ольхи восстанавливаются. Двадцать два двора ставлю на прежние места, а к ним ещё восемь новых, за счёт казны. Люди уже набраны, из южных деревень. Пойдут через месяц.
Я держала бумагу в руках и слышала, как за окном кто-то колет дрова.
— Восемь новых дворов, — повторила я.
— Вам что-то не нравится?
— Они пойдут на ту же землю.
— Они пойдут на свою землю, — сказал Государь. — Казна за неё заплатит. — Он смотрел на меня внимательно. — Главная, я вас слушал уважительно, потому что вы делали, что я велел. Но сейчас вы говорите со мной про деревню, которую я вам вернул, и не хотите, чтобы я её засеял.
— Я не хочу, чтобы там опять пропали люди.
— Тогда найдите мне того, кто их забирает, — сказал Государь. — Вы просили месяц. Месяц идёт. У вас ещё восемнадцать дней.
Я открыла рот, чтобы сказать, что восемнадцать дней ничего не изменят, и не сказала. Он смотрел на меня спокойно и устало, как человек, который слышал все возражения заранее.
— Я пришлю к вам своего человека, — сказал он. — Он будет смотреть и записывать.
— Зачем?
— Затем, что через восемнадцать дней я должен знать, кто за рвом. Не для того, чтобы понять, а для того, чтобы решить, сколько людей там держать.
Дверь за моей спиной отворилась, и вошёл высокий человек в сером кафтане, без герба, без цепи, с гладким лицом и приглаженными волосами. Он не поклонился.
— Это Веспер, — сказал Государь. — Он будет при вас.
Я обернулась.
Человек смотрел на меня, и в голове у него не было ничего. Не пустота, как у спящего, не мягкое молчание, как у Каэля, а именно ничего: как будто я смотрела в стену, за которой нет комнаты.
— Добрый день, — сказал он. — Мне нужно многое узнать.
И только когда он сказал это, я поняла, откуда он. У него был выговор южных земель, мягкий, растянутый на концах слов, и на левом мизинце, под ногтем, синело пятно краски, как у людей, которые долго работают с бумагой.
Люди с бумагой от короны. Те, кто ищет по стране без воды.
— Ваше величество, — сказала я. — Это не нужно.
Государь сложил карту.
— Это нужно мне, — сказал он. — Идите, Главная. И покажите ему всё, что он попросит.
Наверху, в галерее, хранитель печати догнал меня у окна и взял за локоть.
— Не спорьте с ним при Веспере, — сказал он тихо. — Никогда.
— Кто он?
Хранитель печати посмотрел в сторону, будто проверял, не слышит ли кто.
— Двенадцать лет я на этой должности и двенадцать лет говорю всем, кто спрашивает, что они никуда не делись, — сказал он. — Вот он, один из них. Он не пытает. Он смотрит и записывает. У него нет ни звания, ни земли, но его боятся больше, чем любого герцога, потому что он приносит Государю бумагу, после которой люди исчезают.
— Он ищет ведьм?
— Он ищет то, что нечисто, — сказал хранитель печати. — И решает это он сам, ни у кого не спрашивая.
— Он хоть раз ошибался?
Хранитель печати помолчал.
— Один раз, — сказал он. — После такого он бывает особенно тщателен.
Я смотрела ему вслед, когда он уходил по галерее, и думала о том, что теперь у меня есть восемнадцать дней, человек с ногтем в краске, который не шумит в голове, и тот, кто знает моё тайное имя.
Хорошее утро.
В круглой комнате жгли соль.
Я не сразу поняла зачем. Свечи горели все девять, вода в чаше стояла чистая, и Велга сидела на своём месте, а рядом, на табурете у стены, сидел Веспер и держал на коленях папку.
— Садитесь, Главная, — сказала Велга. Голос у неё был ровный и официальный, каким она не говорила со мной ни разу.
Я села.
— Расскажите, что было на пустоши, — сказала Велга. — Подробно. Господин Веспер записывает.
Я рассказала. Про ров, про камень, про серую землю, про чашу и ложку.
Веспер писал быстро, не поднимая головы.
— Кто говорил с вами? — спросил он.
— Никто. Я читала воду, и вода высохла.
— Вы сказали Государю, что деревня не сгорела. Откуда вы это узнали?
— Из воды.
Он поднял глаза.
— Вода вам это сказала?
— Вода показала.
Он записал, и я слышала, как скрипит перо. В голове у него по-прежнему ничего не было: ни мысли, ни обрывка, ни шелеста. Я смотрела на его гладкое лицо и чувствовала себя так, будто стою перед запертой дверью, а за дверью кто-то ходит.
— Госпожа Велга, — сказал Веспер, — ваша Главная держит узел всего две недели. Как вы решились послать её на пустошь одну?
— Она Главная, — сказала Велга. — Главная ходит туда, куда её зовёт граница.
— И всё же. — Веспер положил перо. — В Круге девять женщин, каждая из которых держит свой конец. Почему поехала та, которая держит узел?
— Потому что звали её, — сказала Велга.
— Кто звал?
— Граница.
Веспер посмотрел на неё долго, потом снова взялся за перо.
— Хорошо, — сказал он. — Пока хорошо.
Он написал ещё несколько строк, закрыл папку и встал.
— Мне нужно осмотреть подвал, — сказал он. — И поговорить с остальными.
— Аста проводит вас, — сказала Велга.
Она хлопнула в ладоши, и в дверях появилась Аста, бледная, с плотно сжатыми губами.
Веспер вышел. Дверь закрылась.
Велга выждала, пока шаги стихнут на ступенях, и только тогда выдохнула и обмякла, будто из неё вынули палку.
— Вот, — сказала она. — Вот и всё.
— Он ничего не записал про голос.
— Он записал всё, — сказала Велга. — Только не то, что ты говорила, а то, как ты это говорила. Сколько раз ты отвечала не сразу. Куда смотрела, когда врала.
— Я не врала.
— Ты не врала, — согласилась Велга. — Ты молчала. Это то же самое, только дольше.
Она встала и подошла к чаше.
— Расскажи мне теперь то, чего не сказала ему.
Я рассказала: про Сторожа, про год, про то, что он знает моё имя, и про то, как он назвал то, другое.
Велга слушала и не перебивала.
Когда я закончила, она очень долго стояла молча, глядя в воду.
— Он вернул деревню, ничего не взяв, — сказала она наконец.
— Да.
— Ты понимаешь, что это значит?
— Что ему не нужна сделка.
— Это значит, что он взял уже, — сказала Велга. — Он не торговался, потому что не считает, что торгуется с тобой. Люди не торгуются с тем, что уже их.
Я сидела и смотрела на девять свечей.
— Он назвал тебе имя, — проговорила Велга. — То, которым тебя зовёт мать.
— Назвал.
— И ты его услышала и осталась стоять.
— Я сидела.
— Тем хуже. — Велга повернулась ко мне. — Фина, я тебе сейчас скажу то, что мне сказала моя Главная, а ей её. Когда он называет имя, человек должен почувствовать, что его тянут. Тебя не потянуло.
— Меня испугало.
— Испугало, — повторила она. — Это другое. Испугало — это когда ты ещё своя.
Она вернулась на табурет и села, сложив руки на коленях.
— Что теперь? — спросила я.
— Теперь мы будем делать вид, что всё хорошо, — сказала Велга. — Восемнадцать дней. Государь пришлёт людей на пустошь, Веспер будет ходить за тобой и записывать, а он будет ждать и смотреть, что ты сделаешь.
— А если я ничего не сделаю?
— Тогда через восемнадцать дней Государь спросит с меня. — Велга помолчала. — И найдёт других.
Мы сидели в тишине, и соль в чашах горела, и от неё першило в горле.
— Велга, — сказала я. — А что она хотела сказать?
— Кто?
— Прежняя Главная. Вы сказали, она вернулась и сказала: «Он хочет не землю». А что он хочет, она не успела.
Велга не ответила.
— Она не успела сказать вслух, — проговорила она наконец. — Но кое-что осталось.
Она встала, подошла к стене, где между камнями была выемка, и достала оттуда книгу.
Книга была маленькая, в потёртой кожаной обложке, с застёжкой, которую кто-то сломал.
— Это её, — сказала Велга. — Я не показывала её никому. И Государю не показала.
Она положила книгу мне на колени.
— Я в неё не заглядывала, — сказала она. — Не потому, что не хотела. Потому что не смогла.
— Почему?
— Потому что я знаю её почерк. — Велга смотрела в сторону. — И боюсь того, что она там написала в последние дни.
Я взяла книгу и открыла застёжку.
Почерк был мелкий, ровный, с наклоном вправо, и от него пахло пылью и сухими чернилами.
Первые страницы были скучными. Главная записывала то же, что записывала бы я: сколько раз жгли воду, кто из женщин держал конец, когда менялись свечи, что показала вода в такую-то ночь. Между записями попадались заметки о людях — «Дагна раздражительна, рука болит к дождю», «Аста боится темноты, ставить ближе к свечам» — и от этих строк у меня сжалось горло.
Потом пошли другие записи.
«Он не берёт. Он собирает».
«Спросила: зачем тебе дворы? Ответил: чтобы не забыть, как это — когда вокруг люди».
«Спросила: ты уйдешь, если тебе вернут землю? Ответил: земля не моя, земля вообще ничья. Моё у меня отняли другое».
Я перевернула страницу.
«Он говорит не как то, что живёт за границей. Он говорит как человек, у которого очень много времени и очень мало слов. Сегодня он в первый раз спросил про меня: спросил, страшно ли мне здесь сидеть. Я сказала, что нет. Он сказал: „Ты врёшь, но спасибо“».
Ещё страница. И ещё. Записи становились короче, и почерк в них был другой — крупнее, торопливее, будто она писала в темноте или стоя.
«Он не отпустит меня, пока не получит своего. Я поняла сегодня. Он не злой, Велга. Он голодный».
Я подняла глаза. Велга стояла у стены и смотрела в сторону.
— Что там? — спросила она, не поворачиваясь.
— Она пишет, что он голодный.
— Читай дальше.
Я перевернула ещё несколько страниц. И на предпоследней, в самом низу, где уже не оставалось места, нашла то, что искала.
«Я знаю, чего он хочет. Он хочет, чтобы его назвали.
У него было имя, и его отняли вместе с землёй. Не так, как отнимают у людей — имя стёрли отовсюду, и он сам его не помнит. Он говорит, что помнит только первый звук, и от этого звука у него болит.
Он держится за этот край потому, что здесь его ещё помнят. Пока помнят — он есть. Когда забудут последнего, он уйдёт или станет чем-то другим, и я не знаю, что хуже.
Он просит назвать его. Я не могу: я не знаю имени. Я знаю только, что оно начинается с «А».
И я боюсь, — писала она дальше, и буквы шли вкось, — что если я назову его неверно, то он возьмёт меня вместо имени».
Дальше страница была вырвана.
Я перелистнула. Оставался один лист, и на нём — четыре слова, написанные совсем плохо, будто рука не слушалась:
«Не верь тому, что я…»
И всё.
Я сидела и смотрела на эти четыре слова, и в комнате было тихо, и девять свечей горели ровно.
— Она не дописала, — сказала я.
— Я знаю, — сказала Велга.
— Сколько листов вырвано?
— Один. — Велга подошла и села напротив. — Один лист, Фина. Я нашла книгу в её комнате, когда мы разбирали вещи. Лист был вырван уже тогда.
— Кто его вырвал?
— Или она сама, или тот, кто был в её комнате после неё.
Я закрыла книгу и положила на неё ладони.
— Он хочет, чтобы его назвали, — сказала я. — Имя начинается с «А».
Велга молчала.
— Вы знаете имя? — спросила я.
— Нет.
— А кто-нибудь знает?
Велга посмотрела на меня, и я увидела в её лице то, чего не видела никогда: она боялась не Сторожа, не Государя и не Веспера. Она боялась того, что знание, которого она так долго избегала, теперь придётся достать.
— Имена не хранят в книгах, — сказала она. — Имена хранят в семьях. И если имя стёрли отовсюду, то стёрли и семьи.
— Кроме одной, — сказала я.
— Кроме одной, — согласилась Велга. — Той, в которой это рассказывают вместо сказки на ночь.
Я думала о матери, о её кухне, о бабушкиных словах, которые она передавала как рецепт от лихорадки. И о том, что она знала про Сторожа больше, чем Круг, и никогда не говорила, откуда.
— Я поеду к матери, — сказала я.
— Поезжай, — сказала Велга. — Только не одна. За тобой теперь ходит человек с пером.
До Кожевенного конца мы шли пешком, потому что Веспер не любил карет.
Он шёл слева, ровным шагом, держа папку под мышкой, и по дороге задавал вопросы: давно ли я живу в этом доме, сколько у отца заказов, часто ли к нам заходят люди, кто из соседей бывает в мастерской. Я отвечала коротко и слышала, как за заборами думают о своём: у кого-то убежала свинья, кто-то ругался с женой, кто-то считал, что сегодня будет дождь.
В мастерской пахло клеем и кожей.
Отец поднял голову от верстака и, увидев Веспера, медленно положил тряпку.
— Это кто? — спросил он у меня, будто человека в сером кафтане за моей спиной не было.
— Человек от Государя.
— Понятно. — Отец вытер руки. — Чего ему надо?
— Посмотреть, как вы живёте, — сказал Веспер и, не спрашивая разрешения, подошёл к полке с книгами. — Вы переплётчик.
— Переплётчик.
— Сколько лет?
— Тридцать.
Веспер вынул одну книгу, открыл, посмотрел корешок.
— Хорошая работа, — сказал он. — Ровно.
Отец не ответил. Я видела, как он думает — быстро, обрывками: чего он хочет, чего он хочет, книгу не испорти, книгу не порть, а то ведь это заказ, это я три ночи на него положил.
— Мама наверху? — спросила я.
— Наверху.
Я поднялась.
Мать сидела на кровати, и перед ней лежало шитьё, которого она не шила. Когда я вошла, она посмотрела мимо меня — на лестницу.
— Он внизу, — сказала я тихо. — С отцом.
— Я знаю, — сказала мать. — Я слышала, как вы шли по улице.
Она отложила шитьё.
— Мама, — сказала я. — Мне нужно спросить.
— Не здесь. — Она встала очень спокойно. — Спустись и скажи, что я позвала тебя перебрать со мной зимнюю одежду в сундуке. И что это займёт время.
Я не поняла.
— Скажи так, — повторила мать. — И пусть он думает, что мы возимся с тряпками.
Я спустилась и сказала. Веспер поднял глаза от книги, и в его лице что-то шевельнулось, но он кивнул.
— Разумеется, — сказал он. — Я подожду.
Мы с матерью поднялись наверх. Она вытащила из-под кровати сундук, открыла его, и в комнате запахло нафталином и старой шерстью.
— Доставай и перекладывай, — сказала она, — и говори тихо. Он будет слушать у лестницы.
Я достала шубу, и мы начали её перекладывать, а я говорила, глядя в мех.
— Мама, у Сторожа отняли имя. Он хочет, чтобы его назвали.
Руки у матери остановились.
— Кто тебе это сказал?
— Та женщина, которая была Главной до меня. Она писала книгу. Он сказал ей, что помнит только первый звук, «А», и что от этого звука у него болит.
Мать долго молчала, и её пальцы машинально гладили мех.
— А, — сказала она наконец. — Ну да.
— Ты знаешь имя?
— Я не знаю имени, — сказала мать. — Я знаю песню.
Я подняла на неё глаза.
— Бабушка её пела? — спросила я.
— Бабушка, — сказала мать. — И её мать пела. Это не песня даже, это… — Она поискала слово. — Это как считалка, которой учат, чтобы не забыть дорогу. Поют, когда идут по незнакомому месту: чтобы место тебя знало и чтобы ты знал место.
— Спой.
Мать покачала головой.
— Её поют один раз, — сказала она. — И не дома.
— Почему?
— Потому что имя в ней одно, и если его пропеть в доме, оно останется в доме. — Она посмотрела на меня. — Фина, я тебе не всё говорила, и теперь жалею. Меня учили: не пой, не спрашивай, не ходи. Я так и жила. А теперь выходит, что я с девяти лет держала при себе то, что тебе нужно.
— Девять?
— Мне было девять, когда я в первый раз её услышала. — Мать сложила шубу. — Я тогда не поняла ни слова, кроме конца.
— Что в конце?
Она помолчала и сказала очень тихо, чуть слышно, и в этом шёпоте я разобрала только последние два слова:
— …и приди домой.
— Это всё?
— Это всё, что я помню. — Мать виновато развела руками. — Я была ребёнком, Фина. Я запомнила, что от неё холодно. И что после неё три дня хочется спать.
Внизу стукнул верстак — отец что-то уронил, — и мы обе замерли.
— Значит, придётся петь там, — сказала я.
— Придётся петь там, — согласилась мать. — И не там, где он тебя услышит первым.
Она взяла меня за руку.
— И ещё. Если ты её вспомнишь и споёшь, а он придёт, — сказала она, — не беги. Стой и пой до конца. Потому что половина песни — это половина имени, а половина имени хуже, чем ничего.
Мы спустились.
Веспер ждал в мастерской, и папка у него была открыта.
— Всё в порядке? — спросил он.
— Всё, — сказала мать. — Шуба подросла, пришлось выпускать мех.
Она улыбнулась ему, и я впервые услышала у неё такую мысль, спокойную и злую: хоть бы у тебя перо сломалось, милый человек.
— Я записал, — сказал Веспер, закрывая папку. — Вы пели.
Мать не изменилась в лице.
— Я не пела.
— Вы говорили нараспев, наверху. Я не разобрал слов, но записал, как мог. — Он показал мне страницу. — Вот. «И приди домой».
Я смотрела на его ровные буквы и чувствовала, как в горле становится сухо.
— Это колыбельная, — сказала мать. — Я пела её дочке, когда она была маленькой.
— Красивая, — сказал Веспер. — Спойте ещё раз.
— Она уже большая, — сказала мать. — Для больших не пою.
Веспер посмотрел на неё, потом на меня, и закрыл папку с таким видом, будто поставил на полке ещё одну книгу.
Каэль ждал меня у нашего дома, когда я вышла.
Он стоял, прислонившись плечом к стене, и в сумерках его кафтан казался совсем чёрным.
— Вас проводили домой, — сказал он. — Я видел.
— Проводили.
— Человек в сером. — Он выпрямился. — Я его раньше не видел во дворце.
— Его прислал Государь.
Каэль помолчал.
— Идёмте, — сказал он. — Провожу до перекрёстка. Дальше он вас всё равно догонит.
Мы пошли по улице, и за нами, шагах в десяти, шёл человек в сером кафтане. Я слышала, как он дышит и как под его сапогами скрипит песок, и ничего больше не слышала: в голове у него стояла стена.
— Что ему нужно? — спросил Каэль.
— Ему нужно знать, что я умею.
— А что вы умеете?
Я посмотрела на него, и он усмехнулся.
— Я не про то, — сказал он. — Я про границу. Что вы умеете с границей?
— Пока немного. Я учусь.
— Хорошо, — сказал он. — Тогда скажите вот что. Зачем вы ходили домой?
Я рассказала коротко: про книгу, про имя, про песню.
Он слушал, не перебивая, и когда я закончила, долго молчал.
— Спеть надо там, где он вас услышит не первым, — сказал он. — Так?
— Так.
— И не дома.
— И не дома.
— Я знаю место, — сказал Каэль. — Старый мост за рекой, на западной дороге. Он весь обвалился посередине, остались только быки, и на них ещё можно стоять. Это ничей берег: ни город, ни пустошь, ни кордон. Там раньше платили пошлину, а теперь никто не ходит.
— Почему там?
— Потому что там нет ничего, что вас держит, — сказал он. — Дом держит. Пустошь держит. А мост — он ничей, он даже не стоит толком.
Я посмотрела на него.
— Вы очень спокойно об этом говорите.
— Я три года служил у границы, — сказал Каэль. — Я знаю, что имя — это не шутка, и знаю, что если его поют, то поют не на кухне.
Мы дошли до перекрёстка, и он остановился.
— Когда?
— Не знаю. Мне надо вспомнить песню, а я её не знаю. Мать помнит только конец.
— Тогда спросите мать ещё раз, — сказал он. — И спросите так, чтобы он не слышал.
— Он слышит всё.
— Не всё, — сказал Каэль. — Он слышит слова. — Он помолчал. — Я заметил сегодня. Он записывает то, что говорят, а не то, что думают. Люди при нём говорят медленнее, чем думают. Он на это и смотрит.
Я стояла и смотрела на него.
— Вы очень внимательный, — сказала я.
— Я гвардеец, — сказал он. — Меня за этим и держат.
Он отступил на шаг, будто собирался уйти, и не ушёл.
— Фина, — сказал он тихо. — Я хочу вам кое-что сказать, и это не по службе.
— Говорите.
— Я не помню ту ночь на кордоне, — сказал он. — И я вам тогда сказал, что просыпаюсь иногда от того, что меня зовут. Я вам не всё сказал. — Он посмотрел на меня. — Меня зовут по-разному. Иногда мужской голос. А иногда — женский, и он зовёт меня домой.
У меня похолодели руки.
— Что он говорит?
— Одно и то же. — Каэль смотрел в сторону. — «Иди домой, Каэль». Каждую ночь, когда зовёт. И я знаю, что это не сон, потому что после этого у меня на подушке песок.
Мимо прошёл человек с папкой и остановился в двух шагах, отвернувшись, будто рассматривал вывеску.
— Песок, — повторила я.
— Песок, — сказал Каэль. — Как на пустоши.
Он снова посмотрел на меня, и я увидела в его лице то, чего не видела раньше: он не боялся. Он злился.
— Я вам это говорю не для того, чтобы вы меня пожалели, — сказал он. — Я вам это говорю, потому что вы теперь Главная, и вам надо знать: он уже давно не только за рвом. Он и здесь.
Дома я не могла уснуть.
Я лежала под крышей и смотрела в потолок, и в ушах у меня звучало «иди домой, Каэль» и «и приди домой», и эти два конца не сходились.
К полуночи я встала, взяла свечу и спустилась.
Отец спал в мастерской на сундуке, как делал, когда много работы. Мать спала наверху. Я села за отцовский верстак и достала из-под тряпки книгу прежней Главной.
Там было всё, что я уже прочла. Я перелистала её до конца, потом ещё раз, и нашла то, чего не заметила днём: на внутренней стороне обложки, у самого корешка, карандашом были написаны две буквы, стёртые почти полностью.
«Ан».
Я смотрела на них, пока свеча не поплыла. Потом закрыла книгу и спрятала её обратно.
И только тогда, выходя из мастерской, я заметила на подоконнике папку.
Веспер забыл её, или оставил нарочно, или она лежала здесь всегда, и я просто не замечала. Я сказала себе, что не стану. Я даже отошла к двери.
Потом вернулась и открыла.
Он писал ровно, столбиком, без помарок, и на первой же странице был список: имена. Отец. Мать. Велга. Дагна. Аста. Ирма. Хранитель печати. Каэль. Против каждого имени стояла одна-две строки, и у Каэля было записано: «Северный кордон, переведён после пожара. Провал в памяти. Спит в караульне у нижних дверей. Проверить».
Внизу, на отдельном листе, была другая запись, сделанная сегодня: «Главная ходила к матери. Наверху говорили нараспев. Слов не разобрал. Мать утверждает, что пела дочери колыбельную. Дочь моложе матери на двадцать лет и говорит, что песни не помнит».
И ниже, тем же ровным почерком:
«Мать знает больше, чем говорит. Начать с неё».
Голоса разбудили меня под утро.
Я села на кровати и услышала внизу три голоса: один ровный, незнакомый, второй — материн, а третий — отца, который говорил громче, чем всегда.
В мастерской горел свет.
Я спустилась и вошла.
Веспер сидел за отцовским верстаком, и перед ним на столе лежала книга — маленькая, в потёртой кожаной обложке, с отломанной застёжкой.
Отец стоял у печи, прижав руки к груди, будто у него что-то болело. Мать сидела на скамье и смотрела прямо перед собой.
— Хорошо, что вы пришли, — сказал Веспер. — Садитесь.
— Что вы делаете в моём доме?
— Работаю. — Он придвинул книгу ближе. — Ваш отец пустил меня, потому что я показал ему бумагу. Ваша мать сказала, что это её книга. А почерк не её.
Я не двинулась.
— Фина, — сказал он, и впервые назвал меня по имени без приставки. — Я двадцать два года служу короне и тринадцать из них ищу то, что нечисто. Я видел четыреста с лишним дел. И знаете, что я понял?

