
Полная версия:
Ведьма королевского круга
— Девять, — сказала мать. — Мне всегда говорили только то, что помогало выжить. И тебе говорю то же.
Она завязала узелок и сунула его мне в карман.
У двери она меня обняла. Обнимала она меня редко, и от этого стало хуже.
— Если тебе понадобится помощь, — сказала она, — смотри человеку в глаза и говори прямо: «Мне нужна помощь». Меня так учили. Кто услышит, тот и поможет.
— Я тебя люблю, — сказала я.
— Иди, — сказала она. — И не оборачивайся на крыльцо.
Я не обернулась.
У ворот стояла карета, старая, но крепкая, с гербом на дверце, а рядом — гонец в кожаном колете и двое гвардейцев.
Один из них был Каэль.
Он стоял, держа поводья лошади, и когда я вышла, посмотрел на меня и кивнул, коротко, как кивают незнакомые люди.
— Главная, — сказал гонец и открыл дверцу. — С ветерком поедем.
Я залезла в карету. Внутри пахло пылью и старой кожей, сиденье было продавлено в двух местах, а на полу лежал коврик, протёртый до основы.
Каэль сел в седло рядом с дверцей. Второй гвардеец — на козлы. Гонец хлопнул по карете, лошади тронули, и дворец поплыл назад, за окно, мимо кованых решёток и мокрых стен.
Я отодвинула занавеску.
— Каэль.
Он обернулся.
— Я не знала, что это будете вы.
— Меня поставили, — сказал он.
— Ставят двоих у лестницы и одного за дверью, — сказала я.
Он усмехнулся.
— На этот раз я сам вызвался.
— Почему?
Он помолчал, глядя вперёд, на лошадей.
— Потому что туда, где пропадают деревни, не нужно посылать человека, который не знает, как они пропадают, — сказал он. — А я знаю. Один раз видел.
Занавеска дрогнула и легла обратно.
— И ещё, — сказал он. — Вы сказали мне в ту ночь, что не знаете, кто с вами говорил. Я всю неделю об этом думал.
Я промолчала.
— Я не буду спрашивать, — сказал он. — Но там, куда мы едем, я буду рядом. И если вы захотите сказать, я услышу.
Он отъехал вперёд, к гонцу, и я осталась одна в карете с занавеской в руке, с узелком соли в кармане и с мыслью, что мать учила меня держаться от таких подальше.
Полторы сутки я провела между сном и дорогой.
Мы меняли лошадей три раза, на станциях ели хлеб с луком, а один раз — горячую похлёбку, и гонец торопил ямщиков так, что на второй станции один из них сказал ему в лицо, что за такие деньги он не погнал бы и осла.
Дорога шла на восток, и чем дальше, тем меньше становилось домов. Сначала пошли поля, потом пустоши с редкой травой, потом начались рвы.
Я видела их через окно: длинные, в рост человека, вырытые вдоль дороги, с земляным валом за ними. В них ничего не было. Ров как ров.
— Это западный конец, — сказал Каэль, когда я спросила. — Здесь держит Аста.
— А где начинается Дагнин?
— Дальше. — Он показал вперёд. — За рекой. Там ров другой, и за ним уже пустошь, а не поля. И деревни стоят прямо за рвом, потому что если не стоять прямо за рвом, то урожая не будет.
— Почему?
— Потому что земля за рвом лучше, — сказал он. — Она там жирная, родит без навоза. — Он помолчал. — Пока держат.
Кордон стоял на холме, и я увидела его издалека: две деревянные башни, частокол, ворота, а перед всем этим — ров.
Он был не такой, как западные. Западные тянулись вдоль дороги, серые, поросшие травой по краям. Этот шёл поперёк, широкий, в две сажени, и вода на дне стояла чёрная, без ряски. За ним был вал, а за валом — ничего.
Просто ничего. Ни домов, ни дыма, ни деревьев. Серая равнина до самого края неба, ровная, как стол, и ветер гнал по ней пыль.
Карета остановилась у ворот. Начальник кордона вышел нам навстречу — немолодой, с обветренным лицом и повязкой на левой руке.
— Главная? — спросил он, глядя на меня с сомнением.
— Главная, — сказала я.
— А я думал, будет старуха.
— Все так думают.
Он хмыкнул и повёл нас на стену.
— Вон там, — сказал он, показывая за ров. — Ольхи были там. Двадцать два двора, кузня, часовня. Я туда за грибами ходил, когда мальцом был.
— Что вы видели ночью?
— Огонь. — Он поёжился. — Я стоял на башне. Сначала было тихо, а потом как полыхнуло, и сразу по всей пустоши, от края до края. Не как дом горит, а как будто свечку зажгли, а она взяла и накрыла всё.
— А потом?
— А потом погасло. — Он посмотрел на меня. — Утром я взял шестерых и пошёл. Думал, хоть кого-нибудь вытащим, хоть сгоревших похороним. А там ничего.
— Совсем ничего?
— Ровно. — Он показал рукой. — Вот как стол. И трава не растёт, и следов нет, и даже запаха нет. Я стоял там, где раньше была улица, и не узнал, где она была. Понимаете? Я там родился, а не узнал.
Каэль стоял за моим плечом и молчал.
— Мне нужна вода, — сказала я.
Мне принесли ведро из колодца. Вода была холодная и пахла железом. Я достала из сумки малую чашу, которую мне дали в Круге, — плоскую, с толстым дном, — и поставила её на стену.
— Вы уверены, что хотите это делать здесь? — спросил начальник кордона.
— Нет, — сказала я. — Но я за этим приехала.
Я налила воду в чашу и положила ладонь сверху.
Ветер на стене был сильный, и вода в чаше дрожала, и я никак не могла понять, где дрожь от ветра, а где ответ.
— Ветер, — сказала я.
— Что? — спросил начальник.
— Мешает.
Каэль снял плащ и встал так, чтобы заслонить чашу. Ветер сразу стал тише.
— Спасибо, — сказала я.
— Не за что, — сказал он. — Дальше тихо.
Я положила ладонь над водой и стала думать о том, что передо мной.
Первый раз я подумала об Ольхах: двадцать два двора, кузня, часовня, мальчик за грибами. Вода пошла кругами, и я увидела, как по ней бегут светлые полоски, как рябь от травы.
— Есть, — сказала Велга у меня в голове. — Это память. Память всегда кружит.
Потом я подумала о том, как всё это горело: свечка, накрывшая пустошь. Вода потемнела.
— Это страх, — сказала Велга.
А потом я подумала о ровной земле.
Вода ушла.
Не испарилась, не вылилась — просто в чаше стало сухо, до самого дна, за одно мгновение, и на дне остался тёмный след, как от копоти.
У меня перехватило дыхание.
— Фина? — спросил Каэль.
— Тихо.
Я чувствовала, как в голове, с той стороны, где всегда было тихо, что-то повернулось, и я услышала знакомый спокойный голос, и он был теперь совсем близко, как будто человек стоял за моей спиной и говорил над ухом.
— Вот и ты, — сказал он. — Я знал, что ты приедешь.
Я не ответила.
— Хочешь узнать, где они? — спросил он.
Сердце у меня билось так, что я слышала его в горле.
— Где?
— У меня, — сказал голос. — Все двадцать два двора. И кузня, и часовня, и дети. Они целы, не бойся. Я ничего не жгу. Мне незачем жечь.
— Что ты с ними сделал?
— Взял, — сказал он. — Я всегда беру. Скажи своим, что я взял. Пусть перестанут делать вид, что за рвом пусто.
Я стояла на стене и смотрела в сухую чашу, и ветер снова ударил мне в лицо.
— И ещё, — сказал голос. — Если захочешь их вернуть, приходи сама. Без старух, без нитей, без соли. Я жду.
— Зачем тебе я?
— Потому что ты умеешь слушать, — сказал он. — А я очень давно говорю в пустоту.
И замолчал.
Я подняла голову. Начальник кордона смотрел на меня, приоткрыв рот. Каэль смотрел на чашу.
— Что там? — спросил он тихо.
Я посмотрела на ровную землю за рвом. Ветер гнал по ней пыль, и в пыли ничего не было видно.
— Они не сгорели, — сказала я. — Их забрали.
Начальник кордона перекрестился.
А за рвом, на самом краю ровной земли, там, где кончалась пыль и начиналось небо, я вдруг разглядела тонкую чёрную полоску. Она стояла неподвижно, хотя ветер гнул всё вокруг, и была похожа на человека, который смотрит в нашу сторону.
На кордоне мне дали комнату в башне — узкую, с одним окном и печкой, которая дымила.
Я сидела на койке, не снимая платья, и слушала, как внизу ужинают солдаты. Оттуда шёл запах варёной крупы и сала, стучали ложки, кто-то смеялся, кто-то ругался из-за места у огня.
В дверь постучали.
— Войдите.
Вошёл Каэль. В руках у него были две миски и кусок хлеба.
— Я подумал, что вы не спуститесь, — сказал он.
— Не спущусь.
Он поставил миски на стол, придвинул табурет и сел напротив.
— Ешьте, — сказал он. — Я видел, как вы смотрели на ту чашу. После такого надо есть.
Я взяла ложку. Крупа была горячая, пересоленная, с луком.
— Вкусно, — сказала я.
— Неправда, — сказал он. — Но спасибо.
Он ел молча, и в комнате было слышно только, как трещит печка и как за стеной гудит ветер. Я смотрела на его руки — на мозоли, на тонкую белую полоску старого шрама у большого пальца — и ловила себя на том, что мне хочется, чтобы он сидел здесь подольше.
— Фина, — сказал он, когда миски опустели. — Что там было?
Я отставила ложку.
— Вы обещали не спрашивать.
— Я обещал не спрашивать про ту ночь. — Он поднял на меня глаза. — А сейчас другое. Сегодня вы стояли на стене, и у вас было такое лицо, будто вы разговариваете.
Я молчала.
— Я не начальник вам и не Круг, — сказал он. — Я никто. Но я видел, что бывает, когда человек держит такое в себе. Я так держал три года.
Он помолчал.
— Можно я спрошу иначе? — сказал он. — Вам сейчас страшно или стыдно?
Вопрос был такой неожиданный, что я ответила честно:
— Страшно.
— Значит, не врёте, — сказал он. — Когда стыдно — врут. А когда страшно — молчат. Вы молчали весь вечер.
Я посмотрела на огонь в печке.
— Там, за рвом, кто-то есть, — сказала я. — Я его слышу. Не так, как слышат люди. Я его слышу тут. — Я коснулась виска. — И он меня тоже слышит. Он говорил со мной, когда я читала воду.
Каэль не отшатнулся, не перекрестился и не сказал «не может быть». Он просто сидел и смотрел на меня.
— Один раз я уже это слышал, — сказал он наконец. — На кордоне, когда сгорела деревня. Только там это было не слово, а как будто кто-то стоит за спиной.
— И что вы тогда сделали?
— Ничего. — Он усмехнулся. — Я сказал сержанту, что мне послышалось. А потом три года говорил себе, что мне послышалось.
Огонь в печке щёлкнул, и от него по комнате пошёл запах смолы.
— Он сказал, что не жжёт, — проговорила я. — Что он берёт. И что если я приду сама, он вернёт деревню.
Каэль медленно выпрямился.
— Вы не пойдёте.
— Я сказала, что не знаю.
— Фина. — Он наклонился вперёд, и в голосе у него появилось что-то, чего я раньше не слышала. — Я стоял на том кордоне, когда горело. Я видел, как из огня вышли двое и встали на краю — вот как вы видели сегодня полоску. Они не подходили и не уходили. Они стояли и ждали. А потом, когда всё погасло, один из них обернулся и посмотрел на меня.
— Что было потом?
— Потом я очнулся на стене. — Он помолчал. — Сержант сказал, что я стоял как вкопанный и не отвечал, когда меня звали. Я не помню, сколько так простоял. Я не помню, как спустился. Я вообще не помню ту ночь до конца.
Он поднял руку и потёр висок, там, где была ссадина.
— И с тех пор, — сказал он, — я иногда просыпаюсь от того, что кто-то сказал моё имя. Рядом никого нет. Я проверял.
В комнате стало тихо.
— Почему вы мне это рассказываете? — спросила я.
— Потому что вы не посмеётесь, — сказал он. — И потому что вы, кажется, единственный человек на свете, который может сказать мне, что это было.
Я открыла рот, чтобы ответить, и в этот момент в голове у меня, с той стороны, где всегда было тихо, кто-то очень спокойно, очень отчётливо сказал:
— Спокойной ночи, Каэль.
Каэль вздрогнул.
Он вскочил, так резко, что табурет качнулся, обернулся к двери, к окну, снова к двери — рука у него сама легла на пояс, где висел нож.
— Кто здесь? — сказал он.
В комнате никого не было. За стеной гудел ветер, внизу стучали ложки.
— Вы слышали, — сказала я.
Каэль медленно повернулся ко мне. Лицо у него было белое.
— Меня позвали, — сказал он. — По имени.
Я смотрела на него и понимала, что теперь нас двое, а двое — это уже не тайна одного человека, и что рассказать об этом Велге нельзя, и что молчать тоже нельзя, и что я не знаю, что делать.
— Это был не мой голос, — сказал Каэль. — Это был мужской.
— Я знаю, — сказала я.
Он долго молчал.
— Тогда, — сказал он наконец, — наверное, вам стоит рассказать мне всё.
И сел обратно на табурет.
Я рассказала ему про голос.
Не всё. Я рассказала, как он появился в первую ночь, когда я держала узел, — спокойный, усталый, будто человек долго шёл и наконец дошёл. Как он сказал: «Вот ты где, я тебя искал». Как он говорил со мной на десятую ночь, когда тянули за Дагнину нить. Как он знал про мать, про двадцать две ступени, про соль в чашах. Как он сказал сегодня: «Я беру, а не жгу».
Про то, что я слышу людей, я не сказала.
Я сидела и говорила, и в какой-то момент поймала себя на том, что подбираю слова так, чтобы не соврать и не сказать лишнего, — и от этого мне стало противно. Я двадцать три года только этим и занималась, но одно дело — молчать перед чужими, а другое — обходить правду рядом с человеком, который сидит в твоей комнате и держит миску с остывшей крупой.
— Он сказал «приходи сама», — закончила я. — Без старух, без нитей, без соли.
Каэль долго молчал.
— Значит, он хочет не деревню, — сказал он наконец. — Он хочет вас.
— Похоже на то.
— И вы не знаете зачем.
— Он сказал: потому что я умею слушать.
Каэль посмотрел на меня, и я поняла, что он услышал в этой фразе больше, чем я хотела.
— Все умеют слушать, — сказал он. — Так не говорят про людей, которые просто хорошо слушают.
Я опустила глаза.
— Я не знаю, что ему нужно, — сказала я. — Я знаю только, что он меня слышит. И что он ждёт.
— И что вы ему ответите?
Вот и всё. Один вопрос, и в комнате стало так тихо, что я услышала, как в печке осыпается уголёк.
— Я не пойду, — сказала я. — Я не знаю, что там. Я даже не знаю, человек ли это.
— Хорошо, — сказал Каэль.
Он сказал это без нажима, спокойно, и от этого его «хорошо» прозвучало так, будто он уже что-то решил.
— Но Государю надо что-то сказать, — проговорила я. — Он ждёт, что вода покажет.
— Что показала вода?
— Она высохла. — Я посмотрела на свои руки. — Я подумала о той земле, и в чаше не осталось ни капли.
Каэль встал и подошёл к окну. За ним была темнота, и в темноте ничего не было видно.
— Я был на кордоне три года, — сказал он. — И знаете, что я понял? — Он обернулся. — Государь не хочет знать, что там. Он хочет знать, что там ничего страшного. Ему нужно слово Главной, чтобы успокоить тех, кто живёт за рвом.
— А если там страшное?
— Тогда он всё равно скажет, что ничего. — Каэль пожал плечами. — Только выберет другое слово. И пришлёт сюда людей с топорами, а не с водой.
Я сидела и смотрела на него.
— Вы предлагаете мне соврать.
— Я предлагаю вам не отдавать ему то, что он всё равно не станет слушать, — сказал Каэль. — Скажите, что видели след тёмной силы. Что деревня ушла не сама. Что граница держит. Этого довольно, чтобы он отправил сюда караул и не отправил сюда вас.
— А Велга?
— Велга умнее Государя, — сказал он. — Ей скажите больше.
Ветер ударил в окно, и стекло тонко задребезжало.
— Я не умею так, — сказала я. — Я всю жизнь писала то, что мне диктовали, и это было легко. А теперь надо решать, что правда, а что нет.
— А вы решите не за всех, — сказал Каэль. — Решите за себя. Что вы хотите, чтобы было правдой?
Я подумала.
— Я хочу, — сказала я медленно, — чтобы деревня вернулась. И чтобы мне для этого не пришлось идти к нему одной.
Каэль кивнул.
— Тогда так, — сказал он. — Утром вы говорите то, что решили. А я стою рядом и подтверждаю всё до последнего слова.
— Почему вы это делаете?
Он помолчал.
— Потому что три года я молчал, — сказал он. — И мне это надоело.
Утром, когда я вышла во двор, начальник кордона ждал меня у ворот, и с ним — двое солдат и гонец.
— Ну что, Главная? — спросил он. — Что вода показала?
Я посмотрела на ровную серую землю за рвом. Она была такой же, как вчера: ровная, как стол, и ветер гнал по ней пыль.
Чёрной полоски на краю не было.
— Тёмная сила, — сказала я. — Деревня ушла не сама. Её взяли из-за рва, и граница держит, но держит плохо.
Начальник кордона выдохнул, будто у него с плеч сняли мешок.
— Слава богу, — сказал он. — А то я уж думал, мы тут все с ума посходили.
Гонец записал.
Каэль стоял у меня за спиной и молчал, и когда я закончила, сказал только:
— Подтверждаю.
Мы выехали с кордона, когда солнце поднялось над валом, и ров остался позади, чёрный, без ряски, и ветер гнал по дороге пыль.
— Вы сказали им не всё, — проговорил Каэль, поравнявшись с каретой.
— Я сказала им правду, — ответила я. — Просто не всю.
Он усмехнулся.
— С этого начинается служба, — сказал он.
Я откинулась на продавленное сиденье и закрыла глаза, и в голове у меня, с той стороны, где всегда было тихо, кто-то очень тихо, очень довольно сказал:
— Хорошо, что ты умеешь молчать. Учись дальше.
Глава 4
Государя я увидела на третий день после возвращения.
Меня провели через галерею, где гобелены с охотой висели на прежних местах, и дальше, в зал с высокими окнами, где пахло воском и мокрой шерстью. У дверей стояли четверо гвардейцев, и я, проходя, услышала, как один из них думает, что смена будет долгой, а другой — что у него чешется спина под кольчугой.
Государь сидел не на троне. Он стоял у окна, спиной ко мне, и разглядывал что-то во дворе.
— Главная, — сказал хранитель печати. — Как велено.
— Пусть подойдёт.
Я подошла. Государь был невысок, сутуловат, в простом тёмном кафтане без украшений, и если бы я встретила его на площади, приняла бы за приказчика из богатой лавки. Он повернулся, и я увидела усталое лицо и красные глаза, как у человека, который плохо спит.
— Говорите, — сказал он. — Коротко.
Я сказала коротко.
— Деревня не сгорела. Её взяли.
— Кто взял?
— Не знаю. — Я смотрела ему в лицо. — Что-то за границей. Оно говорило со мной, когда я читала воду. Оно сказало, что не жжёт, а берёт. И что деревня цела.
Государь молчал. За его спиной в окне шёл по двору человек с ведром, и от этого простого зрелища мне стало труднее говорить.
— Кто ещё это слышал? — спросил он.
— Никто. Только я.
— Хорошо.
Он отошёл от окна и сел на скамью у стены, опершись локтем о колено.
— Теперь слушайте меня, — сказал он. — Вы поедете к Совету и скажете, что Ольхи сгорели. Дотла. Что граница держит, но держит плохо, и что Круг просит людей и денег на новый кордон.
— Это неправда.
— Это то, что нужно.
Я стояла и слышала, как за дверью двое придворных думают о том, скоро ли их позовут, и как хранитель печати думает: ох, девочка, ох, не сейчас.
— Ваше величество, — сказала я. — Я видела эту землю. Там ничего нет, ровно, как стол. Если мы скажем, что сгорело, туда приедут люди и начнут строить. И тогда…
— И тогда они построят, — сказал Государь. — И будут там жить, и пахать, и платить подать. — Он посмотрел на меня. — Вы думаете, я не знаю, что за рвом? Мой дед отдал Ольхи Кругу, чтобы там сеяли хлеб. Он знал, что земля за рвом не пустая. И он всё равно поставил там двадцать два двора, потому что короне нужен хлеб, а не сказки.
— Но их забрали.
— Я знаю, что их забрали, — сказал он, и голос у него не поднялся, но стал другим. — Я знаю больше, чем вы думаете. И я знаю, что если я скажу вслух, что за рвом кто-то живёт и этот кто-то забирает деревни, то к зиме у меня не будет ни соли, ни хлеба, ни наёмников, потому что купцы не повезут товар по дороге, с которой пропадают деревни. А соль, девочка, это армия.
Он сказал это очень устало, и я вдруг поняла, что он говорит со мной не как с Главной, а как с человеком, которому больше некому это сказать.
— Что же мне делать? — спросила я.
— Своё дело, — сказал Государь. — Держите границу. Ищите, что это. Верните мне землю под хлеб. — Он помолчал. — У вас месяц.
— Месяц?
— Через месяц я соберу Совет и спрошу с вас. — Он выпрямился. — И если окажется, что Круг не может ни вернуть деревню, ни удержать границу, я найду других людей. Их немного, но они есть.
У меня похолодели пальцы.
— Кто?
— Те, кто ищет по стране без воды, — сказал Государь. — Вы о них слышали. Все о них слышали.
Хранитель печати шевельнулся, будто хотел что-то сказать, и не сказал.
— Ваше величество, — проговорила я. — Они казнят ведьм.
— Они казнят то, что нечисто, — сказал Государь. — А ваше дело — быть чистым.
Он встал.
— Идите, — сказал он. — И запомните: то, что вы видели на кордоне и что вы слышали, останется здесь. Если это выйдет за эти двери, я буду думать, что вы не умеете молчать. А Главная, которая не умеет молчать, короне не нужна.
Я поклонилась, как учили, всем корпусом, и пошла к двери, и спиной чувствовала, как он смотрит.
В галерее меня догнал хранитель печати.
— Ну? — спросил он тихо.
— Он велел сказать, что сгорело.
— Да, — сказал хранитель печати. — Он всегда так делает.
Он пошёл рядом, и его мысли шли теперь ровно и знакомо, как шаги по лестнице: двенадцать лет я на этой должности, и двенадцать лет я вижу одно и то же, сверху хотят спокойствия, снизу хотят хлеба, а посередине стоим мы и придумываем, как соврать так, чтобы и тем и другим хватило.
— А про искателей он не шутил? — спросила я.
Хранитель печати помолчал.
— При королеве они были ближе, — сказал он. — Потом королева слегла, и их отодвинули. Но они никуда не делись.
— Кто они?
— Люди с бумагой от короны, — сказал он. — Они ходят по городам и ищут то, что нечисто. Им платят за найденное.
— За найденное или за найденных?
Он посмотрел на меня.
— Вы быстро учитесь, — сказал он. — Это хорошо и это плохо.
Днём в круглой комнате пахло сыростью и старым воском.
Свечи не зажигали, и в сером свете сверху было видно, что свод потемнел от копоти, а на полу у чаши лежит тёмное пятно, которое никто не вытирал.
Пришли семеро. Дагна сидела, держа левую руку на коленях, и рука у неё была замотана чистой тряпкой. Аста принесла с собой корзинку с хлебом и поставила её на камень у стены. Ирма стояла у чаши, как всегда, сложив руки. Остальные трое сидели поодаль и молчали.
Велга велела мне рассказывать.
Я рассказала всё: про Ольхи, про ровную землю, про сухую чашу и про голос, который сказал, что не жжёт, а берёт.
Дагна слушала, не перебивая. Когда я закончила, она сказала:
— Значит, ты знала это ещё на кордоне.
— Знала.
— И молчала два дня.
— Государь велел.
— Государь велел тебе, — сказала Дагна. — А нам кто велел?
Велга подняла руку, и Дагна замолчала, но не отвела глаз.
— Она сделала правильно, — сказала Велга. — Государь дал ей приказ, а приказы Государя не обсуждают в подвале.
— Не нам она это сказала, — проговорила Дагна. — Государю. В этом и дело. Ты слышала, что деревню взяли, и сказала ему, что сгорела.
— Я сказала ему, что её взяли, — ответила я. — И он велел объявить, что сгорела.
В комнате стало тихо.
— Ну конечно, — сказала Дагна. — Конечно, он велел. Ему нужен хлеб, а не деревня.
— Довольно, — сказала Велга. — Мы не Совет, мы Круг. У нас другой разговор.
Она подошла к чаше и посмотрела в воду, будто искала там что-то, чего не было.
— У нас месяц, — сказала она. — За месяц надо узнать, что это, и решить, что с этим делать. Пока мы думаем, восточный конец ослаб. Дагна не может держать рукой.
— Я могу, — сказала Дагна.
— Ты не чувствуешь пальцев.
— Я держу не пальцами.
— Ты держишь двадцать лет и один раз уже чуть не уронила, — сказала Велга. — Ослабленный конец — это не рука. Это узел. Если тянет с востока, а с востока тянет, значит, у нас там дыра.
Аста поставила корзинку на пол.
— Что ты предлагаешь? — спросила она.
— Я предлагаю поехать туда и держать на месте, — сказала Велга. — Не из подвала. Там, где рвётся.
— Кому ехать?
Велга обернулась ко мне.
— Ей.
Дагна встала.
— Нет.
— Она Главная.
— Она и месяца не держит чашу! — сказала Дагна. — Она не умеет ставить ноги на землю, она не знает пустоши, она не знает, как там дышится! Пошли меня, я там выросла.
— Ты не можешь держать.
— Я могу держать одной рукой, если вторая отсохнет!
— Ты умрёшь там, — сказала Велга спокойно. — И узел уронишь, потому что мёртвой рукой не держат.

