
Полная версия:
Ведьма королевского круга
Я молчала.
— Что люди врут всегда, — сказал он. — Все. И это не беда. Беда начинается, когда человек не говорит ни правды, ни лжи, а думает, как бы ему не сказать лишнего. Вы так делаете с той минуты, как я вошёл во дворец.
Он открыл книгу на середине и повернул её ко мне.
— Здесь записи Главной, которая умерла. Я читал их всю ночь. И я нашёл вот это. — Он ткнул пальцем. — «Он хочет, чтобы его назвали». Вы это знали?
— Знала.
— Откуда?
— Из книги.
— А мать ваша знала ещё до книги, — сказал Веспер. — Она сейчас сказала мне, что не знает. Но я слышал, как она говорила с вами наверху. И у меня записано.
Я посмотрела на мать.
Она сидела очень прямо, и я читала в её голове одну и ту же строку, повторённую так быстро, что слова сливались: не я не я не я, всё на меня, только не она, не она.
— Она не знает, — сказала я. — Я спрашивала. Она пела мне колыбельную. Больше ничего.
— Вот как. — Веспер закрыл книгу и положил на неё ладонь. — Тогда объясните мне, Главная, почему вы ищете имя того, кто живёт за границей, и почему ваш гвардеец проводит ночи у нижних дверей не в карауле, а разговаривая с вами.
— Он мне не подчиняется.
— Он старается вам нравиться, — сказал Веспер. — Это хуже.
Я стояла и смотрела на него, и в голове у него была стена, и за стеной не было ничего, и от этого становилось страшно.
— Что вам нужно? — спросила я.
Веспер встал и застегнул папку.
— Пока мне нужно вот что, — сказал он. — Книга поедет со мной. Она принадлежит короне, раз её писал человек короны.
Мать подняла голову.
— Это её книга.
— Это теперь моя книга, — сказал Веспер и посмотрел на неё без всякого выражения. — И ещё. Я не стану ничего проверять. Не сегодня.
Он пошёл к двери, и в дверях остановился.
— Знаете, почему я до сих пор никого не тронул в этом доме? — спросил он. — Потому что вы мне сами всё расскажете. Я не люблю воду, иглы и дознавателей. Люди при них говорят много лишнего, и это лишнее потом мешает.
Он вышел и прикрыл за собой дверь.
Мать сидела неподвижно. Отец у печи опустил руки.
— Что это было? — спросил он. — Что это были за разговоры наверху? Что за песня?
Никто ему не ответил.
Мать встала, подошла ко мне и сказала очень тихо, так, чтобы слышала только я:
— Он взял книгу. Значит, теперь он будет искать того, кто её написал.
— Она мёртвая.
— Её почерк — нет, — сказала мать. — Почерк остался в бумагах, которые она писала в Совете. Он сравнит.
Она стояла и смотрела на дверь, за которой скрылся Веспер.
— Фина, — сказала она наконец. — У тебя не восемнадцать дней.
— А сколько?
— Пока он не найдёт того, кто умеет то же, что ты. — Мать повернулась ко мне. — А он найдёт. Это его работа.
Я стояла в мастерской, где пахло клеем и кожей, и слушала, как отец снова берётся за работу, потому что не знает, что ещё делать.
Глава 6
Велга не хотела меня пускать.
Я пришла к ней ночью, когда город спал и в круглой комнате горели только две свечи из девяти. Велга сидела у чаши, закутавшись в платок, и по лицу было видно, что она не спала.
— Он начал с матери, — сказала я с порога. — У него в папке так и написано: начать с неё.
— Я знаю, — сказала Велга. — Мне сказали.
— Кто?
— Аста. Она стояла у двери, когда он выходил. — Велга подняла голову. — Он был у неё, Фина. Он спрашивал, что она думает о тебе, и она говорила ему правду, потому что не умеет врать. Теперь он знает, что Аста считает тебя доброй.
— Это неправда.
— Это хуже, чем неправда, — сказала Велга. — Теперь у него есть женщина, которая его не боится, и он будет ходить к ней каждый день.
Я села на табурет напротив неё.
— Я хочу спеть сегодня.
Велга посмотрела на меня так, будто я сказала, что хочу выйти на площадь и объявить себя ведьмой.
— Нет.
— Я не знаю песни, но я знаю конец. Мать говорила, что её поют один раз и не дома.
— Ты не знаешь песни, — повторила Велга. — Ты знаешь два слова. Это не половина, Фина, это меньше, чем ничего. Мать тебе сказала: половина песни — половина имени, а половина имени хуже, чем ничего.
— Мать сказала ещё, что у меня не восемнадцать дней.
Велга долго молчала. Она смотрела в воду, и я видела в её голове то же, что она говорила вслух, только медленнее и злее на себя.
— Ты хочешь спеть здесь, — сказала она наконец. — В подвале. Где вода, соль и девять свечей.
— Здесь я хотя бы знаю, куда бежать.
— Здесь ты не знаешь ничего. — Велга встала. — Фина, если ты запоешь в подвале и он придёт, он придёт сюда. Поняла? Сюда. И не один.
— Он и так придёт.
Она отвернулась, и я поняла, что она согласна, и что согласие далось ей дороже, чем мне.
— На одну строчку, — сказала Велга. — Больше не споёшь. На одну.
Мы поставили чашу посреди комнаты. Велга зажгла все девять свечей и подсыпала в них соли; огонь стал белым и мелким, и от него в горле встал сухой ком.
— Садись, — сказала Велга. — Ладони на камень. Не на чашу. И не закрывай глаза: если закроешь, ты уже не здесь.
Я села на холодный пол, положила ладони на камень по обе стороны от чаши и почувствовала, как от камня по рукам пошло очень медленное, ровное движение, будто где-то глубоко переворачивался большой зверь.
— Теперь пой, — сказала Велга. — Только тихо.
Я не помнила ни начала, ни мотива. В голове было только два слова, и я подумала, что надо их просто сказать, а не петь, — и в тот момент, когда я так подумала, из горла сам собой вышел звук.
Я не знала, что так умею.
Голос был низкий, не мой, и он шёл не вверх, а будто в сторону, и в нём было два слова, и слова растягивались, и на втором слове я почувствовала, как вода в чаше дрогнула.
Велга сзади шумно вдохнула.
Песня кончилась раньше, чем я успела понять, что пою.
Девять свечей стояли ровно. Вода в чаше не поднялась. В комнате было тихо так, что я слышала, как в стене капает.
— Это всё, — сказала Велга. — Вставай.
— Подожди.
— Фина, вставай.
— Он не пришёл.
— Вставай.
И тогда вода в чаше дрогнула второй раз.
Она не забурлила и не поднялась. Она просто вздрогнула вся сразу, как вздрагивает человек, когда его окликнут, и по её поверхности от края к краю прошла тонкая волна.
Свечи погасли. Все девять.
В темноте я услышала, что Велга больше не говорит, и что она дышит очень часто, и что где-то в комнате есть ещё один вдох, кроме наших двух.
— Велга, — сказала я.
— Тихо.
Вдох был ровный и медленный, будто человек стоял у стены и ждал, пока за ним повернутся.
Я хотела подняться и не смогла: ладони приросли к камню, и от камня в них шло тепло, которого там не было ни мгновения назад.
И в голове у меня, в той тишине, что всегда стояла с одной стороны, спокойно и ровно, как говорят о погоде, сказали:
— Пой.
Я не двинулась.
— Пой до конца, — сказали в голове. — Ты уже начала.
Велга в темноте нащупала моё плечо и сжала так, что стало больно.
— Не отвечай, — сказала она шёпотом. — Ни на что не отвечай. Он не может взять, пока ты молчишь.
Я сидела на холодном полу, и ладони мои горели, и где-то в двух шагах от меня в темноте стоял он — я знала, что это он, потому что от него не пахло ничем и рядом с ним было холоднее. Потом я услышала, как он уходит: шаги удалялись не к двери, а вниз, будто пол под нами был дорогой. И когда их не стало, свечи вспыхнули сами, все девять сразу, и вода в чаше стояла гладкая, как стекло.
К утру в подвале пахло гарью.
Мы с Велгой вынесли чашу, вытерли камень, вылили воду и залили новую, и всё равно запах остался: он въелся в свод, в копоть над свечами, в саму кладку, и от него першило в горле.
— Он придёт, — сказала Велга. — Он придёт и спросит.
— Что мы скажем?
— Что гадали по воде. — Она вытерла руки о передник. — Это не ложь. Мы и правда гадали.
Он пришёл в восьмом часу.
Я услышала его шаги на лестнице раньше, чем увидела: он шёл ровно, не спеша, и на каждой третьей ступени останавливался, будто запоминал.
— Доброе утро, — сказал он с порога. — Здесь жгли.
— Жгли, — сказала Велга.
— Соль?
— Соль.
Веспер прошёл по комнате, не глядя под ноги, и остановился у чаши. Наклонился, понюхал воду.
— Много соли, — сказал он. — По уставу Круга соль жгут перед выходом на границу. Не в обычную ночь.
— Устав старый, — сказала Велга. — Мы его не всегда держим.
— Я заметил. — Веспер выпрямился. — Вчера ваша Главная ходила к матери. Ночью здесь горели девять свечей и соль, а на рассвете свечи погасли все сразу. Так не бывает от сквозняка: сквозняк гасит с одной стороны.
Он повернулся ко мне.
— Что вы делали?
— Гадали, — сказала я.
— О чём?
— О границе.
Веспер достал папку и раскрыл её на весу, не садясь.
— «Гадали о границе», — продиктовал он себе и записал. — Хорошо. Теперь скажите мне вот что, Главная. Кто пел?
В комнате стало очень тихо.
— Никто не пел, — сказала я.
— Я стоял на улице, у решётки, — сказал Веспер. — И слышал. Не слова, а голос. Он шёл снизу, из-под земли, и в нём было два слова. — Он посмотрел на меня. — Я не глухой и не глупый. Кто пел?
— Я, — сказала Велга.
— Вы? — Веспер обернулся к ней. — Госпожа Велга, ваш голос я слышал вчера в круглой комнате, когда вы говорили о границе. У вас голос высокий. А этот шёл низом.
— В подвале всё звучит иначе.
— Иначе, — согласился Веспер. — Но не настолько.
Он закрыл папку и положил её под мышку.
— Я не стану ничего доказывать, — сказал он. — Я хочу услышать песню.
— Нет, — сказала Велга.
— Я не приказываю, — сказал Веспер. — Я прошу. По-хорошему, госпожа Велга. Спойте мне ту песню, которую вы пели ночью, и я запишу её в дело как обряд, и на этом закончу.
— Её поют один раз, — сказала Велга. — Второй раз она не поётся.
— Тогда спойте любую другую, — сказал Веспер. — Любую. Я не разбираюсь в песнях.
Я поняла, что он делает, и от этого у меня похолодели пальцы: ему не нужна была песня. Ему нужно было посмотреть, как я откажусь, и что при этом скажу, и куда посмотрю, и сколько раз вздохну.
— Я спою, — сказала я.
Велга резко обернулась.
— Фина.
— Он прав, — сказала я. — Пусть запишет обряд и уйдёт.
Я села на табурет и спела колыбельную, которую пела мне мать: про серого кота, про тёплую печь, про то, что утро придёт и всё будет хорошо. Я пела её тихо и ровно и смотрела при этом на свои руки, потому что знала: если посмотрю на Веспера, он поймёт больше, чем из песни.
Он слушал до конца и не перебил.
— Красиво, — сказал он. — Только это не та песня.
— Это единственная, которую я умею.
— Вы умеете другую, — сказал Веспер. — И вы её спели ночью. — Он помолчал. — Знаете, что меня в вас настораживает, Главная? Вы не боитесь меня. Ни капли. Вы боитесь того, что будет, если я узнаю, но не меня.
Он пошёл к лестнице и на первой ступени остановился.
— Я остаюсь здесь, — сказал он. — Не в подвале. В доме Круга, наверху, в комнате для гостей. Государь разрешил.
— Здесь негде, — сказала Велга.
— Я нашёл где. — Веспер посмотрел на неё сверху, и в первый раз я увидела в его гладком лице что-то похожее на удовольствие. — И ещё, госпожа Велга. Пришлите мне списки. Все: кто в Круге, сколько лет, откуда родом, кто из них держал конец, а кто узел. С подписями.
— Зачем вам списки?
— Затем, что я ищу того, кто умеет петь, — сказал Веспер. — И когда я найду его, я не стану спрашивать, зачем он это делал. Я просто доложу Государю.
Он поднялся ещё на две ступени и оттуда добавил, не оборачиваясь:
— И попросите свою Главную не петь по ночам. У меня чуткий сон, а у Государя — скверное настроение.
Веспера увёл Каэль.
Я не знаю, что он ему сказал. Каэль пришёл ко мне перед закатом, когда я стояла у конюшни и смотрела, как седлают лошадь, и сказал только:
— Он пойдёт со мной. До полуночи вас не тронет.
— Что ты ему скажешь?
— Что видел, как вы выходили из города, — сказал Каэль. — И покажу ему дорогу. Северные ворота, потом вдоль стены, потом пустырь. Он будет ходить за мной и записывать.
— А если он поймёт?
— Поймёт, — сказал Каэль. — Но не сразу. — Он поправил ремень. — Я ему скажу, что видел вас в мужском платье. Он будет искать человека в мужском платье. Это займёт у него часа два.
Я посмотрела на него.
— Тебе за это что будет?
— Мне и так уже ничего не будет, — сказал Каэль. — Я у него в списке. Хуже не станет.
Мы выехали, когда стемнело.
Велга не пошла. Она стояла у ворот, закутанная в платок, и держала меня за руку дольше, чем нужно.
— Помни, — сказала она. — Не отвечай. Что бы он ни говорил. И пой до конца, даже если он станет перед тобой.
— А если я не вспомню?
— Вспомнишь, — сказала Велга. — Песня не в голове. Песня в горле.
До моста было часа полтора верхом.
Западная дорога шла вдоль реки, и вода в темноте была чернее берега, и один раз мне показалось, что в ней что-то плывёт, а когда я обернулась, оно уже было позади.
Мост я нашла не сразу.
Осталось три быка, и между ними не было настила, только торчали балки, чёрные и мокрые. Средний бык был выше двух других, и на нём ещё держались доски, шага на четыре.
Я привязала лошадь к кустам, взяла чашу, соль и ложку — ложку на всякий случай, — и перебралась на средний бык по балке, держась за неё руками.
Внизу шла вода.
Она шла тяжело и ровно, как шла, наверное, триста лет, и от неё поднимался холод, и в этом холоде не было ни запаха, ни вкуса.
Я поставила чашу на доски, села рядом, положила ладони на камень и стала ждать.
Я ждала долго. Вода шла. Лошадь за кустами переступала ногами. Я думала о том, что если ничего не выйдет, то я вернусь, и Веспер утром спросит, где я была, и надо будет врать, и врать хорошо, а я не умею.
И тогда я начала петь.
Сначала это был тот же звук, что в подвале: низкий, не мой, идущий в сторону. Я не знала слов, но рот знал их раньше меня, и они вставали одни за другими, и на каждом я чувствовала, как во рту становится холоднее.
Это была не колыбельная. Это была песня про дорогу: про то, как идут через поле, про то, как спрашивают у камня, куда идти, про то, как камень отвечает не сразу.
Я пела и понимала, что не знаю, откуда беру слова. Я никогда их не слышала. Они были старые и стёртые, как порог, и в них не было ни рифмы, ни лада.
Вода остановилась.
Не замерла, не покрылась льдом: она просто перестала идти, и стало слышно, как где-то далеко, за поворотом, она всё-таки шумит.
Я пела дальше.
И на последних словах, там, где должно было быть имя, я запнулась.
Слово было близко. Оно стояло у самого горла, начиналось на «а», и я его почти знала, и в этот момент кто-то сел напротив меня.
Я не слышала, как он пришёл. Он сидел на краю досок, свесив ноги к воде, босой, в длинной рубахе, и смотрел на меня, и лица его я не видела: оно было чёрное против воды.
— Пой, — сказал он.
Я замолчала.
— Ты уже почти, — сказал Сторож. — Ещё немного, и ты бы меня назвала.
— Тогда уйди.
— Не могу, — сказал он спокойно. — Ты начала. Теперь либо до конца, либо никак.
Он поднял руку, и вода под нами снова пошла.
— Знаешь, что бывает, когда песню бросают на середине? — Он смотрел на воду. — Человек остаётся с половиной. Я видел таких. Они ходят и повторяют одно слово, и никто их не понимает, и они не понимают себя.
— Ты меня пугаешь.
— Я тебя предупреждаю. — Он повернул голову. — Я триста лет ждал, чтобы кто-нибудь дошёл до этого места. Одна дошла. Она остановилась, потому что испугалась.
— Прежняя Главная.
— Она. — Сторож помолчал. — Она спела мне половину, а потом сказала, что не станет. Она думала, что я возьму её вместо имени. Я не взял.
— А что ты сделал?
— Я перестал с ней говорить, — сказал он. — Через неделю сгорел кордон. Я не поджигал. — Он снова посмотрел на воду. — Я перестал держать. Только то, что было на моей земле.
Я сидела и смотрела на него, и ладони у меня мёрзли на камне.
— Допой, — сказал он. — Ты знаешь слово. Ты его слышала в детстве, когда мать думала, что ты спишь.
— Не знаю.
— Знаешь, — сказал он и запел.
Он запел её голосом.
Я почувствовала, как моё горло само открывается, как язык поднимается без моей воли и как воздух выходит из меня ровно и длинно, — а звук при этом был чужой, и слова я не знала, и всё моё тело пело, а я в нём сидела и слушала.
И на последнем слове я услышала имя.
Аорн.
Оно было короткое, в два слога, и в нём был звук, которого нет в нашем языке: не «а», а что-то между «а» и «о», будто человек начинал говорить и не решался.
Песня кончилась.
Вода под мостом шла, как шла всегда.
— Вот, — сказал Сторож. — Теперь ты знаешь.
Я открыла рот и не смогла сказать ни слова.
— Не сейчас, — сказал он. — Не на мосту. Я не хочу, чтобы ты назвала меня от страха. — Он встал, и доски под ним не скрипнули. — Назови меня, когда сама решишь, что я достоин имени. Или не называй. Я умею ждать.
Он пошёл по балке к берегу, и на третьем шаге я спросила:
— А если я не приду больше?
— Придёшь, — сказал он, не оборачиваясь. — Ты теперь знаешь слово. Люди с таким словом не живут спокойно.
Он сошёл на берег и стал темнотой между кустами.
Я сидела на мосту до рассвета. Вода шла, лошадь за кустами спала стоя, и в горле у меня было слово, которое я не решалась произнести даже шёпотом.
У городских ворот меня ждали двое.
Каэль стоял, прислонившись к стене, и лицо у него было серое, как у человека, который не спал. Веспер стоял рядом, прямой, с папкой под мышкой, и смотрел на меня так, будто мы не встречались никогда.
— Доброе утро, Главная, — сказал он. — Вы рано.
— Я всегда рано встаю.
— Я тоже. — Он посмотрел на мою юбку. — У вас подол мокрый до колена. И чаша в седельной сумке. И соль на рукаве.
Я промолчала.
— Я ходил этой ночью по северным воротам, — сказал Веспер. — И по пустырю. И по стене. Господин Каэль оказался очень услужливым провожатым. Он так старался показать мне то место, где вас видели, что я заподозрил его в честности.
Каэль не поднял глаз.
— Я не стану спрашивать, где вы были, — сказал Веспер. — Я и так знаю: за рекой, на западной дороге. Там есть обвалившийся мост, и он не относится ни к городу, ни к Коронному наделу, ни к землям Круга. — Он помолчал. — Я плохо знаю законы, Главная. Но я хорошо знаю карты.
Он подошёл ближе.
— Скажите мне одну вещь, и я не стану писать Государю об этой ночи. — Он смотрел мне в лицо. — Вы говорили с ним?
Я не ответила.
— Вы говорили с ним, — сказал Веспер. — И вернулись живой.
Он взял меня за подбородок и повернул лицо к свету, и я не успела отшатнуться. Пальцы у него были тёплые и сухие, и в голове у него по-прежнему стояла стена.
— Откройте рот, — сказал он.
— Уберите руку.
— Откройте рот, Главная. У меня есть право смотреть.
Я открыла.
Он смотрел недолго, потом отпустил меня и вытер пальцы о кафтан.
— Странно, — сказал он. — У вас во рту холод.
— На улице холодно.
— На улице тепло, — сказал Веспер. — Третий день тепло. — Он закрыл папку. — Вы вернулись, и это всё, что мне сейчас нужно. Государю я напишу, что вы были на границе и вернулись. Так будет правдой.
Он повернулся к Каэлю.
— А вы, господин Каэль, больше при ней не ходите.
— Он не виноват, — сказала я.
— Виноват, — сказал Веспер. — Он знал, что вы делаете, и не донёс. По уставу гвардии это проступок. — Он посмотрел на Каэля. — Я не стану его наказывать, потому что мне не нужен враг в караульне. Но при Главной будет другой человек.
— Какой?
— Мой, — сказал Веспер. — С завтрашнего дня.
Он пошёл к воротам и на середине улицы остановился.
— И ещё, Главная. — Он не обернулся. — Когда вы говорили со стражей у ворот, у вас был другой голос. Ниже. Я сперва подумал, что это от холода. — Он помолчал. — Берегите горло.
Он ушёл.
Каэль оторвался от стены.
— Он не врёт, — сказал он тихо. — Он правда слышал.
— Я знаю.
— Фина, что там было?
Я стояла на улице, где пахло рекой и утренним хлебом, и чувствовала в горле слово, которое теперь принадлежало не мне.
— Он спел мне моим голосом, — сказала я. — И назвал имя.
Каэль смотрел на меня и молчал.
— И теперь, — сказала я, — я не знаю, чем я говорю.
Утром у дверей подвала стоял человек с сумкой.
Он был молодой, лет двадцати, в сером кафтане, какие носят писцы, и держал сумку обеими руками, будто боялся, что её отнимут.
— Главная? — сказал он. — Я Тиль. Господин Веспер прислал меня быть при вас.
— При мне уже есть кому быть.
— Он сказал, что теперь буду я. — Тиль поклонился. — Я не буду мешать. Я буду записывать.
Я посмотрела на него и не услышала ничего. Совсем ничего: ни мысли, ни обрывка, ни шороха. Не стена, как у Веспера, а ровный белый шум, будто человек всю жизнь провёл в комнате, где капает вода, и перестал её слышать.
— Ты умеешь читать? — спросила я.
— Умею. И писать умею, — сказал он с гордостью. — Я три года в канцелярии.
— Тогда скажи господину Весперу, что я не стану держать границу при писце.
Тиль растерялся.
— Он сказал, что вы так скажете.
— И что велел передать?
— Что вы можете не держать. — Тиль опустил глаза. — Он сказал: пусть не держит. Он сказал, что тогда мы всё увидим.
В подвале Велга уже сидела над бумагами.
Стол перед ней был завален листами, и на каждом был столбик имён, написанный её рукой — крупно, ровно, без наклона.
— Что это? — спросила я.
— Списки. — Велга не подняла головы. — Он потребовал к вечеру. Девять женщин, возраст, откуда родом, кто что держит. С подписями.
— И вы написали?
— Я написала. — Она отложила перо. — А подписи они поставят сами.
— Они не поставят.
— Поставят, — сказала Велга. — Потому что иначе он придёт и перепишет их сам, а потом спросит, почему я не собрала.
Тиль вошёл следом за мной, тихо, и сел у стены на табурет, положив сумку на колени. Велга посмотрела на него, потом на меня.
— Это кто?
— Мой новый человек.
— Хорошо, — сказала Велга. — Пусть сидит.
Она сказала это так спокойно, что я поняла: она уже всё решила и теперь делает то, что решила, и спорить с ней бессмысленно.
Дагна пришла последней.
Она вошла, держа левую руку на перевязи, и остановилась, увидев бумаги.
— Это что?
— Списки, — сказала Велга.
— Я вижу, что списки. — Дагна подошла к столу и взяла верхний лист здоровой рукой. — «Дагна, сорок два года, из-под Ольхов»... — Она подняла глаза. — Ты написала, что я из-под Ольхов?
— Ты оттуда.
— Я оттуда, — сказала Дагна. — Только Ольхов больше нет.
Велга промолчала.
Дагна бросила лист на стол.
— Я не подпишу.
— Подпишешь.
— Не подпишу, — сказала Дагна. — Велга, ты что, не понимаешь? Он собирает не имена. Он собирает тех, кто держал. Кто держал узел, кто держал конец, кто жёг соль. Как только у него будет список, ему не понадобится искать.
— Ему и так не понадобится, — сказала Велга. — Он ищет того, кто умеет петь, Дагна. Пойми ты наконец. Он уже слышал, как поют в этом подвале.
Дагна медленно обернулась ко мне.
— Ты пела?
— Пела.
— Здесь?
— Здесь.
Дагна села на табурет, тяжело, будто у неё разом кончились силы.
— Вот и всё, — сказала она. — Вот и всё, девочка.
— Что «всё»?
— То и всё. — Она смотрела в пол. — Двадцать лет я держала восточный конец и думала, что самое страшное — это когда рука отсохнет. А самое страшное — это когда Главная поёт в подвале и её слышит человек с бумагой.
Тиль в углу что-то записал. Я слышала, как скрипит перо, и больше ничего, и от этого скрипа у меня во рту становилось сухо.
— Что ты пишешь? — спросила я.
— Что сказала госпожа Дагна.
— Дословно?
— Дословно, — сказал Тиль. — Господин Веспер велел записывать дословно.
Дагна посмотрела на него и вдруг засмеялась — коротко и невесело.
— Пиши, пиши, — сказала она. — Пиши, что старая дура боится.
Тиль записал и это.
Велга встала.
— Довольно, — сказала она. — Дагна, подпишешь. Не ради меня и не ради него. Ради того, чтобы он не пришёл сюда сам.
— А если я не подпишу, он придёт?
— Придёт.
Дагна долго молчала. Потом взяла перо, обмакнула и поставила подпись — крупно, с нажимом, так, что перо брызнуло.
— На, — сказала она и оттолкнула лист. — Подавись.

