
Полная версия:
«Шаймарр. Том 1. Дрэммар»
Тавьер поискал в толпе тележку с железными колёсами. Он искал её с той минуты, как вышел к краю: среди эрнов на тележках, среди лаххеров, среди крэннеров, стоявших отдельной кучкой со своими мешками. Пэтт, мальчишка, которого Вурха учила не выбрасывать пальцы, стоял среди них и смотрел на Тавьера так, будто хотел что-то сказать и не знал, можно ли. Вурхи не было. «Может, догоню», сказала она. Тавьер улыбнулся углом рта. Вурха не вставала до полудня, даже если горела крыша.
Зато он увидел Шимму Фро. Её кресло стояло у самого бортика, сбоку от мэйруков, на месте, которое ей никто не давал и которое никто не решился бы занять. Книга ставок лежала раскрытая. Шимма смотрела не на участников, а на толпу, и губы её беззвучно двигались: она принимала ставки даже сейчас, взглядами, кивками, движением пальца, и вэрники у неё за спиной записывали. На коленях, там, где всегда лежала кошка, к юбке ещё пристали серые шерстинки и одна рыжая, и Тавьер отвёл глаза. Шимма поймала его взгляд. Подняла палец. Подумала. Подняла второй рядом, чуть пониже: один к тридцати, как говорила Пэлла. Потом сложила пальцы в кулак и коротко, сердито ткнула им в его сторону, что в Тэмхе значило примерно «не позорь меня», а может быть, что-то другое, чего она никогда бы не сказала вслух.
В сером ряду людей Дома Тэнгорр, за спинами носильщиков, стоял Рэнхан с папкой и поправлял манжету. Он увидел Тавьера и перестал поправлять. Они смотрели друг на друга через площадь, через головы, через три года, и Рэнхан кивнул. Тавьер кивнул в ответ.
— Ним, — сказал мэйрук в шахту. — Тавьер.
Площадь, которая и так молчала, замолчала плотнее. Тавьер шёл к бортику, и ему казалось, что на него смотрят все шестьсот тысяч, хотя на площадь не влезла бы и десятая их часть. Он не любил, когда на него смотрят. Он смотрел под ноги. Между камнями старой стёртой брусчатки пробилась крэнна, мелкая, пальцевая, и он машинально отметил, что надо бы собрать, пока не затоптали, и чуть не наклонился.
Ойса Квелл поставила на полях точку. Взгляд её задержался на его левом плече, как тогда, в кабинете, и Тавьер, не думая, закрыл плечо ладонью, вспомнил, что она спросила тогда, не холодно ли ему, и опустил руку.
Мэйрук наклонился к нему. Вблизи от него пахло воском, которым мэйруки натирают уши, и старостью.
— Ниже шёпота, — прошептал он.
Это и были два слова. Правило знал в Ирмауне каждый ребёнок, его пели в считалках: «на первом ярусе тише, чем мышь». Но здесь, у края, от человека, который всю жизнь слушает Дрэммар, оно звучало иначе. Тавьер взялся за бортик, холодный и шершавый, перекинул ногу и встал на первую ступень.
Ступень была ему по пояс. Узкая, в ладонь шириной, со стёртым скруглённым краем, и под ней сразу следующая, тоже по пояс, и дальше вниз и вбок вдоль стены воронки, пока не терялись в тени. Тот, кто вырубил эти ступени, если их кто-то вырубал, ходил на ногах, которые сгибались не так и не там. Тавьер развернулся к стене лицом, нащупал ногой край, перенёс вес. Потом ещё. Потом ещё. Сверху донёсся и оборвался голос мэйрука, назвавший следующее имя, и Тавьер понял, что площади больше не видит.
Он посмотрел вверх: край, над краем серое утреннее небо и голова мэйрука, наклонённая к кому-то у бортика. Вниз он не посмотрел.
Спускались долго. Первый страх успел устать и присесть где-то внутри, и на его место пришла тупая работа тела: развернуться, нащупать край, перенести вес, разжать пальцы, найти, за что взяться ниже. Стена была сначала холодным серым камнем в лишайнике. Потом лишайник кончился. Потом камень стал гладким: его долго трогали. Потом Тавьер, взявшись за стену в сотый раз, почувствовал под ладонью тепло, слабое, как от бока спящей собаки, и отдёрнул руку, а потом, подумав, положил обратно. Стена не возражала.
Свет сверху сжимался. Край воронки был широким серым кругом, потом стал размером с площадь. С двор. С окно. Когда Тавьер снова посмотрел вверх, небо над Дрэммаром было с монету на вытянутой руке, и в этой монете, кажется, пролетела птица, но он не был уверен. Дальше светили лампы: смоляные плошки в медных клетках, которые раздавали в «Ваммэ», на ремешке через плечо. Они покачивались, свет плыл по стене, и сорок огоньков, растянувшихся по ступеням, напоминали вечернюю Тэмху, когда к реке спускаются с фонарями ловить угрей.
Где-то на половине пути сверху упал звук, далёкий, рыхлый, многоголосый, похожий на прибой, если бы в Ирмауне было море. Площадь. Мэйрук назвал последнее имя, бортик опустел, и Тэмха наконец заговорила, закричала, засвистела, ударила ложками в котлы, и Шимма Фро, конечно, уже выкрикивала цифры. Весь этот шум скатился в воронку и тёк по стенам вниз, мимо них, слабея. Тавьер слушал, как он слабеет. Шум ещё был, а потом его уже не было, и нельзя было сказать, когда он кончился. Остались дыхание на ступенях, шорох одежды о камень, стук подошв и чей-то шёпот, считающий ступени.
Трэнь спускался двумя ступенями выше и считал.
— Шестьсот двенадцать, — шептал он. — Шестьсот тринадцать. Тавьер. Эй. Тавьер.
— Что.
— Ты знаешь, что будет, если я собьюсь?
— Что?
— Ничего. Я просто хотел, чтобы кто-то знал, что я считаю. Шестьсот четырнадцать.
Ниже, под Тавьером, спускалась Ульма. Плащ цеплялся за выступы, она подбирала его одной рукой и сердито шептала ему что-то, как собаке, которая тянет поводок не туда. Потом вдруг начала напевать. Без слов, себе под нос, наверное, так же, как всю жизнь напевала на лестницах Дома Веш: на лестницах поют, и ничего с этим не поделать. Ей не было страшно, или было, но песня шла впереди страха, простая, лестничная, три ноты вверх и две вниз. Через сотню ступеней она стала тише. Ещё через сотню перешла в дыхание. Потом её не стало, и Тавьер понял, что Ульма замолчала не потому, что кончилась песня. Они пришли.
Ступени кончились. Под ногами был сухой пол, усыпанный чем-то мелким, что хрустело. Тавьер отступил от стены, обернулся и поднял лампу.
Первый ярус был больше, чем свет.
Свет сорока ламп, собравшихся у подножия лестницы, не доставал ни до потолка, ни до дальней стены, ни, кажется, до боковых. Он упирался в темноту и стоял в ней, как вода в чаше. В темноте было много чего-то. Это чувствовалось затылком, кожей между лопатками. Тавьер поднял лампу выше, к стене, по которой они спустились, и увидел, что она сделана из колыбелей.
Они сидели в стене сотами, ряд над рядом, и ряды уходили вверх, за свет. Деревянные, плетёные, кованые. Дощатые, какие сбивают в Тэмхе для детей прачек и красильщиков, и резные, с птицами и листьями на изголовьях, из белых домов Иммарра. Колыбели-корзины. Колыбели-лодочки. Одна выдолблена из целого бревна. Одна сделана из сундука с отпиленной крышкой, и на боку ещё читалось выжженное клеймо мастера. Между ними было то же тёплое гладкое вещество, что и на ступенях, и колыбели вросли в него глубоко, как врастают в кору гвозди, которые вбили когда-то и забыли.
На каждой колыбели висел колокольчик.
Маленький, медный или оловянный, на шнурке, на крючке, на ленте, давно потерявшей цвет. Такие вешали над детьми в Год Хэйша: считалось, что звон отгоняет мор и будит ребёнка, если тот перестанет дышать во сне. Тавьер слышал это от Вурхи и думал, что сказки. Колокольчики качались. Огонь в лампах стоял прямо, воздух не двигался, а они качались, все, тысячи, сколько хватало света и дальше, за светом, и звенели. Звон был тише шёпота, тоньше, чем звенит в ушах после долгой тишины, без ритма, без конца, со всех сторон сразу, и от него казалось, что ярус дышит. Не как Мэвва, рывками. Как дышит ребёнок, которого наконец уложили.
У Ульмы в плаще зазвенело.
Она вздрогнула и сунула руку под плащ, в кармашек на подкладке, и Тавьер увидел, как сквозь её пальцы пробивался слабый медный голос: колокольчик, зашитый среди тридцати родовых узоров, звонил вместе со стеной. Сам. Ульма сжала его в кулаке, и звон захлебнулся. Она стояла, держа кулак у груди, и смотрела на стену, и лицо у неё было такое, будто стена позвала её по имени.
Люди расходились вдоль стены по двое, по трое, поднимая лампы. Никто не говорил. Шептать здесь никому не хотелось. Кэрра Виссэн стояла с открытым ртом и не закрывала его. Сэйр Модд снял шапку. Люди Тэнгорра молча раскладывали ширму на трёх палках, и даже шорох ткани показался Тавьеру неприличным.
Он подошёл к стене ближе.
В колыбелях лежали дети. Он понял это не сразу, потому что всю жизнь видел другое: плоть, которая не хочет кончаться. Руки, которые сжимаются в банках. Утопленника, который моргает со дна. Обба, который дышит ступенями своего крыльца. Всё, что было живым, оставалось живым, смотрело, шевелилось и хотело. Здесь не шевелилось ничего. В ближней колыбели, резной, с птицей на изголовье, лежал туго спелёнатый свёрток, бурый от времени, перехваченный тесёмкой, и тесёмка была завязана бантиком, наспех, как завязывают то, что скоро развяжут. У изголовья из свёртка виднелась кость, светлая, гладкая, с ноготь величиной. Тавьер ждал, что она шевельнётся. Поднёс лампу ближе. Она не шевелилась. Она была просто кость. Мёртвая, окончательно и по-настоящему мёртвая, как Шарш на коленях у Шиммы, как пуговица, как засохший цветок на подоконнике у Ойсы Квелл.
Это было первое мёртвое человеческое, что он видел в жизни. Он, крэннер, двадцать три года подбиравший людей с улиц по кусочку. Детей, умерших за день до Шаймарра, просьба не тронула. Их спустили сюда, и они остались такими. Им не было больно. Им не было ничего. Стена пахла сухим деревом, старым молоком и воском, сундуком с приданым, которое так и не понадобилось, и казалась ему не страшной, а невыносимо мирной. Ему захотелось сесть у неё и не вставать.
Рядом красильщица с синими руками развязала узел. Достала детские башмаки, маленькие, сношенные, и поставила в пустую дощатую колыбель без колокольчика, рядышком, носками к изголовью. Посмотрела. Поправила. В узле были ещё башмаки, много, и она пошла вдоль стены от колыбели к колыбели, в каждую пустую ставила пару, не плакала, а шевелила губами, как Мэвва, и Тавьер понял, что она считает.

Братья Гальм стояли чуть дальше, у той же стены.
Фэнн дрожал сильнее, чем наверху: огонёк его лампы прыгал. Он смотрел на колыбели во все глаза, губы у него побелели, и на скуле, под корой, ходили желваки. Фэрр смотрел на брата. Тавьер видел его профиль: лицо человека, который понимает, что тот, кто был с ним с первой минуты жизни, сейчас сломается, прямо здесь, у этой стены, и не знает, что делать, и знает, что делал всегда.
Он сделал лицо.
Щёки надулись. Глаза сошлись к переносице. Губы вытянулись трубочкой. Та же глупая обиженная рыба, что на площади, что, наверное, была и у колодца, куда один из них лазил за ведром в восемь лет, и на всех похоронах и праздниках их детства, когда ещё были похороны. Фэрр держал её в тишине, под звон колокольчиков, перед стеной из колыбелей, серьёзно, старательно, дольше, чем на площади, глядя на брата сведёнными к носу глазами.
Фэнн засмеялся.
Сначала это был треск ветки: короткий сухой звук из горла, за ним второй, третий, уже голосом. Фэнн согнулся, схватился за живот, лампа заплясала у него в руке, и смех пошёл из самого нутра, захлёбывающийся, взвизгивающий, смех человека, которому так страшно, что больше ничего не осталось. Он смеялся и плакал. Зажимал рот обеими руками, и смех лез сквозь пальцы. Фэрр уже не держал лицо. Он стоял белый, с пустым лицом, и смотрел.
Колокольчики остановились.
Все разом. Тысячи замерли на шнурках, на крючках, на выцветших лентах, в свете и за светом, и тишина обрушилась на ярус такая полная, что Тавьер услышал, как в его лампе потрескивает смола. В Ирмауне не знают тишины. Он не знал, что она бывает такой. Остался только смех. Один. Он звенел по ярусу, отскакивал от стен, уходил вверх, в темноту, где кончались колыбели, и возвращался оттуда, тише, но возвращался, и Фэнн слышал его и не мог перестать.
Потом стена вздохнула.
Тавьер почувствовал это ногами раньше, чем увидел: пол подался, как подаётся грудь под ладонью. Потом со всех сторон, сверху и из-за света, пришёл звук. Шшшшш. Долгий, мягкий, бесконечно терпеливый, тот, которым мать успокаивает ребёнка, проснувшегося от страшного сна. Его издавала стена. Тысячи колыбелей разом подались вперёд на долю пальца, и «шшш» шло из каждой, ласковое, и у Тавьера на затылке поднялись волосы, а тело, против его воли, захотело закрыть глаза и уснуть.
Стена за спиной у Фэнна раскрылась.
Она не треснула. Она приподнялась, как приподнимают край одеяла. Гладкое тёплое вещество между колыбелями размякло, вытянулось, наклонилось над Фэнном и легло ему на плечи, на спину, бережно и плотно. Фэнн не сопротивлялся. Кажется, он даже не понял. Он ещё смеялся, когда стена подвела край ему под колени, и он сел в неё, и она уложила его на бок и подоткнула со всех сторон привычными, точными, тысячу раз повторёнными движениями, и закрыла голову, лицо, рот, из которого всё ещё рвался смех. Его лампа скатилась к стене и осталась гореть на полу, огнём вверх.
Фэрр рванулся к нему. Огромная рука Кэрры Виссэн легла ему на рот, другая на грудь, и прижала его к фартуку, к двум курткам, к запаху рыбы. Он бился. Она держала. Ничего не говорила, только смотрела поверх его головы на стену, и лицо у неё было мокрое.
Смех ещё слышался. Глухо, изнутри, так слышен через стену смех соседа, когда в доме спят. Потом прерывисто. Потом икотой. Потом всхлипом. Потом дыханием, глубоким и медленным, каким дышат во сне.
Там, где был Фэнн, из стены выступала новая колыбель, гладкая, без резьбы, того же тёплого цвета, и под гладким покровом угадывался свёрток, большой, взрослый, свернувшийся на боку, с поджатыми коленями. Над колыбелью на тонком отростке висел колокольчик. Минуту назад его там не было.
Колокольчики на стене снова закачались, все разом, звон тише шёпота вернулся, и ярус задышал, будто ничего не было. Только новый колокольчик над новой колыбелью качался не так, как остальные. Медленнее. Шире. Туда и обратно. Туда и обратно. Так качают того, кто никак не может уснуть.
11. Коробочка с пеплом от точек
К полуночи в Доме Ратха перестали скрипеть перья. Все, кроме одного: у входа, в большом зале, ратхин, сросшийся со столом, писал и во сне, и чернила текли у него из ногтей ровной тонкой струйкой, и строчка, которую он выводил, была красивая и ничего не значила. Ойса Квелл слышала её через два коридора. Она давно научилась отличать этот скрип от всех остальных. Он был похож на дыхание.
Она сидела у себя без лампы. Лампа была не нужна: за окном, внизу, на ярмарочной площади, горели костры мэйруков, и свет от них доходил до её стола красноватым, неровным, как от печи, в которую подбросили щепок. Мэйруки лежали на бортике шахты, прижав к камню приросшие уши, и слушали. Кто-то из них время от времени поднимал голову и что-то говорил, и вокруг него сразу собирались люди, и потом расходились. Отсюда, с середины города, они казались совсем маленькими, как крэнна на мостовой.
Ойса сняла туфли. Поставила их рядом, носками к стене, как ставила каждый вечер. Налила себе из кувшина тёмного отвара, который за день остыл и стал горьким, и выпила половину чашки стоя, у окна. Потом отломила от плоского хлеба корку, посолила её из щепоти, которую держала в бумажке в ящике, и съела, медленно, не садясь. Под высоким воротом, у горла, чесалась кора. Она чесалась всегда к ночи, особенно в те дни, когда Ойса много говорила, и сегодня Ойса не говорила почти ничего, а кора всё равно чесалась. Она не стала трогать.
Цветок стоял на подоконнике, в чашке без ручки. За день он уронил ещё один лепесток. Лепесток лежал рядом с чашкой, сухой, свёрнутый трубочкой, цвета старой кожи, и, когда Ойса поставила свою чашку рядом, от движения воздуха он перекатился на бок, и ей показалось, что он вздохнул. Это был её пятый цветок за двадцать лет. Остальные четыре она тоже не выбросила. Они лежали между страницами старой книги актов, которую никто никогда не открывал, потому что люди, записанные в ней, давно закончились.
Посыльный от мэйруков пришёл в сумерках. Мальчишка, найр, лет четырнадцати, с ещё чистой, без единого пятнышка, кожей, запыхавшийся, с важным лицом. Он остановился в дверях и сказал, как его научили, нараспев:
— Первый ярус взял одного. Гальм, Фэнн. Смеялся.
И ушёл. А Ойса открыла книгу, нашла на полях маленькую круглую точку, которую поставила утром у края, и поставила рядом с ней вторую. Чуть ниже. Две точки рядом, одна над другой. Теперь это было похоже на двоеточие, и после двоеточия ничего не следовало.
Братьев она помнила. Они пришли на допуск вдвоём и сели перед ней на два стула, хотя стул в кабинете был один и второй пришлось принести из коридора, и отвечали вдвоём, перебивая, и спорили, кто из них будет хэйрой, если дойдёт один, и решили, что тот, кто дойдёт, тот и будет, а второй будет держать мать за другую руку. Она тогда спросила: «А ей больно?» Мать их была шоррой в бондарне, вросла в верстак, на котором сорок лет набивала обручи. Они переглянулись. Один сказал: «Она поёт». Второй сказал: «Когда поёт, не больно». И оба замолчали, и она поняла, что больно.
Ойса села. Выдвинула ящик.
Ящик был полон. Листы лежали там стопкой, неровной, распухшей, и задвигался он не до конца, его приходилось придавливать коленом. Сверху лежало то, что она писала в прошлом месяце, а на самом дне, под всем, первые, двадцатилетней давности, написанные ещё крупным, круглым, почти детским почерком, которого у неё давно не было. Она никогда их не перечитывала. Она знала, что там. Там было одно и то же, и она писала это одно и то же снова, раз за разом, как пишут прописи, надеясь, что однажды буква выйдет правильной.
Она взяла чистый лист. Обмакнула перо. Перо было то же, что днём, бесшумное. Она подумала, что надо бы когда-нибудь узнать, почему оно не скрипит, и подумала это, как думала каждую ночь, и не узнала.
Она написала:
«Вам.
Сегодня было сорок. Теперь тридцать девять. Мне сказал мальчик-посыльный, у него ещё нет коры, он стоял в дверях и был очень горд, что ему доверили слово «взял». Я его похвалила. Не знаю, за что.
Тот, кого взяли, смеялся. Мне кажется, вам бы это понравилось. Там у вас, наверное, давно никто не смеялся. Я не знаю, слышите ли вы, что делается на первом ярусе. Я надеюсь, что нет. И надеюсь, что да.
Я поставила точку. У меня их много. Я подсчитала однажды, сколько. Потом сожгла лист с подсчётом, а пепел сохранила в коробочке из-под перьев, потому что больше его деть некуда, и теперь он шуршит у меня в шкафу, и это мне по заслугам».
Она остановилась. Посмотрела на окно. Внизу, у бортика, кто-то из мэйруков поднялся и пошёл вдоль края, медленно, как идут по берегу, высматривая в воде утопленника. Ойса обмакнула перо и написала, уже не думая, короткими строками, с пустыми местами между ними:
«Вам шили на вырост. Подол подшивали на шесть пальцев вперёд: матери знают, сколько вы вырастете, матери всегда знают.
Сто сорок лет этот подол не распорот. Никто не распорет. Нитка крепче, чем мы.
Вы научились молчать, как взрослые, научились ждать, как старики, вы научились всему, чему учит время, а ростом всё с тот же порог».
Она прочитала это и поморщилась. Последняя строка была старая. Она писала её уже много раз, в разных стихах, и каждый раз думала, что теперь наконец нашла ей место, и каждый раз место оказывалось не то. Строка была как гвоздь, которым когда-то прибили к стене что-то важное, а потом это важное сняли, и гвоздь остался, и его нельзя выдернуть, потому что тогда в стене останется дыра.
Она писала дальше:
«Сегодня я снова спросила. Я спрашиваю всех. Они удивляются, потому что этого вопроса нет в бумаге, а в Доме Ратха всё, чего нет в бумаге, не бывает. На днях мне ответил крэннер. Тощий, с нижней террасы, у него мать считает вдохи. Он не ответил сразу. Он сначала подумал. Он первый за много лет, кто подумал, прежде чем сказать «да».
Я спрашиваю потому, что про вас никто не спрашивает. Вас нет ни в одной графе. Я смотрела. Я двадцать лет смотрю. Есть графа «имя», и графа «сколько лет», и графа «кто будет держать руку». Нет графы «а вам больно». Если бы она была, я не знаю, что бы я туда писала. У меня мелкий почерк. Его бы не хватило.
В этом году я опять выбрала. Не спрашивайте как. Я не знаю, как выбирают. Я сижу у стены и закрываю глаза, и жду, пока кто-нибудь из вас кашлянет. Тот, кто кашлянет первым. Это нечестно. Я знаю. Я пыталась по-другому. По-другому выходит ещё хуже».
Перо остановилось над листом, и капля с него упала и расплылась, и Ойса долго смотрела, как она расплывается, и не промокнула.
«Ещё в бумаге есть строка без заголовка. Внизу, под подписью. Я пишу туда то, что вижу. Мне никто не объяснял, что туда писать, мне сказали: что увидишь. Сегодня я видела у края плечо. Под рубашкой. Он закрыл его рукой, когда я посмотрела. Я не знаю, кто читает эту строку. Мне кажется, её читают не наверху. Мне кажется, её читают внизу, и от этого у меня ночью чешется горло».
Она отложила перо. Встала. Прошлась по кабинету от окна до двери, пять шагов, и обратно, пять шагов, в чулках, бесшумно. Скрип у входа, в большом зале, всё шёл. Ратхин писал во сне.
Когда она снова села, она написала уже совсем коротко:
«Один засмеялся. Наверху сказали: стена взяла. Я поставила точку, маленькую, круглую, как дырка от гвоздя, на котором висела люлька.
Если сложить все мои точки, выйдет ночь. Не эта. Другая. Та, после которой утром пришли к шахте».
И ниже, после пустого места:
«А это для того, кто сегодня лёг в колыбель вместо вас.
Тебе было страшно, и ты засмеялся. Брат сделал тебе рыбу, как в восемь лет у колодца. Тебя уложили. Тебе подоткнули бок. Тебя качают.
Не бойся. Они там давно. Они покажут, как спать».
Ойса перечитала и отодвинула лист от себя на длину руки, как отодвигают тарелку, когда больше не могут есть. Она не знала, откуда взяла про рыбу. Посыльный сказал только «смеялся». Про рыбу никто не говорил. Она долго сидела и пыталась вспомнить, откуда это пришло, и не вспомнила, и решила, что братья сделали эту рыбу у неё в кабинете, когда спорили, кто будет хэйрой, и она видела и забыла. Это было правдой только наполовину. На вторую половину у неё не было объяснения, и она не стала его искать.
Ночью в Ирмауне такое бывает. Люди знают то, чего им не говорили, и наутро думают, что им приснилось. Город так долго живёт на одном месте, вплотную, впритирку, что слова в нём просачиваются сквозь стены, как вода сквозь известняк. Так объясняют это в Тэмхе. Ойса Квелл в эти объяснения не верила. Она просто записывала.
Она подписалась. Подпись была не та, что на допусках: не фамилия, а одно короткое слово, которое она ставила только под этими письмами и никогда больше нигде. Сложила лист вчетверо. Положила его в ящик, сверху, на прошлый месяц. Ящик не закрылся. Она придавила его коленом, плавно, привычно, как поправляют складку платья, и ящик закрылся почти до конца, оставив щель шириной в палец, из которой выглядывал угол листа.
Потом она встала и взяла с подоконника чашку с цветком.
Она делала это каждый год в эту ночь. Брала чашку, подходила к мусорной корзине у двери, плетёной, куда уборщица утром вытряхивала обрезки бумаги, и стояла над ней. Цветок был лёгкий. В чашке на дне засохла коричневая корочка от воды, которая когда-то была в ней. Стебель согнулся вбок, как шея у спящего, и сухие лепестки чуть шуршали, когда её рука вздрагивала, а рука вздрагивала, хотя Ойса этого не хотела. Это было бы так просто. Наклонить. В Ирмауне всё, что закончилось, можно выбросить. Это единственное, что можно выбросить. Это почти привилегия.
Она стояла над корзиной, пока не устали руки.
Слушай. Много лет спустя, в свой последний час, когда кто-то, очень далеко, будет рассказывать ей её жизнь, она узнает эту ночь сразу, по звуку: скрип чужого пера через два коридора, шорох сухого лепестка, стук колена о ящик. И удивится, что из всех ночей ей рассказали именно эту, где ничего не случилось. А потом поймёт.
Ойса Квелл вернулась к окну и поставила чашку на подоконник, на то же место, на кружок, который чашка за два года вытерла на пыльной доске. Подняла упавший лепесток и положила его в чашку, к остальным. Костры мэйруков внизу догорали. Мэйруки лежали на бортике и слушали, что делается на первом ярусе, где тридцать девять человек сидели на полу под стеной из колыбелей и шептались, и колокольчики качались над ними, тише шёпота.
Письмо осталось в ящике. Цветок остался на подоконнике.
12. Мелодия из глубокой люльки
Ботинки Тавьер снял не сразу. Сначала он долго сидел, привалившись спиной к стене, и смотрел на свои ноги, как смотрят на чужую вещь, которую надо вернуть хозяину, а хозяин не находится. Потом расшнуровал левый. Шнурок был мокрый от пота и не хотел вылезать из дырок. Потом правый. Потом стянул носки и долго мял ступни пальцами, сначала одну, потом другую, и ступни гудели, и это было единственное, что гудело на всём первом ярусе, кроме колокольчиков.

