
Полная версия:
«Шаймарр. Том 1. Дрэммар»
На повороте лестницы она остановилась.
— Доброе утро, дядя Хоннар.
Перила вздохнули. Хоннар был весь в них: лицо его выступало из широкой резной петли, как выступает голова в барельефе, гладкое, отполированное за шестьдесят лет ладонями всех, кто спускался, до цвета тёмного мёда. Руки его уходили в балясины. Где-то ниже, в третьем пролёте, из перил торчала его ступня в бархатной туфле, и туфлю эту каждую весну меняли на новую. Глаза у дяди Хоннара были открыты, мутные и ласковые.
— Иннэ, — сказал он медленно, потому что всегда путал её с матерью. — Ты опять без шали.
— Я не Иннэ. Я Ульма.
— Ульма, — согласился Хоннар и тут же забыл. — Спой.
Она пела ему каждое утро. Так повелось с тех пор, как она научилась ходить по этой лестнице одна, держась за его руку, то есть за балясину, и петь, чтобы не бояться высоты. Песня была старая, домашняя, её пели в Доме Веш ещё до Шаймарра, когда в доме были дети, и её пели детям, чтобы те засыпали. Ульма знала её с тех пор, как знала что-нибудь вообще. Она села на ступеньку, привалилась плечом к тёплому дереву перил, туда, где под лаком угадывалось дядино плечо, и запела вполголоса:
— Спи, пока дом держит. Спи, пока дом не спит. Никто не уронит, никто не отпустит, ни одна ступенька не скрипнет, ни одна дверь не стукнет…
На «никто не отпустит» перила под её плечом шевельнулись. Совсем немного. Так шевелится во сне человек, который услышал своё имя. Где-то внизу, в холле, кто-то из тёток, проходя, остановился и стал слушать. Потом наверху приоткрылась дверь, и оттуда тоже стали слушать. Ульма чувствовала это кожей: как дом замирает, по комнате, по этажу, и слушает её, единственный молодой голос в этих стенах, и как этот голос растекается по дому, подобно тёплой воде по холодной ванне, и все, кто в ней лежит, закрывают глаза от удовольствия. Её любили. Её любили так, что это можно было потрогать. Любовь в Доме Веш была плотная, как белизна, и такая же старая.
Она допела и встала.
— Ещё, — сказал Хоннар.
— Завтра, — сказала Ульма и сразу поняла, что завтра она не споёт. Завтра на рассвете, нет, послезавтра, она будет у края. А потом её не будет девять дней, а может быть, и дольше, и некому будет петь ему по утрам, и он будет ждать, просыпаться, потягиваться перилами на два пролёта и ждать.
Она погладила перила, там, где было его плечо, и пошла вниз быстрее, чем нужно.
В кухне, в полуподвале, было жарко, темно и пахло так, как нигде больше в доме: жиром, луком, сажей, мокрыми тряпками. Гэтта, старая кэйна, сидела на перевёрнутом ведре у огромного котла и мешала в нём длинной палкой. Гэтта была эрна, маленькая, вся какая-то сложенная, как сложенное письмо, и лицо у неё было в морщинах, в коре и в саже одновременно, так что непонятно было, где кончается одно и начинается другое. Каждое утро она варила в этом котле жидкую тёплую кашу для шорров нижнего этажа, тех, что уже не могли жевать, и потом весь день разносила её по дому в мисочке и кормила с ложки, приговаривая.
— Явилась, — сказала Гэтта, не оборачиваясь. — Барышня. Отскребать пришла?
— Ещё не сварилось.
— Не сварилось, — согласилась Гэтта. — Так посиди.
Ульма села на пол у её ног, как сидела в пять лет. Тут на неё никто не смотрел, кроме крэнны, двух мизинцев, которые жили за печкой и иногда выползали к крошкам, хотя есть им было нечем.
— Меня вчера в «Ваммэ» кормили, — сказала Ульма. — Кашей. Со дна. С коркой.
— Ну и правильно, — сказала Гэтта. — А то ты тут всю жизнь белое ешь. От белого люди не растут, а пухнут.
— Я там человека с ног сбила.
— Кого?
— Крэннера. Из Тэмхи. Он тощий. У него мама считает вдохи.
Гэтта перестала мешать. Посмотрела на неё сверху, из своих морщин.
— Ты ему понравилась?
— Не знаю. Он молчит. — Ульма подтянула колени к груди. — У него на плече кора. Я попросила показать. Он не показал.
— А ты?
— А я не стала просить второй раз.
Гэтта долго молчала. Потом снова стала мешать, и палка в котле стучала о дно, гулко, медленно.
— Вот это, — сказала она наконец, — первое умное, что ты сделала за двадцать два года. Запомни, как это было. Пригодится.
После полудня приехали смотреть.
Это называлось не так, конечно. Это называлось визитом, и визит был от Дома Салварр, и состоял из трёх старух в кружевах на одной широкой тележке, которую толкали двое слуг, и одного старика, который шёл сам, опираясь на две трости и на третью, растущую у него из бедра. Гости приехали пожелать барышне Веш лёгкой дороги и, если удастся, посмотреть, как она выглядит за день до того, как отправится туда, откуда, как всем было известно, приходят не все.
Ульма стояла на подставке.
Подставка была круглая, низкая, обтянутая синим бархатом, и стояла посреди холла, под самой люстрой. На ней Ульму ставили с трёх лет. Сначала чтобы гостям было видно, потом по привычке: Аммура говорила, что с подставки у девочки лучше осанка. Ульма знала эту подставку лучше, чем свою кровать. Знала, что левый край у неё проседает, и, если перенести вес на левую ногу, можно незаметно покачиваться, как лодка у причала.
Она покачивалась.
— Какая румяная, — сказала первая старуха из Салварра.
— Какая живая, — сказала вторая.
— Повернись, деточка, — сказала третья. — Мы хотим посмотреть на тебя сзади. Сзади видно, сколько человеку осталось.
Ульма повернулась. За спиной у неё, на лестнице, на всех трёх пролётах, стояли и сидели её родные, двадцать с лишним человек, и смотрели, как на неё смотрят. Они улыбались. Они гордились. Дядя Хоннар в перилах шевелил губами, повторяя что-то своё. Ульма торговалась сама с собой одними губами: «Если досчитаю до ста и они не уедут, спою им. Если досчитаю до двухсот, спою им песню Трэня про рыбу. Если до трёхсот, сойду с подставки и пойду на кухню, и пусть смотрят мне вслед, сзади ведь видно, сколько осталось».
Они уехали на ста девяноста. Перед отъездом старик с тремя тростями подошёл к подставке и поцеловал ей руку, сухо, бумажно, и сказал:
— Я видел в Гуррэне семьдесят спусков, барышня. Возвращаются всегда не те, кого провожали.
— А какие?
— Другие, — сказал старик. — Лучше или хуже, не скажу. Но другие.
Ульма подумала и, повинуясь чему-то, что поднималось в ней всякий раз, когда ей было неловко, сняла с пальца тонкое кольцо, простое, серебряное, с крошечным синим камнем, и протянула ему.
— Это вам.
Старик удивился.
— Зачем?
— Не знаю, — честно сказала Ульма. — Оно мне не нужно. Вам, наверное, тоже. Но так у вас будет что-то от меня. На случай, если я вернусь другая.
Старик посмотрел на кольцо, потом на неё, потом медленно надел кольцо на мизинец, на первую фалангу, дальше не налезло. И ушёл, опираясь на все три трости, и, уже у двери, обернулся и посмотрел на неё так, как, наверное, смотрел на тех семьдесят, из которых вернулись не все.
Мать жила на третьем этаже, в комнате с окном на сад, и не выходила из неё двадцать два года.
Иннэ Веш была эрна, и, когда Дом купил ей ханэ, ей было сто восемнадцать лет, хотя на вид, как говорили тётки, не больше тридцати: тело у неё тогда только начинало каменеть, а лицо оставалось гладким. Она родила в большой кровати с балдахином, под этим самым окном, и после родов не встала. Роды в Ирмауне случались так редко, что никто не помнил, как от них оправляются, и ваймеры решили, что ей нужен покой. Её уложили. Через год она срослась с кроватью спиной. Через пять лет кровать вросла в неё до плеч, и балдахин, тяжёлый, бархатный, синий, как плащ, медленно опустился и стал частью её волос. Сейчас Иннэ Веш была кроватью, и кровать была ею, и, когда Ульма садилась на край, мать чувствовала это, как чувствуют, когда кто-то садится тебе на колени.
Ульма села на край.
— Ты пришла сказать, — сказала мать. Она говорила очень медленно, с долгими паузами, потому что каждое слово ей приходилось поднимать откуда-то из глубины, из-под перины, из-под досок, — что уходишь.
— Я тебе это уже месяц говорю.
— Месяц, — повторила Иннэ. — А я каждый раз удивляюсь. Это хорошо. Значит, я ещё умею удивляться.
Лицо у матери было красивое. Гости, приходя, говорили «какая красавица», как говорят о вазе. Глаза у Иннэ были такие же, как у Ульмы, круглые, птичьи, только старше на сто восемнадцать лет и усталые так, как устают не от работы, а от потолка.
— Мама, — сказала Ульма. — В плаще тридцать узоров. Я вчера считала. Выходит двадцать девять.
— Двадцать девять, — согласилась мать.
— Кто не вышил?
Иннэ помолчала. Потом её рука, единственная, которая ещё выходила из простыней свободно, до локтя, легла на одеяло ладонью вверх. Ульма вложила в неё свою.
— Я не умею вышивать лёжа, — сказала мать. — Я попросила Гэтту. Там, внутри, в подкладке. Колокольчик.
Ульма вспомнила этот колокольчик, маленький, медный, единственный в подкладке без хозяина.
— С твоей люльки, — сказала мать. — Он висел над тобой. Ты его дёргала. Когда ты его дёргала, я слышала, что ты не спишь. А я ведь не могла встать и посмотреть.
Ульма сидела и держала её руку. Рука была тёплая, тяжёлая, и на запястье, под кожей, медленно, лениво, как река подо льдом, ходило что-то, что было уже не совсем кровью.
— Мама, — сказала она. — А ты знаешь, чей конец меня привязал? В книге ратха. Напротив меня.
Это был вопрос, который в Доме Веш не задавали. Каждый ребёнок в Ирмауне рождался там и тогда, где кто-то закончился, и в книге Дома Ратха имена стояли парами: начало и конец. Ульма знала, что её пару Дом купил, как покупал всё. Она никогда не спрашивала, у кого.
— Знаю, — сказала Иннэ. — Прачка. Из Тэмхи. С нижней террасы. Ей было сто двадцать, у неё срослись руки, она не могла больше полоскать. Её место во вэрре было далеко, и Аммура выкупила его у её внуков. За три дома и сад. Она закончилась утром, а ты родилась вечером. Я ей потом всю жизнь благодарна. И стыжусь. Одновременно. Это можно.
Ульма молчала. За окном в саду тётки гуляли по дорожкам, медленно, под руку, и одна из них, кажется, тётя Дэйва, остановилась у куста и разговаривала с ним, потому что куст был посажен в год её свадьбы.
— Я не хочу так, — сказала Ульма.
— Как?
— Чтобы купили. Чтобы выбрали, у кого купить. Чтобы выбрали отца из Салварра, потому что у Салварра долг перед нами, или из Тэнгорра, потому что у Тэнгорра нет наследника. Чтобы потом его поставили на подставку. Чтобы ему расписали потолок, и он нашёл всех зайцев к пяти годам, и все пришли смотреть, как он нашёл зайца. Чтобы его кормили с тридцати ложечек.
Она остановилась. Она говорила это много раз, но матери никогда, и сейчас услышала, как это звучит: как упрёк женщине, которая не может встать.
— Прости, — сказала она.
— Не за что, — сказала мать. — Говори.
— Я хочу, чтобы был кто-то, кому позволят быть грязным. Понимаешь? Живым и грязным. Чтобы он падал и разбивал колени, и колени заживали, или не заживали, я не знаю, как у них будет, но чтобы падал. Чтобы ел со дна котла руками. Чтобы его не ставили. Чтобы на него не смотрели, как на чудо. Чтобы он просто был. Как кошка. Как трава между камнями в Тэмхе, которую никто не сажал. — Она сжала материну руку. — Если я выиграю ханэ, оно будет моё. Не Дома. Моё, по книге, Гуррэном. Никто не сможет сказать, что купил. И тогда я сама решу.
— Что решишь?
— Всё.
Иннэ Веш смотрела на неё долго. Потом уголки её губ шевельнулись, и Ульма не сразу поняла, что мать смеётся, потому что смеяться ей было так же трудно, как говорить, и смех выходил из неё медленно, по частям, как вода из узкого горлышка.
— Ты вся в неё, — сказала мать.
— В кого?
— В Аммуру. Она тоже всё решает сама. За всех. — Иннэ закрыла глаза. — Иди, птенчик. Ужин. Они ждут. Они весь день готовили. Не порть им.
Ульма наклонилась и поцеловала мать в лоб, где кожа была ещё совсем мягкой. Потом встала с края кровати, и кровать чуть приподнялась, освобождаясь от её веса, и балдахин над подушками колыхнулся, как колышутся волосы.
У двери она оглянулась.
— Мама. А если бы ты могла встать?
— Я бы тебя не пустила, — сказала Иннэ, не открывая глаз. — Поэтому хорошо, что не могу.
Ужин был накрыт в большой столовой, на тридцать два прибора.
Тридцать два, потому что накрывали и на тех, кто не мог прийти к столу: на дядю Хоннара, на мать, на прадеда Оквара. Их тарелки стояли нетронутыми весь ужин, а потом Гэтта разносила еду по комнатам в мисочках. В Доме Веш накрытый стол значил, что никого не забыли.
Стол был белый. Скатерть белая, свечи белые, на блюдах белое: белая рыба в белом соусе, белый хлеб, белые цветы в низких вазах. Ульма, входя, поняла, что это значит, и у неё на миг потемнело в глазах. Так накрывали на хаммэ. Никто бы этого не сказал вслух, никто бы и не подумал этого сказать, но тётки готовили весь день, и руки у них сами сделали то, что делают руки, когда кого-то провожают.
Посреди стола стоял белый пирог с ягодами из-под стекла.
Они уже сидели. Тридцать человек, кто на стульях, кто на тележках, кто в креслах с колёсами, кто подпёртый подушками, и прадедова тарелка с краю, пустая, и дядина Хоннара. Тётя Дэйва с красными глазами. Тётя Сулва, которая всегда приходила к ужину в перчатках, потому что пальцы у неё срослись в две лопатки и она этого стеснялась. Двоюродный дед Ассэр, у которого на шее была вторая голова, маленькая, недоросшая, сморщенная, как печёное яблоко, и эта голова всегда спала, только иногда во сне шевелила губами, и за столом про неё было принято говорить шёпотом, чтобы не разбудить. И во главе стола, на возвышении, в огромном кресле, сделанном не из дерева, а из них самих, сидела Аммура Веш.
Их было четыре. Это знали все, но каждый раз, когда Ульма смотрела на них, она заново удивлялась тому, как это выглядит. Четыре сестры сидели в одном кресле, плечом к плечу, и плечи у них давно стали общими, как у деревьев, которые выросли из одного пня. У них было восемь рук, но двигались из них только пять. У них было четыре головы, и все четыре были седые, сухие, с одинаковыми острыми носами, с одинаковыми птичьими глазами, теми самыми, которые достались Иннэ и Ульме. Ниже груди всё сливалось в одно, обтянутое синим бархатом, огромное, неподвижное, и от кресла было уже не отличить. Им было сто девяносто лет. Говорили они по одной, и одна фраза у них всегда переходила из уст в уста, так что, если закрыть глаза, казалось, что говорит один человек, который почему-то всё время поворачивает голову.
— Садись, — сказала первая сестра.
— Девочка, — сказала вторая.
— Садись по правую руку, — сказала третья.
— По нашу, — сказала четвёртая.
Ульма села по правую руку. Ужин шёл, как идут ужины в Доме Веш: медленно, громко, со всеми сразу. Прадед в библиотеке, которого не было за столом, но голос которого доносился через три стены, вспоминал, как горели склады. Дед Ассэр рассказывал, что в его время в Гуррэн не ходили девушки из Домов, а ходили только носильщики и дураки, и что, если подумать, это одно и то же, и вторая голова у него на шее улыбалась во сне. Все ели мало. Ульма ела много, потому что, если она переставала есть, на неё начинали смотреть.
Потом Аммура постучала ложкой по бокалу. Стук получился четырёхкратный, потому что стучала одна рука, а бокал держали две другие.
Все замолчали.
— Ульма, — сказала первая сестра.
— Мы тебя не держим, — сказала вторая.
— Мы тебя не держим, — повторила третья, и Ульма поняла, что они это репетировали.
— Мы тебя отпускаем, — сказала четвёртая, и голос у неё дрогнул, и дрогнуло всё кресло.
Одна из рук, левая рука первой сестры, медленно, через весь угол стола, протянула Ульме маленький флакон тёмного стекла, оплетённый серебром. Флакон был тяжёлый. В нём перекатывалось густое, медленное.
— Это лахх, — сказала первая.
— Лучший в Иммарре, — сказала вторая.
— Мы его берегли, — сказала третья.
— Себе, — сказала четвёртая. — На тот день, когда станет совсем больно. Он ещё не настал. Бери.
Ульма взяла. Флакон был тёплый от их руки. Она хотела сказать спасибо и не смогла, потому что за столом тридцать человек одновременно достали платки, и это было так смешно и так невыносимо,что она закусила губу.
Потом другая рука, правая рука четвёртой сестры, та, что двигалась лучше всех, протянула ей ключ.
Ключ был маленький, новый, блестящий, на синей ленте. Совсем не похожий на тот старый медный ключ от её комнаты, который лежал на тумбочке.
— Это ключ, — сказала первая сестра.
— От детской, — сказала вторая.
— Мы её приготовили, — сказала третья. — В восточном крыле. Где окна на сад.
— Двадцать лет готовили, — сказала четвёртая. — С тех пор как ты пошла ножками. Ждали, когда ты подрастёшь. Колыбель вырезал Хоннар, пока ещё мог. Потолок расписала Дэйва. Там тридцать ложечек, по одной от каждого. Серебряные. Всё готово. Всё ждёт.
За столом закивали, заулыбались сквозь платки. Тётя Дэйва всхлипнула в голос. Ульма сидела и держала ключ на синей ленте, и ключ был лёгкий, легче флакона, и ей казалось, что он тяжелее всего, что она держала в жизни.
— Неси его, — сказала первая.
— До дна, — сказала вторая.
— И обратно, — сказала третья.
— А когда вернёшься, — сказала четвёртая, — откроешь сама.
Ульма подняла глаза. Четыре лица смотрели на неё, четыре пары её собственных глаз, и в каждой была любовь, такая огромная, такая белая, такая старая, что в ней можно было утонуть и не заметить, что тонешь. Они знали. Они знали, зачем она идёт, они знали это с самого начала, с того вечера месяц назад, когда она сказала за этим столом «я иду в Гуррэн» и тётя Сулва уронила вилку. Они спорили с ней три недели. Потом перестали спорить и сели вышивать плащ. Они приняли её решение так, как принимали всё, что она делала с трёх лет: целиком, с благодарностью, с восторгом, и тут же взяли его в руки, обтёрли, обложили бархатом и поставили на подставку. Двадцать лет назад они приготовили колыбель для ребёнка, которого ещё не было, и тридцать ложечек, и потолок, и ждали только, когда Ульма принесёт им то, что нужно в неё положить.
— Спасибо, — сказала Ульма. Голос у неё вышел ровный. Она удивилась.
Кресло вздохнуло четырьмя грудями сразу. Потом первая сестра улыбнулась, и вслед за ней улыбнулись остальные, по одной, и за столом снова заговорили все сразу, и кто-то из тёток начал резать белый пирог.
Ульма съела свой кусок до конца. Он был сладкий, как извинение.
Ночью она не спала.
Сначала она лежала и слушала дом. Дом засыпал так же, как просыпался, медленно, по этажам: стихли тётки, стих прадед, перила на повороте лестницы вздохнули и замерли, и только где-то под полом, в кухне, Гэтта ещё звенела котлом. Потом под дверью постояла тётя Дэйва: не заперлась ли. Потом тётя Сулва. Потом кто-то на тележке. Потом стало совсем тихо.
Тогда она встала, зажгла свечу и села писать.
Она написала: «Я ушла в Тэмху. Не присылайте за мной носилки». Посмотрела. Зачеркнула «носилки», написала «людей». Подумала. Сказала вслух, шёпотом, деловито, как на рынке: «Если напишу, где я буду, они пришлют Гэтту. Гэтту я не прогоню. Значит, не писать где. Если не писать где, тётя Дэйва не уснёт. Значит, написать, что я в «Ваммэ». В «Ваммэ» они не пойдут, там пахнет горелым». Зачеркнула. Взяла новый лист.
Она исписала четыре листа и все сожгла в свече. На пятом получилось. Она не стала больше ничего менять, потому что знала: если начнёт менять, то не уйдёт.
Потом она надела плащ. Плащ был тяжёлый, он всегда был тяжёлый, но сейчас, в темноте, когда никто не смотрел, она почувствовала, что весит в нём каждый из тридцати, тётина птица, дядино колесо, ключ, ладонь, лестница, пряди волос в кармашках, и колокольчик с маминой люльки, который звякнул, когда она застегнула ворот, и она прижала его ладонью сквозь ткань, чтобы не звякнул ещё раз.
Флакон лахха она положила во внутренний карман. Ключ на синей ленте подержала в руке. Потом надела ленту на шею и спрятала ключ под рубашку, к коже. Он был холодный и сразу стал тёплым.
Старый медный ключ от комнаты она положила на подушку. Сверху положила записку. Окно открылось без скрипа: она смазала петли ещё неделю назад, лахховым маслом, украденным у тётки из медной чашки, и с тех пор каждый вечер проверяла, не скрипят ли. Под окном шёл карниз до угла, а там водосточная труба в плюще, по которой Ульма в двенадцать лет лазила к Гэтте на кухню.
Она перекинула ногу через подоконник. Ночь была сухая и безветренная, и снизу, из Тэмхи, поднимался запах рыбы и дыма, и где-то далеко у края шахты горели костры мэйруков. Она оглянулась на комнату, на потолок, где в темноте прятались зайцы, на кровать, на белый квадрат записки на подушке.
На записке было написано:
«Не провожайте меня. Я приду к краю сама, ногами. Простите меня за это, я знаю, что вы хотели нести. Ключ взяла. Лахх взяла. Плащ взяла, весь, со всеми. Детскую не открывайте без меня. Когда я вернусь, если я вернусь не одна, я вас очень прошу: не ставьте её на подставку. Пусть она будет грязная. Ваша Ульма. Дяде Хоннару спойте утром кто-нибудь. Он не заметит, что не я».
Ульма спустилась по трубе, спрыгнула в мокрую траву сада, и колокольчик под плащом звякнул один раз, тонко, и где-то на третьем этаже, в комнате с окном на сад, женщина, сросшаяся с кроватью, открыла глаза и слушала, пока не стало тихо.
8. Правило Синего двора
Каморка Вурхи Тенн была под прачечной на Мокром спуске, и попасть в неё можно было только сверху, через люк в полу сушильни, или снизу, через низкую дверь со стороны водостока, в которую Вурха въезжала на своей тележке, пригнув голову, и выезжала, ругаясь. Сверху всё время капало. Не вода: тёплая мыльная пена с чужого белья, которая собиралась на досках потолка и падала крупными мутными каплями, медленно, по одной, на ящики, на пол, на тележку, на саму Вурху, и Вурха за сто сорок лет так к этому привыкла, что, когда в сушильне не стирали, не могла уснуть от тишины.
Тавьер пришёл утром. Он не спал ночь, но ночь была его работой, и не спать он привык. Он постучал в дверь со стороны водостока три раза, как стучал с шести лет, и услышал изнутри:
— Не заперто. Заперто у тех, у кого есть что взять.
Внутри было темно, сыро и пахло щёлоком, старой кожей и лаххом, дешёвым, тем, что варил Борро на соседней улице из отходов и продавал крэннерам на развес. Вдоль стен стояли ящики, вдоль ящиков стояли ещё ящики, и во всех лежала крэнна, рассортированная, подписанная, накрытая мешковиной: Вурха не держала банок, банки были для молодых и чувствительных. Она держала ящики, по десять, по двадцать рук в каждом, и знала каждую руку не по имени, а по улице, по году и по тому, что та делает, когда думает, что на неё не смотрят.
Сама Вурха сидела на тележке посреди каморки и завтракала. Завтракала она вяленой рыбой, отрывая от неё полоски своими двумя руками, коричневыми, как корни, и отправляя в рот, а чужая правая рука, рука игрока, тем временем катала по колену сушёную горошину, взад-вперёд, взад-вперёд, с тем тихим упорством, с каким катают кости перед броском, который всё никак не решаются сделать.
— Явился, — сказала Вурха. — Садись. Не туда, там Пэтт насидел, мокро. Вон туда.
Тавьер сел на ящик. Ящик под ним шевельнулся, и он, не глядя, похлопал по крышке, и шевеление прекратилось.
— Пэтт где?
— Пэтта я послала к Борро с пальцами. Пусть идёт медленно. — Вурха оторвала полоску рыбы, посмотрела на неё, протянула ему. Он взял. — Ешь. Ты вчера в «Ваммэ» ужинал, слышала. Кашу ел. С горелым. И девица из Веш тебе свою ложку отдала. И рыжий пел. Его четыре раза просили заткнуться. Я бы с первого заткнула.
— Откуда ты знаешь?
— Откуда, откуда. Тэмха маленькая, а языков в ней больше, чем рук, а рук сам знаешь сколько. — Вурха поскребла третьей, маленькой рукой у себя под лопаткой. — Шимма сказала. У неё теперь на тебя один к двадцати. Девица из Веш один к сорока. Рыжий один к ста. Я на рыжего поставила.
— Почему на рыжего?
— Потому что один к ста, — сказала Вурха. — Я старая. Мне скучно ставить на тех, кто может дойти.
Тавьер жевал рыбу. Рыба была солёная до горечи, и от неё хотелось пить. Он смотрел на Вурху и ждал, когда она скажет про завтра, и она не говорила. С тех пор как он вернулся из Дома Ратха, она ни разу не сказала про Гуррэн. В «Хэнниш», когда умерла Шарш и он копал во дворе под старым деревом, она сидела на краю ямы и командовала, глубже, глубже, чтобы крэнна не добралась, и лицо у неё было злое и красное, и она не сказала ни слова про то, что все в таверне уже знали. Позавчера он сказал ей сам, утром, после обхода. Она выслушала, кивнула и велела ему отнести ящик с Харров к ваймеру, потому что там была дорогая рука с кольцом. Вчера она про это тоже не сказала. Вурха Тенн умела ругаться на любую тему, кроме той, которая её по-настоящему злила. На эту тему она молчала, и молчание её было громче ругани.

