
Полная версия:
«Шаймарр. Том 1. Дрэммар»
Они ели у окна. Она взяла горелый кусок и честно откусила с горелого края, и жевала долго, глядя на огни Тэмхи, которые уходили вниз, к шахте, террасами, как свечи на ступенях. Сам он есть не мог и всё равно ел, потому что она смотрела. Дышала она коротко, с присвистом. На каждом пятом вдохе внутри у неё что-то влажно щёлкало, словно кто-то наступал на мокрую доску, и этот звук Тавьер ненавидел больше всего на свете и знал лучше, чем собственный голос.
— Шестьдесят, — сказала Мэвва. — Слышишь, как он поёт?
Снизу снова донёсся Трэнь. Теперь, кажется, он пел что-то про любовь, и в Тэмхе на него кричали уже с трёх сторон.
— Слышу.
— Это кто так?
— Носильщик. Ляр Бик. Его все зовут Трэнь. Он идёт со мной.
Мэвва послушала. Трэнь взял ноту, которой не бывает, и удержал её, пока на соседней террасе не хлопнули ставнями.
— Тогда тебе там не будет скучно, — сказала она. — Шестьдесят три. Это хорошо.
В дверь постучали так, как стучат люди, которые не собираются дожидаться ответа, и сразу вошла Пэлла Дронн. Пэлла была кэйной: шестой десяток лет она ходила по нижним террасам и кормила шорров, обтирала их, меняла им тряпки, рассказывала им новости, которых они не просили, и знала про каждый дом Тэмхи больше, чем знали в этом доме. Она была эрна, низкая, широкая, на спине у неё рос нарост, похожий на сложенное крыло, и потому ходила она наклонившись вперёд, как будто всё время шла против ветра. В руках у неё был горшок, обмотанный полотенцем.
— Рыбная похлёбка, — объявила она с порога. — Не нюхай, Мэвва, она хорошая, это просто рыба такая. Тавьер, ты опять жёг сыр. Весь склон знает, что ты жёг сыр. Я с лестницы почуяла и подумала: ну, значит, мальчик дома.
Она поставила горшок на стол, отодвинула ногой петлю шарфа, привычно, как отодвигают спящую кошку, и устроилась на сундуке.
— Я на тебя поставила, — сказала она Тавьеру. — Три монеты. У Шиммы на тебя один к тридцати. Я спросила почему так мало, а она говорит: потому что тощий. А я ей говорю: тощий пролезет, где толстый застрянет. Она записала. Так что не подведи, у меня крыша течёт над свекровью, а она, когда ей капает на темя, начинает рассказывать, как в молодости продавала верёвки, и это сорок лет одна и та же история.
Свекровь Пэллы, старая Гэвва, сидела у неё в сенях, сколько Тавьер себя помнил. От сундука, на котором она когда-то присела отдохнуть, её уже нельзя было отличить, только по голосу: дерево и кожа давно перешли одно в другое, и крышка сундука поднималась и опускалась, когда она дышала.
— Не подведу, — сказал Тавьер.
— Вот и молодец. — Пэлла повернулась к Мэвве. — Значит, как договорились. Лахх на ночь, полфлакона, не больше, а то утром будешь как варёная. Окно с вечера не закрываю. Утром бельё твоё забираю, сама разношу, Тавьер мне расскажет, кому какое. Если ночью станет худо, стучи в стену ложкой, я всё равно не сплю, у меня спина.
— Договорились, — сказала Мэвва. — Семьдесят.
Тавьер посмотрел на одну, потом на другую.
— Когда договорились?
— Третьего дня, — сказала Пэлла и пожала плечами вместе с крылом. — Она меня позвала, когда ты ещё бумагу не подписал. Всё обговорили: и лахх, и окно, и бельё. Ты что, думал, мать тебя отпустит, не устроив, как ей тут без тебя? Она за двадцать лет ничего без порядка не сделала. Даже кашляет по порядку.
— Не болтай, — сказала Мэвва.
— Я не болтаю, я хвалю. — Пэлла поднялась, кряхтя, и наклонилась к Мэвве и поцеловала её в макушку, быстро и сердито, как целуют детей, которые плохо себя вели. — Ешь похлёбку. А ты, — сказала она Тавьеру уже у двери, — ты слушай.
— Что?
Пэлла посмотрела на него снизу вверх, из-под своего крыла, и вдруг стала серьёзной.
— Она скажет одно слово. Может, два. Больше не скажет, не жди. Так ты слушай.
Она вышла. Уже на лестнице, привычно, как говорят на всех лестницах Ирмауна, когда кто-то уходит, она сказала себе под нос: «лёгкого тарха», и сама услышала, что сказала, и зашипела, и сплюнула через крыло, и долго ещё было слышно, как она ругается, спускаясь, и как на седьмой ступени та скрипнула под ней, как скрипела под всеми.
После неё в кухне стало так тихо, что слышно было, как остывает сковорода.
Мэвва не тронула похлёбку. Она снова взяла спицы. Тавьер собрал посуду, вымыл её в тазу, вытер, расставил, потом ещё раз переставил, потом понял, что делает это третий раз, и ушёл к себе.
Шарф заходил и в его комнату: одной петлёй, под кроватью, как кот, который приходит спать к тому, кто его не звал. На трёх полках над печной трубой, где всегда тепло, стояли банки. Сорок три банки, в каждой рука на подстилке из овечьей шерсти, на каждой углём написано, где найдена. Когда он открыл дверь, руки услышали. Они всегда слышали. Пальцы поднялись почти разом, ногти застучали по стеклу, и комната наполнилась тем звуком, который Тавьер про себя называл дождём, хотя дождь звучит совсем не так: мелкое, неровное, нетерпеливое постукивание сорока трёх рук, каждая со своим ритмом.
— Тихо, — сказал он. — Я тут.
Они не затихли. Они никогда не затихали сразу. Пекарь, тяжёлая мужская рука с мукой, навсегда въевшейся в складки кожи, мял шерсть, как тесто, мял его уже девятый год и, кажется, был этим доволен. Ключница, маленькая женская кисть с гладким кольцом, которое вросло в палец так, что над ним поднялся валик плоти, тянулась к крышке и пыталась её повернуть: у неё никогда не получалось, но она пробовала каждый вечер. Малой, детская ладошка, которую Тавьер нашёл в канаве за красильнями и долго не мог понять, как она туда попала, ведь детей в Тэмхе почти нет, просто лежала на шерсти и сжималась и разжималась, медленно, как дышат во сне. У некоторых ногти росли внутрь и закручивались спиралью, у некоторых кожа от тепла трубы ссохлась и пошла тонкими складками, похожими на кружево, и если смотреть долго, это было почти красиво. Если смотреть ещё дольше, это было уже не почти.
Тавьер прошёл вдоль полок и коснулся каждой банки. Он не знал, как прощаются с руками. С ними до него никто не прощался.
— Пэлла будет топить печь, — сказал он им. — Она ворчит, но она хорошая. Не хватайте её. Пекарь, тебя особенно касается.
Пекарь мял тесто.
Он поднял крышку у Ключницы, чтобы поправить шерсть, и та мгновенно, как будто ждала весь вечер, схватила его за палец. Хватка была мягкая, сухая и неожиданно сильная. Холодное кольцо врезалось ему в кожу. Он знал, что дёргать нельзя: рука испугается и сожмёт сильнее, Вурха учила его этому, когда ему было шесть, и он тогда плакал, а Вурха смеялась и говорила, что крэнна, как и люди, держит крепче всего того, кто вырывается. Тавьер стоял и ждал. Ключница держала. Из кухни слышно было, как стучат спицы и как мать считает: «восемьдесят девять, девяносто». Потом пальцы разжались, сами, по одному, как будто рука что-то решила. Он закрыл крышку.
Первую руку в этот дом он принёс в девять лет. Тот год он помнил плохо, кусками: отец ушёл весной, в лагеря лэйнов, вставать во вэрру за себя, и сказал, что вернётся, когда подойдёт место, и засмеялся, и мать тоже засмеялась, потому что оба знали, когда подходит место. А осенью Тавьер нашёл на ступенях руку, большую, тёплую, с мозолями, и принёс её домой в подоле рубахи, и Мэвва, увидев её, закричала так, что прибежала Пэлла. Потом мать долго сидела, глядя на руку на столе. Потом принесла банку. Потом сказала: «Её будут звать Тётка Хадда, у неё пальцы как у моей тётки, та тоже всё время что-то щипала». Тётка Хадда стояла на верхней полке до сих пор и до сих пор щипала шерсть.
Он вышел из комнаты и сел на пол у материнского табурета, спиной к стене, так, как сидел, когда был маленьким и боялся темноты, а она вязала над ним и считала, и он засыпал на сороковом или пятидесятом вдохе, не дослушав.
Она не сказала ничего.
Это было странно. Мэвва не умела молчать. Она говорила с бельём, с ложками, с соседями через стену, с Тавьером, даже когда его не было дома, а он потом находил свои вещи сложенными так, будто их выругали. Она говорила «я тебе говорила» так часто, что эти слова давно стали в доме отдельным предметом, вроде табурета или таза: ими можно было приласкать, отругать, утешить, пожелать спокойной ночи. Сейчас в доме было только два звука: спицы и числа. Сто двенадцать. Стук-стук. Сто тринадцать. Стук.
Тавьер смотрел на шарф.
Шарф лежал по кухне кольцами, и если знать, как его читать, по нему можно было прочитать двадцать три года, как по срезу старого дерева. Мэвва никогда не покупала шерсть одного цвета: брала, что отдавали за работу, что выменивала у красильщиков с Красильного спуска, что оставалось от чужих заказов. Поэтому каждая зима в шарфе была своя. У самого окна, на её коленях, шла нынешняя, тёмно-красная, цвета вина, которого в Тэмхе никто не пил. За ней, на спинке стула, прошлогодняя, болотная, неровная. Ещё дальше песочная полоса: зима, когда он стал крэннером, когда Вурха впервые назвала его «мой тощий» и дала ему первую тележку. Синяя с белыми крапинами: зима, когда у матери был жар и она вязала в жару, и петли там скачут, как пьяные. Где-то под сундуком начиналась полоса, на которую Тавьер старался не смотреть. Серая, тёмная, как мокрый камень, длинная и узкая, в два раза уже остального шарфа, с такими тугими петлями, что вязание там было твёрдым на ощупь, как кора. Зима, когда ушёл отец. Он ни разу не спрашивал её про эту полосу. Она ни разу не объясняла.
Он хотел что-то сказать. У него было на это весь вечер и, если подумать, двадцать три года, и он перебирал слова и все они были неправильными. «Я вернусь» звучало как отцовское. «Не бойся» звучало глупо: она ничего не боялась, кроме того, что когда-нибудь собьётся и забудет вдохнуть. «Я делаю это для тебя» было правдой, и именно поэтому сказать это было невозможно, потому что она знала, и он знал, что она знает, и что ей нечем на это ответить, кроме молчания. Он помнил, как она смотрела из этого окна на хаммэ у соседей, где старик в белом смеялся во главе стола. Он помнил, как она тогда отвернулась первой.
Стук-стук. Сто сорок. Стук. Сто сорок один.
Город за окном гас неравномерно, террасами, сверху вниз. Белый Иммарр погас первым, там ложатся рано. Потом верхняя Тэмха. Потом только «Хэнниш» горел внизу, у края шахты, жёлтым квадратом, и рядом с ним, на площади, костры мэйруков, которые всю ночь слушают Дрэммар. Трэнь перестал петь. Кто-то, наверное, наконец его побил, а может, он просто уснул, обняв мешок, как спят носильщики, на любой ровной поверхности.
Около полуночи Мэвва опустила спицы на колени.
— Найди начало, — сказала она.
Тавьер поднял голову.
— Что?
— Начало, — повторила она. — Двести шесть. Шарфа. Иди найди.
Он встал и взял шарф в руку там, где тот свисал с её колен, тёплый от неё, и пошёл по нему, перебирая, как идут по верёвке в темноте.
Шарф уходил от окна к столу и обвивал ножку стола три раза, и Тавьер вспомнил, что это сделал он сам, лет в одиннадцать, когда играл, будто стол это лодка, а шарф якорь. С ножки стола шарф поднимался на полку с посудой, ложился за миски, и в одном месте в него была вплетена, вывязана прямо внутрь, медная пуговица: мать потеряла её с платья и не нашла, а потом нашла и решила, что так надёжнее. Дальше шарф спускался на пол и тянулся вдоль печки, и там, где он лежал ближе всего к огню, шерсть подпалилась и пахла палёным, как сегодняшний хлеб. Дальше он забирался на сундук, проходил под сундуком, и Тавьер стоял на коленях и вытаскивал оттуда тугую серую полосу, твёрдую, как кора, и держал её в руках чуть дольше, чем нужно, и пошёл дальше. Дальше была его комната. Шарф проходил под кроватью, где пах пылью и его собственным детством, и выходил с другой стороны, прямо под полками, и сорок три руки в банках потянулись к стеклу, к шерсти, к нему, и стучали, пока он шёл мимо. Синяя полоса с белыми крапинами. Жёлтая, цвета яичного желтка, зима, когда он начал ходить, и рядом, в самой петле, вывязан маленький узелок, он так и не понял зачем. Серая. Серо-голубая, мягкая, вылинявшая почти до белизны, тонкая, как будто её вязал не взрослый человек, а кто-то, кто только учился.
Шарф кончался у двери, на гвозде. Тавьер видел этот гвоздь всю жизнь и ни разу не задумался, почему он вбит так низко, на высоте колена. На этот гвоздь, сказала ему потом Пэлла, когда-то вешали люльку, чтобы мать могла качать её ногой и не отрываться от бельевого чана. Люльки давно не было. Гвоздь остался. И к гвоздю, тугим узлом, был привязан самый первый ряд, светло-серый, цвета воды в полоскальном чане.
Он отвязал его. Узел был старый и не хотел поддаваться, и Тавьер возился долго, ногтями, зубами, и когда тот наконец распустился, его вдруг охватило чувство, что он сделал что-то нельзя, что-то, чего делать было не нужно, и он стоял у двери с началом шарфа в руке и не мог пошевелиться.
— Неси, — сказала мать из кухни. — Двести сорок. Не стой.
Он принёс.
Мэвва взяла серый конец в руки и долго смотрела на него. Потом поднесла к лицу и понюхала, как нюхают бельё, проверяя, высохло ли. Потом положила на колени, и её пальцы, красные, растрескавшиеся, с ногтями, которые от двадцати лет щёлока росли внутрь и загибались в мякоть, быстро и уверенно взялись за петли. Она распускала. Тавьер смотрел и не понимал, а когда понял, хотел сказать «не надо», и не сказал. Мать вытянула нитку на ширину ладони, перехватила, подвязала, закрепила петли в один ряд, сделала узел, второй, затянула и, наклонившись, перекусила шерсть зубами, как перекусывают нитку на пуговице.
На её коленях остался короткий серый лоскут, вывязанный неровно, неумело, с одной петлёй, ушедшей не туда. Длиной в два обхвата запястья. Двадцать три года назад кто-то, кто только учился вязать, начал с него, потому что больше нечем было занять руки, пока в люльке у двери спал ребёнок.
Мэвва взяла его правую руку, развернула ладонью вверх, положила в неё этот лоскут и сжала его пальцы своими. Хватка у неё была горячая и неожиданно сильная. Как у Ключницы.
— Держи, — сказала она. — Держи, пока не дойдёшь.
Он ждал, что она скажет что-нибудь ещё. Он ждал «я тебе говорила». Он ждал его так, как ждут, когда в тёмной комнате нащупываешь знакомую стену. Она не сказала. Она отпустила его руку, взяла спицы и снова начала вязать. На коленях у неё теперь шарф начинался узлом, и узел этот был свежий, туго затянутый, и с этого узла начинался шарф, у которого больше не было серого начала.
— Двести пятьдесят, — сказала она в окно.
Он сидел на полу и завязывал лоскут на левом запястье, двумя оборотами, а потом спустил рукав, и шерсть легла на кожу, и кожа под ней стала тёплой, хотя шерсть только что была холодной. Потом он положил голову ей на колени. Она не возражала. Спицы ходили над его головой, и иногда конец спицы задевал его волосы. Он закрыл глаза.
Он заснул не сразу. Сначала он слушал, как она считает, и, как в детстве, пытался дослушать до конца, но конца у этого не было, и ближе к трёмстам он перестал различать слова.
Если бы он не уснул, он услышал бы, как изменилось то, что она считает. Это случилось где-то в третьем часу ночи, когда «Хэнниш» внизу наконец погас и только костры мэйруков дрожали у края шахты. Мэвва сбилась. Впервые за двадцать лет она сбилась со своих вдохов и не стала искать, откуда начать снова. Она просто положила руку ему на голову, на тёмные волосы, которые в детстве были светлыми, и стала считать другое. Медленно. Шёпотом. Раз. Два. Его вдохи, ровные, длинные, глубокие, такие, каких у неё не было двадцать лет. Пять. Шесть. Она считала их до утра. Своих в ту ночь она не считала, и всё равно дышала, и не знала, как это у неё выходит.
Колокол ударил на рассвете.
Он ударил не громко. Колокол Гуррэна висел над самым краем Дрэммара на трёх старых столбах, и звук у него был низкий, такой низкий, что его скорее чувствовали, чем слышали: в зубах, в подоконнике, в стёклах банок, которые все разом отозвались тонким звоном. Сорок три руки за стеной разом сжались в кулаки. Тавьер открыл глаза.
Мать спала. Или сидела с закрытыми глазами. Спицы лежали у неё на коленях, и шарф лежал у неё на коленях, и окно было открыто, потому что Пэлла с вечера не закрыла его, как договаривались, и в окно шёл серый свет и холодный воздух, которого в комнате, она сказала бы, было слишком много. Губы у неё шевелились. Он наклонился и услышал: «Сорок. Сорок один». Значит, не спала. Или спала и считала во сне.
Он встал. Надел куртку. Проверил на поясе нож Вурхи и подумал, что Вурха сейчас, наверное, ругается у себя в каморке, что ей не дали выспаться, и что она сказала «может, догоню», и он опять засмеялся, тихо, про себя, над тем, как она это сказала. Взял мешок. Подошёл к двери.
У двери он обернулся.
Она сидела против окна, тёмная против серого. Шарф уходил от неё во все стороны дома, как корни, и уже не был привязан к гвоздю. Колокол ударил второй раз. Тавьер открыл рот, чтобы сказать что-то, что угодно, «до вечера», как он говорил ей каждый день, уходя в обход, и понял, что «до вечера» сейчас неправда, а ничего другого он не придумал.
— Сорок пять, — сказала Мэвва в окно. — Иди.
Он пошёл.
Сорок две ступени. Седьмая качнулась под ним. Тэмха спускалась к шахте серыми террасами, и по всем лестницам, изо всех дверей, люди шли вниз. Эрны катились на тележках, их тащили внуки, правнуки, соседи. Шорров, которых нельзя было сдвинуть с места, разворачивали лицом к краю, и они смотрели, медленно моргая. На площади у края Дрэммара стояла толпа такая плотная, что Тавьер не видел в ней ни одного просвета, и вся эта толпа молчала, и в этом молчании скрипели колёса, шаркали ноги, где-то плакал ребёнок, один, единственный на всю площадь, и все оборачивались на этот плач, как оборачиваются на чудо.
Его пропустили. Кто-то тронул его за плечо, кто-то сказал «тощий», и засмеялись. Он вышел к краю.
Там их было сорок. Он не видел ещё всех, но знал, что их сорок, потому что их всегда сорок. Трэнь с мешком через плечо зевал так, что хрустела челюсть. Высокая девушка в тяжёлом плаще стояла прямо, как стоят на подставке, и смотрела вниз. Огромная женщина, от которой пахло рыбой, переминалась с ноги на ногу. В стороне, в сером, стояли люди Дома Тэнгорр. Старик с корой на лице до самых глаз опирался на палку. И дальше, впереди, за низким каменным бортиком, начиналась тьма, такая глубокая, что глаз не принимал её за глубину и всё пытался увидеть в ней стену.
Колокол ударил третий раз.
Мэйрук у края, тонкий седой человек с ушами, которые давно приросли к голове плоскими раковинами, поднял руку. Площадь втянула воздух. На мгновение в Тэмхе не было ни одного звука, кроме ветра в канатах колокола, и в этой тишине Тавьеру показалось, хотя этого не могло быть, что он слышит с нижней террасы, через всю площадь и сорок две ступени, как мать говорит в окно следующее число.
Мэйрук назвал первое имя. Человек, которого назвали, шагнул к краю, перекинул ногу через бортик и встал на первую ступень Дрэммара, сделанную не для людей. Толпа выдохнула.
Тавьер стиснул левое запястье под рукавом, и шерсть под пальцами была тёплая.
10. Рыба, скорченная у колодца
Мэйрук называл имена вполголоса. Громче здесь было уже нельзя, у самого бортика, хотя до первого яруса оставалось полдня пути вниз, и площадь за спиной у сорока стояла так, что слышно было, как у кого-то в толпе урчит пустой живот. Мэйрук наклонялся к книге, которую держала перед ним ратхина, читал имя, распрямлялся и говорил его в шахту, а не людям: Дрэммару сообщали, кто к нему идёт. Голос у него был сухой, шелестящий. Уши, приросшие к голове плоскими раковинами, шевелились, когда он говорил, и продолжали слушать даже сейчас.
Книгу держала Ойса Квелл. На ветру, в сером плаще с поднятым воротом, она казалась меньше, чем за столом, и Тавьер узнал её не сразу. Страницы она переворачивала одним пальцем и после каждого имени ставила на полях точку. Тавьер видел, как перо касается бумаги. Ветер трепал край страницы, и она прижимала его ладонью, не глядя, тем же жестом, каким задвинула тогда ящик.
Сначала шли Дома. Имена Салварра и Веша, Тэнгорра и малых домов, купивших места ещё весной, звучали длинно, с родовыми приставками, и люди выходили на них одной и той же походкой: их с детства учили, куда ставить ноги. Слуги в цветах своих Домов. Носильщики с туго увязанными тюками. Двое широких неразличимых мужчин в сером несли на плечах три длинные палки, обмотанные тканью, а между ними шёл Сэнхар Тэнгорр, прямой, бледный, с перчаткой на правой руке, и смотрел вниз так, будто шахта задолжала ему денег. Мэйрук наклонялся к каждому, кто перекидывал ногу через бортик, и шептал два слова. Человек кивал и исчезал за краем.
Тавьер стоял среди тех, кого назовут последними, и разглядывал своих. Их было немного, и почти всех он знал если не по имени, то по Тэмхе. Старик-лэйн из коридора Дома Ратха, тот, что держал номерок за щекой, кажется, дремал стоя в своём одеяле с бахромой. Красильщица с синими до локтя руками прижимала к груди узел; Тавьер знал, что в узле, и старался не смотреть. Молодой лэйн в сапогах на два размера больше всё оглядывался на толпу, искал кого-то, кто не пришёл. Высокий старик в коре до самых глаз извинялся перед бортиком, который задел полой. Женщина с седой косой до пояса жевала что-то, долго, не глотая. Огромная женщина в кожаном фартуке поверх двух курток пахла рыбой так, что вокруг неё сам собой образовался круг, и стояла в его середине с видом торговки, которая ждёт, когда покупатель перестанет притворяться, что ему не нужна рыба.
И ещё были братья.
Тавьер видел их в коридоре ратха и решил тогда, что это от бессонной ночи. Но и сейчас, при свете, они были одинаковые. Эрны лет по сто пятьдесят, невысокие, плотные, с широкими ладонями бочаров, и кора пошла на обоих от левого виска по скуле на шею одним извилистым узором, вплоть до трещин. Тавьер всю жизнь смотрел на тела и отличал одну руку от другой по тому, как она сгибает мизинец. Здесь он разницы не нашёл. Было в этом что-то неприличное, как в двух одинаковых надписях на могильных плитах, если бы в Ирмауне ещё ставили плиты.
Они стояли плечом к плечу и всё ещё спорили. Шёпотом, не поворачивая голов.
— Ты пойдёшь сзади, — шептал один.
— Я пойду где хочу.
— Ты пойдёшь сзади. Если меня возьмут, ты должен видеть, где.
— Если тебя возьмут, я тебя вытащу.
— Ты меня не вытащишь, ты в колодец за ведром не мог слазить.
— Мне было восемь.
— Тебе было восемь, а мне было восемь и я слазил.
Тот, что справа, дрожал мелко, всем телом, до бахромы на куртке, и стиснутые зубы не помогали. Левый посмотрел на него искоса и сделал лицо. Тавьер не сразу понял, что произошло. Щёки надулись, глаза сошлись к переносице, губы вытянулись трубочкой: глупая, обиженная, лупоглазая рыба. Она продержалась мгновение и пропала, и рядом снова стоял серьёзный человек, проживший сто пятьдесят лет.
Правый фыркнул. Громко, носом, на всю притихшую площадь.
Мэйрук повернул голову. Ойса Квелл подняла глаза от книги. Правый брат побагровел до самой коры и зажал рот ладонью, плечи у него затряслись уже по-другому, а левый смотрел прямо перед собой с каменным лицом, и только уголок рта у него подрагивал.
— Гальм, — сказал мэйрук в шахту. — Фэрр. Гальм. Фэнн.
Они пошли вместе. Мэйрук прошептал каждому свои два слова; Фэрр кивнул, Фэнн, не отнимая ладони ото рта, кивнул тоже. У бортика Фэрр на мгновение положил брату руку на затылок, как кладут мальчишке, и они перешагнули за край.
Ближе к концу книги мэйрук назвал «Бик, Ляр», и Трэнь вышел к бортику и раскланялся. Во все стороны: площади, Иммарру наверху, мэйрукам, ратхине, самому Дрэммару, широко, прижав ладонь к груди, по-ярмарочному, после песни, за которую не заплатили. Смеяться было нельзя, никто и не засмеялся. Но по площади прошла рябь, у людей задрожали плечи, старый носильщик в первом ряду закрыл лицо руками и раскачивался. Трэнь выслушал мэйрука, кивнул очень серьёзно и, перешагивая бортик, подмигнул Тавьеру.
— Виссэн, Кэрра.
Огромная женщина в фартуке пошла к краю. За её спиной рыбный ряд с нижнего берега молча поднял над головами рыбу. Десятки серебряных рыбин, мёртвых, настоящих, закачались над толпой в утреннем свете, и Кэрра обернулась, и её крупное, красное, обветренное лицо на мгновение сделалось совсем детским. Потом она шумно, на всю площадь, высморкалась в край фартука, и мэйрук посмотрел на неё, как на дождь, который пошёл не вовремя.
— Веш, Ульма.
Девушка в тёмно-синем плаще с серебряной вышивкой подняла голову. Плащ был тот самый, о котором она спорила у весов, тяжёлый, с тридцатью узорами, и шла она в нём не сгибаясь: на лестницах, где поют, привыкают держать спину. У бортика она остановилась и посмотрела наверх, не на площадь, а выше, на белые террасы Иммарра, где в утреннем свете горели окна верхних домов. Недолго. Столько, сколько нужно, чтобы запомнить. Потом выслушала мэйрука, кивнула и, уже перекинув ногу через бортик, посмотрела на Тавьера. На его левое плечо. Потом в глаза. «Покажи», сказала она ему в «Ваммэ», он промолчал, и она не стала настаивать. Сейчас она только приподняла брови: ну что, идёшь? И исчезла.

