
Полная версия:
Ведьма королевского круга

Нина Кислицына
Ведьма королевского круга
Глава 1
В канцелярии пахло клеем, мокрой шерстью и чернилами.
Сукно на скамьях парило: истопник с самого утра заложил в печь сырые дрова, и весь второй этаж над караульней дышал теплом и кислой овчиной. Я села на своё место у окна, разложила листы, обмакнула перо и начала считать.
Один. Два. Три.
Слева, за дощатой перегородкой, у Тибора тянулась привычная строка: соль, опять забыла соль, а я ведь говорил, говорил, и что теперь прикажете, опять хлебать пресное. Я подвинула счёт дальше. Четыре. Пять. Шесть.
Дар не выключался. Он был устроен как ухо: можно отвернуться, можно не слушать, но нельзя перестать слышать. Мать научила меня спасаться счётом, когда мне было семь. Считай, говорила она, считай до большого, потом ещё раз, и держи лицо. К полудню я обычно добиралась до четырёх тысяч и сбивалась, потому что в канцелярии всегда кто-нибудь думал слишком громко.
Сегодня громче всех думал распорядитель. Он вошёл в дверь боком, придерживая под мышкой папку, и я услышала его раньше, чем он успел открыть рот: опоздал, опоздал, а она уже спрашивала, и что я скажу, что я скажу.
— Указ о соляной пошлине, — объявил он вслух. — Тридцать листов, к вечеру. Переписывать всем, кроме Тибора, у Тибора рука.
Тибор за перегородкой подумал с облегчением, и облегчение у него было липкое, с досадой: значит, опять он, значит, опять до полуночи, зато не переписывать. Я взяла верхний лист. Бумага была плотная, дорогая, с водяным знаком в виде короны, и буквы на ней плясали так, будто писали в спешке.
— К вечеру, — повторил распорядитель и посмотрел на нас по очереди, а думал при этом: хоть бы одна крыса донесла, что здесь делается, хоть бы одна, мне за это не заплатят, но мне и за это не платят.
Я опустила глаза и стала писать.
Почерк у меня был хороший. Это единственное, что я умела делать лучше других, и единственное, за что мне платили: три медяка в день и хлеб в обед. Отец когда-то учил меня выводить буквы на обрезках переплётной кожи, и я выводила их до того ровно, что он смеялся и говорил, что из меня выйдет либо писарь, либо святой. Святые в Фанвите перевелись, писцы ещё держались.
К третьему листу я привыкла и перестала замечать перо. Один. Два. Три. За окном по булыжнику цокали копыта, внизу, в караульне, переругивались гвардейцы, и сквозь всё это, как сквозь мокрую ткань, шли чужие мысли: у кого-то болел зуб, кто-то считал деньги, кто-то вспоминал вчерашнюю ссору и придумывал себе оправдание.
В дверях появилась женщина.
Она вошла тихо, но я её услышала: только бы спросили про мужа, только бы не спросили про мужа, а если спросят, так ведь правда же, правда, он не виноват, он просто взял, он хотел как лучше.
Женщина была в тёмном платке и держала перед собой бумагу обеими руками, как держат икону или миску с горячим. Подойдя к столу, она положила её на край и стала ждать, пока распорядитель освободится.
— По какому делу? — спросил он, не поднимая головы.
— По прошению, ваша милость. Мужа моего взяли в долговую, а у нас четверо, и старшему девять.
Прошение я не читала. Мне и не нужно было: за её словами шла другая строка, частая, как шаги: он взял, он правда взял, он взял у соседа двадцать медяков на лекарство для младшей, и сосед ждал, и не дождался, и теперь его держат в яме, и что я скажу детям, что я скажу детям.
Распорядитель взял бумагу, повертел, вздохнул.
— Не по моей части, — сказал он вслух, и это была правда. Он думал при этом: у меня своих долгов на тридцать, и жалованье задерживают третий месяц, и вот ещё одна пришла со своими детьми.
Женщина не заплакала. Она забрала бумагу, сложила её вдвое и пошла к двери, а в голове у неё было пусто и гулко, как в сенях.
Я переписала ещё лист. Потом ещё один. Мне хотелось сказать ей вслух, что сосед ждал и что двадцать медяков — это двадцать медяков, но я не сказала. За такие подсказки в канцелярии не благодарят. Меня бы спросили, откуда я знаю, а потом спросили бы ещё раз, при свидетелях, и я соврала бы, как врала всегда, и после этого мне бы перестали давать работу, а отцу перестали бы давать заказы.
К полудню распорядитель объявил, что после часа канцелярия закрывается.
— По случаю, — сказал он. — Всем быть по домам до вечернего колокола.
Тибор за перегородкой подумал: по случаю, значит, опять что-то во дворце. Опять, значит, приехали. Значит, опять будут шептаться в галерее и опять никому ничего не скажут.
Я сложила листы в папку, вытерла перо и вышла на площадь.
Площадь перед дворцом всегда была полна. Здесь торговали лентами, пирожками и слухами, и последние шли дороже всего: за медяк вам рассказывали, что королева, та, что слегла, не встаёт с постели, за два — что она встаёт, но не с той, с какой надо. Я шла вдоль стены, держа папку у груди, и слушала, потому что ничего не могла с собой сделать.
У фонтана меняла караул гвардия. Строй стоял неровно, кто-то переступал с ноги на ногу, и над строем висело облако мыслей, душное, как запах конюшни: скорее бы, скорее бы, жарко, в сапогах вода, а вечером чтобы пиво и чтобы не послали.
И вдруг стало тихо.
Я даже остановилась. Шум не исчез совсем: пирожник кричал про сдобу, голуби дрались за корку, где-то плакал ребёнок. Но в голове у меня стало чисто, как в комнате, из которой вынесли всё лишнее.
Так бывало, когда рядом никого не было. Так бывало ночью. Днём, на площади, среди сотни людей, такого не бывало.
Я подняла глаза.
Он стоял у края строя, чуть в стороне, в тёмно-синем гвардейском кафтане с чужого плеча: рукава были длинноваты, и он подворачивал манжеты, пока ждал. Тёмные волосы, светлые глаза, узкий шрам на брови, будто там когда-то прошлись ногтем. Он смотрел на меня в упор, без всякого смущения, и я поняла, что стою и таращусь на него уже, наверное, целую вечность.
Я шагнула ближе. Просто проверить.
Тишина. Ровная, полная, без единого шёпота. Я слышала, как у него скрипнул ремень, слышала, как он дышит, как перекатывается с пятки на носок, но мыслей не было. Ни слова, ни обрывка, ни липкой чужой строки про соль, зарплату, пиво и долги.
— Всё в порядке? — спросил он.
Голос был низкий, спокойный, без насмешки. И я впервые за весь день не знала, что человек собирается сказать.
— Да, — сказала я. — Извините. Я обозналась.
Он посмотрел на мою папку, потом на моё лицо, и уголок рта у него дёрнулся, будто он хотел что-то спросить и передумал.
— Бывает, — сказал он.
Строем выкрикнули команду, он повернулся и пошёл, а я стояла у стены с папкой у груди и слушала, как возвращается шум. Пирожник, голуби, ребёнок, гвардейцы, женщина в платке, которая уже не думала про мужа, потому что шла думать про детей.
И тогда я поняла, что впервые за двадцать три года встретила человека, которого не слышу, и что это единственное, чего я по-настоящему боюсь.
Домой я шла через кожевенный ряд, потому что там было короче, а короче значило меньше людей.
Не помогло. В ряду пахло кислой кожей и дубовой корой, из открытых дверей тянуло паром, и в этом пару работали восемь человек, и все восемь думали. Один считал, сколько ему недодали за прошлую неделю. Второй прикидывал, не сбежать ли к брату в деревню. Третий, тот, что возился у чана, думал о дочери, которую отдал замуж в прошлом году, и мысль у него была тяжёлая и одна и та же, как камень, который он ворочал: жива ли, сыта ли, не бьёт ли.
Я купила по дороге хлеба и луковицу. Три медяка, полученные за день, ушли почти все, и я шла, держа хлеб под папкой, чтобы не намок.
Наш дом стоял в конце улицы, прижавшись к чужой стене, как человек, которому не хватило места. Внизу была мастерская, наверху две комнаты. Когда я открыла дверь, отец сидел за верстаком с кистью в руке и приглаживал клей на переплёте. Он делал это так, как другие люди молятся: медленно, никуда не спеша, глядя только на своё.
— Пришла, — сказал он, не поднимая головы. — Возьми у печи, там тепло.
Он думал при этом: заказчику обещал к четвергу, а кожи на корешок не хватает, и у Брена была кожа, у Брена всегда есть, но Брен теперь задирает цену, потому что знает, что мне некуда деться.
— В канцелярии закрылись после полудня, — сказала я, снимая плащ. — По случаю.
— Слышал, — сказал отец. — По случаю нынче весь город стоит.
Мать была наверху. Она штопала у окна, пристроившись так, чтобы свет падал на иглу, и, когда я вошла, подняла глаза и улыбнулась, а думала: щёки впалые, опять не ела днём, опять эти листы, надо будет завтра выпросить у мясника костей, сварить бульон, авось поест.
— Садись, — сказала она. — Сейчас разогрею.
Мы ели за маленьким столом внизу, втроём, и это был лучший час моего дня. Отец рассказывал про заказчика, который требовал золотой обрез за медную цену, мать рассказывала про соседку, которая опять поссорилась со свекровью, и оба думали совсем не то, что говорили, и я слушала оба слоя сразу, как слушают две песни за стеной.
Отец думал: к четвергу не успеть, а если не успеть, денег не будет, а если не будет денег, то в этом месяце опять придётся просить у Брена, а Брен и так дерёт втридорога.
Мать думала: двадцать три, двадцать три, и никто ещё не сватался, а если и сватались, так она всем отказывает, и что я скажу людям.
— К нам заходила Уна, — сказала мать вслух, разливая похлёбку. — Уна, жена Гелта, торговца. У них сын вернулся из столицы, служит при складе. Мальчик с будущим.
— Мама.
— Что «мама». Я сказала только, что он вернулся.
Она думала: хоть бы посмотрела на него, хоть бы просто посмотрела, а там, глядишь, и сладится, и ушла бы она из этой канцелярии, где сотня людей и все с открытыми головами, и что, если однажды она не удержится, что, если однажды её лицо скажет раньше, чем она успеет сосчитать.
Я опустила глаза в миску. Похлёбка была жидкая, с репой, и лук я туда уже покрошила.
— Он с будущим, — сказала я. — А я с папкой.
Мать вздохнула. Отец усмехнулся в бороду, но вслух ничего не сказал, потому что знал, что за такие слова мать потом полдня будет молчать.
Потом мы убирали со стола, и мать мыла посуду, и я стояла рядом с полотенцем, и между нами было то, о чём мы никогда не говорили.
Она знала. Она узнала первой, раньше отца, и до сих пор не сказала об этом ни одной живой душе. Я слышала, как каждую ночь она думает об этом перед сном: господи, сохрани, господи, укрой, господи, сделай так, чтобы никто не узнал. Имени моего в её молитве не было, потому что имя произносить было страшно.
— Мама, — сказала я. — А если бы я не работала в канцелярии?
Она не повернулась.
— А где бы ты работала? — спросила она. — Ты грамотная. Грамотных берут в канцелярию.
И подумала: в лавку нельзя, в лавке толпа; в швейную нельзя, в швейной тридцать женщин; в богатый дом нельзя, там слуги и господа, и все думают, и все смотрят. В канцелярию, только в канцелярию, где стол у окна, где можно считать.
Я вытерла последнюю миску и повесила полотенце.
Ночью я лежала в своей каморке под крышей и слушала город.
Дом засыпал медленно. Внизу отец ещё возился с чем-то, тихо, чтобы не разбудить. За стеной мать ворочалась, и мысли у неё были сонные, обрывками: кости у мясника, бульон, четверо детей у той женщины в канцелярии, четверо, а старшему девять.
Потом она подумала: и этот гвардеец.
Я вздрогнула.
Мать думала дальше, медленно, как будто сама себя уговаривала: Уна сказала, её видели на площади, она стояла и смотрела на гвардейца, и лицо у неё было такое, будто она услышала что-то. Не дай бог. Не дай бог, чтобы она что-то услышала.
Я повернулась на другой бок и натянула одеяло до подбородка.
Значит, её видели. Значит, и другие могли видеть.
А я лежала и думала не про то, что меня выдадут, не про счёт, не про завтрашние тридцать листов. Я думала про тишину. Про то, как стояла в ней, как в тёплой комнате, где никого нет, и как мне хотелось остаться там подольше.
И ещё я думала, что теперь я знаю, как это бывает, когда человека не слышишь, и что теперь я буду искать его на площади каждый день.
На следующее утро стучали затемно.
Я проснулась от того, что внизу, под полом, отец уже встал и идёт к двери, и в голове у него было пусто от страха, только одно слово, повторённое трижды: кто, кто, кто. Мать я услышала за стеной: она тоже не спала, она просто лежала с открытыми глазами и думала про меня.
За дверью стоял человек в ливрее с гербом на груди и держал перед собой сложенный лист.
— Здесь живёт Фина, дочь переплётчика? — спросил он.
Голос у него был поставленный, как у людей, которые каждый день говорят с теми, кто ниже.
— Здесь такая живёт, — сказал отец.
Ливрейный человек повернулся ко мне. Я стояла на лестнице в рубахе и юбке, босая, и в его голове было написано ровным писарским почерком: молодая, двадцать с небольшим, лицо обыкновенное, волосы тёмные, ничего особенного, и зачем только короне такие.
— К девяти часам быть во дворце, — сказал он вслух и протянул лист. — Спросите хранителя печати. Опаздывать не велено.
Он ушёл. Отец развернул лист и читал его долго, шевеля губами, потому что буквы были писарские, а не книжные.
— «Фине, дочери переплётчика, явиться…» — пробормотал он. — «…в связи с делом короны». Что за дело, не написано.
Мать уже стояла рядом. Она не спросила, что случилось. Она посмотрела на меня, и я услышала в её голове одну длинную мысль, без единой запятой: узнали узнали узнали.
— Это не то, — сказала я. — Мама, это не то. Меня вызывают как писца, наверное. Переписать что-нибудь.
Она кивнула. Она не поверила, и я это слышала.
К девяти я стояла у ворот дворца, в лучшем платье, которое у меня было, с чистым воротником и с косой, перевязанной лентой, взятой у матери без спроса.
Своды в коридорах были выше, а сквозняк холоднее, чем я думала. По стенам висели гобелены, изображавшие охоту, и на всех лицах у охотников было одно и то же выражение, как у людей, которым сообщили неприятное. Меня вели двое, впереди и позади, и я шла и слышала, как позади думают: долго ли ещё, а у меня обед, а эта-то что, из писцов, что ли.
Хранитель печати сидел в комнате с окном во двор. Ему было лет шестьдесят, и лицо у него было усталое и спокойное, как у человека, который давно перестал удивляться.
— Садитесь, — сказал он.
Я села на край стула.
— Ваше имя — Фина, — сказал он. — Дочь переплётчика, служите в канцелярии третий год. Так?
— Так.
Он помолчал. И подумал: она не знает. Она правда не знает.
— Круг остался без Главной, — сказал он.
Я не поняла. Он, видимо, увидел это по моему лицу.
— Вы знаете, что такое Круг?
— Слышала, — сказала я. — Ведьмы при короне. Их девять. Они гадают Государю о войне и лечат от порчи.
— Они не только гадают, — сказал хранитель печати. — Они держат границы от того, что стоит за границами. Девятеро держат то, что держать тяжело. А во главе их стоит Главная.
Он встал и подошёл к окну.
— Позавчера в Бренской пустоши сгорел кордон. Главная там была. Её нашли на пепле, и от неё осталось столько, что мы не стали показывать родне. Круг теперь без головы, а Круг без головы — это девять женщин, каждая из которых считает, что она знает, как правильно.
Я сидела и не двигалась. Я понимала каждое слово по отдельности и не понимала ни одного вместе.
— Я не ведьма, — сказала я. — Я умею переписывать указы.
И тогда он повернулся.
— Главную выбирает не Совет, — сказал он. — И не корона. Главную называет дар. Дар ищет по всей стране и отзывается один раз в жизни, на одной женщине. Вчера ночью Круг сошёлся и жег воду. Вода показала вас.
В его голове в эту минуту было написано: двенадцать лет я на этой должности, и я видел, как вода показывает старух, детей, швей, нищенок, и я видел, как они отказываются, и я видел, как их потом не находят.
— Ошибка, — сказала я.
— Вода не ошибается.
— Я не знаю никаких обрядов. Я не умею держать границы. Я даже не знаю, что за границы.
— Этому учат, — сказал хранитель печати. — Обряды, к сожалению, придётся знать. Остальное приложится.
Я хотела засмеяться и не смогла. Руки у меня стали мокрые, и я спрятала их под платьем.
— Я откажусь, — сказала я.
Он не удивился.
— Ваш отец держит мастерскую в долг, — сказал он спокойно. — Короне он должен двести восемьдесят марок, платить ещё четыре года, и платит исправно.
Я молчала.
— Если вы согласитесь, долг прощается сегодня же, — сказал он. — Мастерская станет его. Если вы откажетесь, я, конечно, не стану требовать деньги завтра. Но у короны много способов вернуть своё, и они все законные.
Вот и всё. Вот и весь разговор.
Я сидела на краю стула и слышала, как он думает: пусть откажется, тогда я скажу Совету, что вода ошиблась, и мы проживём ещё год, а через год на границе прорвёт, и тогда не будет ни мастерской, ни отца, ни канцелярии, ни города, в котором всё это стоит.
За дверью ходили люди. Думали про обед, про опоздание, про чьи-то долги. Девять женщин внизу, в круглой комнате, ждали ответа.
— Их девять, вы сказали, — сказала я. — Они меня не примут.
Хранитель печати усмехнулся.
— Не примут, — согласился он. — Они вас и не должны принимать. Вы их возглавите.
Он вернулся к столу, взял с него лист и протянул мне.
— Здесь ваше согласие, — сказал он. — Ваше имя, ваша рука. До полудня.
Лист был плотной бумаги, с водяным знаком в виде короны, как те листы, что я переписывала вчера. Внизу стояла жирная точка и место для подписи.
Я взяла лист.
И тут я услышала самое главное, что он думал, и это было совсем не про марки и не про мастерскую. Он думал: главное, чтобы она подписала до полудня, потому что если Совет узнает, что дар отозвался на той, что живёт в Кожевенном конце, и если она не подпишет, то к вечеру её найдёт не Совет, а те, кто ищет по всей стране без всякой воды.
— Кто меня найдёт? — спросила я.
Хранитель печати замолчал.
Я первый раз в жизни увидела, как человек бледнеет от страха за другого.
— Вот поэтому до полудня, — сказал он.
Вниз вели двадцать две ступени.
Я считала их, пока шла, потому что руки у меня дрожали и надо было занять голову хоть чем-нибудь. Хранитель печати шёл впереди, держа фонарь, и его мысли были заняты простым: ступени стёрлись посередине, надо бы сказать кому-нибудь, чтобы приказали вытесать новые.
Внизу была круглая комната.
Камень, свод, девять свечей в железных чашах и посреди пола чаша побольше, полная воды. Вода стояла неподвижно, хотя сквозняка не было. Вокруг чаши сидели женщины.
Я насчитала девять, и все девять посмотрели на меня одновременно.
Самой старшей было, наверное, шестьдесят. Она сидела справа от чаши, и лицо у неё было как печёное яблоко, сморщенное и тёмное. Рядом с ней сидела женщина лет сорока с длинной светлой косой, заколотой вокруг головы, и её я услышала громче всех: значит, вода всё-таки показала, значит, не соврала, и вот эта, из канцелярии, с косой, как у девчонки, будет нами командовать, господи, дай мне терпения.
Третья, черноволосая, с поджатыми губами, сидела от чаши дальше всех, будто не хотела быть ближе, и думала она так, что я вздрогнула: я же говорила, я говорила, что воду надо было жечь в полнолуние, а не вчера, и что теперь, и кто теперь ответит, и мне же и отвечать.
Остальных я не успела разобрать. Они думали вразнобой, и это был такой гул, будто я стояла в клетке с птицами.
— Это она? — спросила старшая вслух.
— Она, — сказал хранитель печати.
Старшая встала и подошла ко мне. Она была мне по плечо и смотрела снизу вверх, но я почему-то почувствовала себя маленькой.
— Как тебя зовут?
— Фина.
— Чья?
— Дочь переплётчика.
— Переплётчика, — повторила старшая, и в её голове было: двадцать лет я ищу смену, двадцать лет, и вода выбрала дочь переплётчика, и что я скажу сёстрам на границе.
Вслух она сказала:
— Я Велга. Старейшина в Круге — я, пока у Круга нет головы.
Она повернулась к чаше.
— Вода тебя назвала. Покажи, что она не ошиблась.
В комнате стало тихо, и тишина эта была плотнее любого гула. Женщины смотрели на меня, и я слышала каждую: одна думала, что сейчас будет, другая — что не будет ничего, третья прикидывала, успеет ли она выйти замуж, если Круг развалится.
Я стояла у чаши и смотрела в воду. В воде отражалась я: растрёпанная коса, чистый воротник, лицо, которое я сама себе не нравилось.
Что мне было показать?
Я умела слышать. Именно это, и ничего больше. Я могла бы сейчас сказать им, о чём они думают, и они бы, наверное, поверили. И тогда к вечеру весь дворец знал бы, что новая Главная читает людей, как открытые книги, и что с ней можно делать после этого, я даже представлять не хотела.
— Я ничего не умею, — сказала я.
Черноволосая усмехнулась. Я услышала её мысль прежде, чем усмешку: ну наконец-то, хоть одна честная.
— Совсем ничего? — спросила Велга.
— Я умею переписывать указы.
Кто-то у чаши прыснул. Девять женщин, девять свечей, и надо мной смеются в подвале дворца.
— Вода не ошибается, — сказала Велга, но голос у неё был не такой уверенный, как слова. — Дар просыпается от нужды. Он проснётся.
— Когда? — спросила я.
— Когда понадобится.
Она сказала это так, как говорят «когда-нибудь», и я поняла: никто не знает.
Хранитель печати поставил фонарь на пол и вынул из-за пазухи лист, тот самый, с точкой для подписи. Чернильница у него была прицеплена к поясу, как у писца, и это почему-то успокоило меня больше всего остального: хоть что-то в этом подвале было устроено знакомо.
— Подпишите, — сказал он.
Я взяла перо.
В эту минуту все девять думали обо мне, и я слышала это как девять голосов над ухом.
Велга думала: если подпишет, я останусь при ней, я буду ей нужна, я буду её руками, а если не подпишет, то я снова старуха при чаше.
Черноволосая думала: подпиши, подпиши, я хочу посмотреть, как ты сдохнешь на границе.
Светловолосая с косой думала: она боится, как я боялась, господи, она боится, как я боялась.
И ещё одна мысль, которой я не ждала, пришла от той, что сидела ближе всех к стене, в тени, и до этого не сказала ни слова. Женщина лет тридцати, в зелёном, с тонким лицом, смотрела на меня спокойно и думала:
Вздрогнула, едва я о ней подумала. Значит, слышит.
Перо в моей руке остановилось над бумагой.
Я поставила подпись.
— До полудня, — сказал хранитель печати, забирая лист и присыпая подпись песком. — Значит, успели.
Велга выдохнула. Черноволосая отвернулась.
А женщина в зелёном так и осталась сидеть у стены, и когда я пошла к ступеням, я спиной чувствовала её взгляд и слышала, как она думает, не спеша, будто переписывая строчку набело:
Что ж. Теперь посмотрим, кто ты.
Наверху было солнце, и от него у меня сразу заболели глаза: в подвале я просидела, наверное, целый час, а казалось, что неделю.
Я вышла во двор, обогнула фонтан и села на каменную ступеньку у стены, потому что ноги не держали. Я подписала. Лист остался у хранителя печати. Значит, теперь я была Главной, и это уже нельзя было отменить никаким счётом.
Мимо ходили люди.
Слуга с корзиной думал о том, что повар вчера опять напился. Две прачки, шедшие с бельём, обсуждали чью-то свадьбу и при этом обе думали совсем не про свадьбу. Стражник у ворот считал, сколько ему осталось до смены. Я сидела на ступеньке и слушала, потому что не могла не слушать, и от этого гула у меня в затылке начиналась та самая тупая боль, которая всегда приходила к вечеру.
А потом стало тихо.
Не совсем. Прачки не замолчали, слуга не исчез, кто-то за стеной перекатывал бочку. Но тот липкий слой, который лежал поверх всего, исчез, как будто кто-то вынул вату из ушей.
Я подняла голову.
Он стоял в десяти шагах, у колонны, и смотрел на меня. Тот же тёмно-синий кафтан с чужого плеча, те же подвёрнутые манжеты, тот же шрам через бровь. Только теперь на нём был ещё и шлем, который он держал в руке, и от этого волосы у него были примяты с одной стороны.
— Опять вы, — сказала я.
— Я здесь стою, — сказал он. — Это вы пришли на моё место.
Я не нашлась, что ответить. В голове у меня было тихо, и от этой тишины мысли шли медленно и как будто впервые за долгое время принадлежали мне одной.
Он подошёл ближе и остановился в двух шагах.
— Вчера вы на меня смотрели, — сказал он. — Так, будто я вам что-то должен.
— Вы мне ничего не должны.
— Тогда почему?

