
Полная версия:
«Шаймарр. Том 1. Дрэммар»
— Что ты ел, когда был счастлив? — спросил он у Тавьера.
Голос у него был тихий и ласковый, как у человека, который всю жизнь разговаривает над котлом с тем, что в нём булькает. Тавьер открыл рот, чтобы ответить что-нибудь, что отвечают, «пироги» или «рыбу», и вспомнил, что говорила Ойса Квелл. Отвечайте честно.
— Не помню, — сказал он.
Тумм посмотрел на него. Глаза у хозяина были маленькие, светлые, утонувшие в складках, и в них ничего не изменилось. Он кивнул, словно услышал именно то, что ожидал, и отступил, пропуская.
— Честно, — сказал он. — Садись где хочешь. Хочешь не там, где хочешь, тоже садись.
Внутри было тепло, низко и людно. Потолок висел так низко, что высокие пригибались, и с балок на крюках свешивались котелки, сковороды и пучки сушёных трав. Столы стояли длинные, в два ряда, некрашеные, выскобленные добела, и на каждом горели плошки с жиром. Но главным был запах. В «Ваммэ» пахло не едой, а сорока детствами сразу: сладкое, подгоревшее, кислое, жирное, молочное, рыбное, острое, медовое, всё вперемешку, и каждый, кто входил, останавливался на пороге и потягивал носом, отыскивая в этом облаке своё, как отыскивают в толпе знакомое лицо.
Под одним из столов, у стены, лежала крэнна. Тавьер заметил её сразу, по привычке, раньше людей: две кисти, сросшиеся запястьями в одну, с пальцами в обе стороны, похожие на большого бледного паука. Они лежали в тепле у печного бока и время от времени перебирали пальцами по полу, медленно, как гладят спящую собаку. Никто их не трогал. В «Ваммэ», по всей видимости, это считалось частью обстановки.
— Пять пальцев! — крикнули ему из глубины зала.
Он вздрогнул. За дальним столом, у самой стены, где пол был выше и от печи шло больше тепла, сидела девушка из коридора. Плащ она сняла и свернула, и он лежал рядом с ней на скамье, огромный, как спящий человек, а сама она оказалась высокой и худой, в простой рубашке, и из рукава у неё торчала салфетка, засунутая туда, должно быть, ещё дома и забытая. Она махала ему обеими руками. Рядом с ней, вытянув ноги через проход, сидел Трэнь и тоже махал, хотя, судя по лицу, понятия не имел зачем.
Тавьер не любил, когда ему машут. Махать значило, что на тебя смотрят, а на тебя смотрят, значит, ты занимаешь место. Он сделал вид, что не услышал, и пошёл к ближнему столу, где было пусто и темно.
— Не притворяйся! — крикнула девушка. — Я тебя сбила с ног! Это нас связывает навсегда! У нас в доме за меньшее женятся!
Половина зала обернулась. Тавьер почувствовал, как у него горят уши, и понял, что проще дойти, чем стоять под этими взглядами, и пошёл. Девушка подвинула плащ, и плащ звякнул колокольчиком.
— Садись, — сказала она. — Я Ульма. Ульма Веш. Не смотри так, я не виновата, что Веш. Я пробовала быть кем-нибудь другим, но меня всё равно находили по плащу.
— Тавьер.
— Я знаю. Ратхин у весов сказал, когда ты ушёл. Он сказал: «Барышня, вы сбили с ног крэннера Нима, он хороший мальчик, у него мама». Я ему ответила, что у всех мама, а он ответил, что не у всех такая. Что у тебя за мама?
Она спрашивала всерьёз, наклонив голову, как птица, которая решает, стоит ли червяк того, чтобы спускаться с ветки. Он не знал, что ответить, и потому ответил правду, как у двери.
— Она говорит «я тебе говорила».
— Кому?
— Всем.
Ульма подумала.
— Хорошая, — решила она. — Мне нравится. У нас в доме тридцать человек, и ни один никогда не говорит «я тебе говорила». Они говорят «мы так и думали». Это хуже. Это значит, что тебе говорили не они, а все сразу, и спорить не с кем.
Трэнь перегнулся через стол и протянул Тавьеру руку, хотя они расстались всего несколько часов назад.
— А мы уже знакомы, — объявил он Ульме. — Мы сидели на одной скамье. Это нас тоже связывает навсегда. У нас на Кривой за меньшее вообще ничего не бывает, но я человек широкий.
— Он тебе нравится? — спросила Ульма у Тавьера, кивнув на Трэня.
— Не знаю ещё.
— Правильно, — сказала Ульма. — Его надо сначала послушать. Ляр, спой.
— Не надо, — сказал кто-то с соседнего стола.
— Не надо, — подтвердил кто-то из-за печи.
Но Трэнь уже встал. Он встал, выпрямился во весь свой длинный носильщицкий рост, ударился макушкой о свисающую сковороду, поймал её, повесил обратно, поклонился сковороде и объявил торжественным голосом, каким на ярмарке объявляют силача:
— Песня! О рыбаке! Который поймал рыбу! И отпустил! Но рыба вернулась! Потому что он ей задолжал!
И запел.
Петь Трэнь не умел. Он умел это так основательно, так полно и самозабвенно, что это становилось отдельным искусством, вроде умения ходить на руках. Голос у него был громкий, молодой и совершенно свободный от нот: он брал их не там, где они лежали, а там, где ему было удобно, и тащил за собой, как тащат мешок по лестнице, ступенька за ступенькой, со стуком. Плошки на столах вздрогнули. Крэнна под соседним столом подобрала все пальцы.
— Замолчи! — закричали ему из трёх мест одновременно.
— Это был первый куплет, — с достоинством сказал Трэнь. — Во втором рыба умирает.
— В Ирмауне рыба умирает лучше, чем ты поёшь! — крикнул кто-то.
Над этим засмеялись, и Трэнь засмеялся громче всех, и сел, и тут же встал снова и начал второй куплет, и его снова попросили замолчать, и он снова сел.
В этот момент перед Тавьером поставили миску.
Он не видел, кто её поставил. Тумм Оссэ двигался по залу удивительно тихо для своего тела, и только половник в его руке иногда стукал о край котла, как стучат в дверь. Миска была глиняная, тяжёлая, тёплая снизу, и в ней лежала каша.
Каша была серая, из толчёного зерна, разваренная, с комками, такая, какую варят в Тэмхе в каждом втором доме, когда больше нечего варить. Сверху лежало немного топлёного жира, уже начавшего таять. А сбоку, по краю, там, где каша прилегала к стенке котла, шла корка. Чёрная. Не тёмная, а именно чёрная, пригоревшая так, что хрустит на зубах и горчит, и пахнет дымом сильнее, чем кашей. Корку отковыряли от котла отдельным куском и положили сверху, целиком, как кладут самое лучшее.
Тавьер взял ложку. Он хотел подумать, что это просто каша, и не успел.
Запах дошёл раньше мысли. Горелое, жир, дым, и ещё что-то, чему не было названия, что-то от утра, от холодного пола под босыми ногами, от темноты за окном, когда мать ещё спит, а на печке уже стоит котелок и кто-то большой, широкий, пахнущий улицей, ругается вполголоса, потому что опять пригорело. Отец всегда сжигал кашу. Каждое утро, уходя затемно, он ставил её на огонь и забывал, и каждое утро соскребал со дна чёрную корку и не выбрасывал, а клал в миску сыну, сверху, и говорил: «Корка тому, кто встал раньше. Остальное соне». Мать, не открывая глаз, говорила ему от окна, со своего высокого стула: «Я тебе говорила», и отец отвечал: «Говорила, говорила», и смеялся, и Тавьер ел корку, и она хрустела и горчила, и это было самое вкусное на свете, потому что это было только его.
Ему было тогда, наверное, шесть. Или семь. До девяти.
Он сидел над миской и держал ложку и не мог есть. Он не вспоминал отца много лет, не потому, что запрещал себе, а потому что вспоминать было нечего: отец ушёл весной, и с тех пор от него в доме не осталось ни одной вещи, кроме тугой серой полосы на шарфе, на которую Тавьер старался не смотреть. А теперь отец был здесь, в миске, целиком, с голосом и смехом, и Тавьер вдруг с ужасом понял, что не помнит его лица, а запах помнит. Помнит, как тот смеялся. Помнит, что ладонь у него была шершавая и тёплая и пахла горелым. И больше ничего.
Корка хрустнула под ложкой. Он положил её в рот. Она была горькая.
— Ты плачешь? — спросила Ульма.
— Нет.
— Хорошо, — сказала она, и он был ей благодарен за то, что она поверила, хотя, конечно, не поверила. — А то у меня салфетка в рукаве, но она грязная.
Ульма тоже ела кашу.
Он заметил это только теперь. Перед ней стояла такая же глиняная миска, и в ней лежала такая же серая каша, только корки было больше, и корка была не сверху, а вся каша была с корками, перемешанная, как бывает, когда скребут дно котла последними, когда уже все поели. Ульма ела быстро, жадно, некрасиво, наклонившись к миске, как едят дети, которым не разрешают так есть, и, поймав его взгляд, ничуть не смутилась.
— Он меня спросил то же самое, — сказала она с полным ртом. — Что я ела, когда была счастлива. Я хотела сказать: белый пирог с ягодами из-под стекла. У нас его пекут на День Мэйтарра, и я должна его любить, потому что он стоит, как полдома, и его пекут для меня. Я его ненавижу. Он сладкий, как извинение. А сказала правду, потому что этот старик смотрит, как будто знает заранее. Что меня кормили с ложечки до двенадцати лет. Тётки. Каждая своей ложечкой, серебряной, у каждой своя. А я тайком бегала на кухню к кэйне, к старой Гэтте, она кормит у нас шорров на нижнем этаже, и Гэтта давала мне выскрести котёл. Со дна. Деревянной ложкой. Руками можно было. Я сидела на полу у её ног, и вся в саже, и никто на меня не смотрел. Это было счастье.
Она выскребла миску до дна, посмотрела в неё с сожалением и повернулась к проходу, где как раз проплывал Тумм Оссэ со своим половником.
— Хозяин, — сказала Ульма. — Ещё ложку.
— По одной миске на участника, — ласково сказал Тумм, не останавливаясь. — Иначе до спуска котлов не хватит. Сорок ртов, а тут ещё ходят разные. — Он кивнул куда-то в сторону дверей, где стояла, привалившись к косяку, невысокая крепкая женщина с короткими седыми волосами и ела что-то прямо из чужой миски.
— Я заплачу.
— Здесь не платят. Здесь кормят.
— Тогда я спою, — сказала Ульма.
— Не надо, — сказали с трёх столов, потому что уже научились.
— Я пою лучше, чем он, — обиделась Ульма, кивнув на Трэня.
— Все поют лучше, чем он, — сказал Тумм. — Это не довод.
Ульма помолчала, барабаня пальцами по столу, а потом заговорила вслух, но не с ним, а с собой, деловито, вполголоса, загибая пальцы:
— Хорошо. Если он не хочет денег и не хочет песни, значит, он хочет чего-то, чего у него нет. Что у него есть? Котлы, половник, рука. Чего у него нет? Он старый. Ему всё уже дарили. Нет, не всё. Ему ничего не дарили, ему говорили спасибо. Значит, подарю. Что подарю? Плащ не отдам, плащ тридцать человек. Салфетку? Она грязная. Серьги? Он не носит. Напёрсток! — Она запустила руку в подкладку свёрнутого плаща, пошарила там, как в норе, и вытащила серебряный напёрсток с выбитыми по краю цветами. — Тётя Дэйва вшила. На удачу. Она думает, что в шахте придётся шить. Может, и придётся. Но удача у меня и так есть, я сегодня сбила с ног человека, и он не обиделся.
Она протянула напёрсток Тумму. Тумм посмотрел на него, потом на неё, потом медленно, левой рукой, взял напёрсток и надел его на мизинец. Напёрсток налез до первой фаланги и там застрял.
— Красивый, — сказал Тумм Оссэ. Сказал удивлённо, тем голосом, каким говорят о погоде, когда она вдруг оказывается хорошей. — Ложку.
И он зачерпнул из котла, который нёс на сгибе локтя, одну ложку каши со дна, с самой чёрной коркой, и шлёпнул ей в миску. Ульма сказала «спасибо», с таким торжеством, будто выиграла место во вэрре. Тумм поплыл дальше. Напёрсток на его мизинце поблёскивал при каждом шаге.
Ульма посмотрела на свою ложку каши. Потом посмотрела на Тавьера. Потом, ни слова не говоря, переложила всю эту ложку, с коркой, в его миску, поверх его недоеденной, и придвинула миску к нему.
— Ешь, — сказала она. — Ты тощий.
— Я не просил.
— Знаю. Ешь.
Он хотел сказать, что не голоден, и понял, что голоден, что не ел со вчерашнего утра, с тех пор, как стоял у Дома Ратха, и что каша остыла, а корка всё равно хрустит. Он ел. Ульма смотрела, как он ест, подперев щёку кулаком, с таким довольным видом, словно это была её заслуга, что он вообще существует.
Женщина у двери тем временем доела чужую миску, вернула её хозяину, который даже не обернулся, взяла с ближайшего стола кусок хлеба у какого-то юноши с перевязанной головой, сказала ему «ты ешь, ешь, я только попробую», откусила половину, вернула вторую и направилась через зал прямо к их столу. Шла она широко, по-мужски, размахивая руками, и плошки на столах качались от её шагов. На вид ей было пятьдесят с чем-то, найра, лицо загорелое, обветренное, в морщинах от смеха, и у одного глаза, у виска, пятнышко коры, маленькое, похожее на веснушку.
— Тиррха, — сказал Трэнь с восторгом. — Это Тиррха Лэн. Она выиграла. Тридцать лет назад. Она каждый год сюда приходит и ест у всех.
— Не у всех, — сказала Тиррха, плюхаясь на скамью рядом с Тавьером так, что скамья подпрыгнула и плащ Ульмы звякнул колокольчиком. — У тех, кто не доедает. Ты, рыжий, всё доел, у тебя мне взять нечего, поэтому я тебя не люблю. А этот, — она кивнула на Тавьера, — этот ковыряет. Можно?
И, не дожидаясь, отломила ложкой кусок корки из его миски и съела, хрустя.
— Горелое, — сказала она с наслаждением. — Ненавижу горелое. А это ничего. Это чьё-то.
— Моё, — сказал Тавьер.
— Вижу, что твоё, — она толкнула его плечом, правым в левое, по-дружески, и он вздрогнул, и она это заметила и ничего не сказала. — У Тумма всё чьё-то. Я один раз попробовала у мальчишки из Салварра его кашу, так меня потом три дня тянуло на розовые ленты. Вы откуда, птенцы?
Они сказали. Тиррха слушала, кивала, жевала, хватала то с одной миски, то с другой, и смеялась, когда смешно, а смешно ей было почти всё: что Ульма из Веш, а ест, как грузчик; что Трэнь поставил на себя последние медяки и Шимма Фро записала ставку на обороте счёта за пиво, потому что жалко было тратить на него чистую страницу; что Тавьер крэннер и сидит, как будто его сейчас подберут и отнесут в банку. Смеялась она громко, во всё горло, откидывая голову, и от её смеха звенели миски на соседних столах, и люди, которые весь вечер сидели над своими тарелками тихо, как сидят над чем-то, что им одним принадлежит, оборачивались и начинали улыбаться, сами не зная чему.
— Вы правда выиграли? — спросила Ульма, когда Тиррха наконец замолчала, чтобы отдышаться.
— Правда.
— Тарх?
— Тарх. Мужу.
За столом стало тише. Не совсем тихо, Трэнь ещё что-то напевал под нос, но тише. Ульма подалась вперёд, и Тавьер увидел, как у неё сжались пальцы на краю стола. Он и сам не заметил, как отложил ложку.
— А какой… — начала Ульма и не договорила. — Каково это?
Тиррха посмотрела на неё. Потом на Тавьера. Потом на Трэня, который перестал петь. Потом взяла со стола кусок хлеба, отломила, но есть не стала, а держала в руке, поворачивая, как поворачивают вещь, которую давно знают наизусть.
— Это самое лучшее, что я видела, — сказала она просто. — Он лежал. Я держала его за руку. Тридцать два года мы прожили, и он всё время что-то говорил, он был болтливый, хуже рыжего. Ни минуты не молчал. А тут лежал и слушал. И голос этот, издалека, ему рассказывал. Про него же. Как он мальчишкой упал с лодки и не утонул. Как меня увидел первый раз, на мосту, я тогда торговала луком и обругала его, а он купил весь лук, чтобы я замолчала. Я и забыла. А голос помнил. И он слушал, и улыбался, и рука у него в моей руке становилась лёгкая-лёгкая. Как у ребёнка. А потом…
Она замолчала. Хлеб в её пальцах крошился.
— А потом? — шёпотом спросила Ульма.
— А потом я подняла глаза, — сказала Тиррха, — и увидела, что в комнате кто-то есть. Не видела, а знала. Как знаешь ночью, что кто-то вошёл, хотя не скрипнуло. Она сидела рядом. С другой стороны кровати. Тихо, не мешала. Она сидела рядом, как садятся с теми, за кем пришли.
Никто ничего не сказал. В тишине было слышно, как трещит жир в плошках и как где-то в глубине зала стучит половник Тумма о край котла, раз, другой, и как внизу, за задней стеной, в Дрэммаре, тонко звякнула посуда на полках, отзываясь на то, чего никто не слышал.
Потом Тиррха засмеялась.
— Ну что вы, — сказала она. — Что вы сидите, как на хаммэ у скупого. Это было хорошо. Это было самое лучшее, я же сказала. Ешь, тощий, а то я доем.
И доела.
Хэйры слышат по-разному. Одним достаётся гул, как из-за стены у соседей, другим слова. Тиррхе всю жизнь доставались слова, и потому к ней ходили все, у кого никого не было.
Трэня попросили замолчать в третий раз, когда он начал песню о лодочнике, у которого было две жены и обе на одном мосту. В четвёртый раз его попросили замолчать, когда он начал её снова, с середины, потому что ему показалось, что в первый раз его не дослушали. И в четвёртый раз, когда он уже открыл рот, чтобы сесть, кто-то за дальним столом, у самой печи, вдруг подхватил припев. Голос был старый, дребезжащий. Потом подхватил другой. Потом Тиррха, громко, во всё горло, и тоже мимо всех нот, но совсем в другую сторону, чем Трэнь, так что вместе у них получалось почти правильно. Потом Ульма. Она пела хорошо, высоко и чисто, и в её голосе было что-то от лестницы, по которой поднимаются бегом, и от её голоса остальные начали попадать в ноты, сами того не желая. Пел весь зал. Пела огромная женщина у окна, от которой пахло рыбой, и стучала в такт кулаком по столу так, что подпрыгивали миски. Пела красильщица с синими руками. Пели братья, и пели неодинаково. Даже крэнна под соседним столом, сросшиеся кисти, медленно выстукивала что-то пальцами по полу, и, если прислушаться, это был тот же ритм.
Тавьер не пел. Он не умел и не любил, чтобы на него смотрели, когда он делает то, чего не умеет. Но он сидел посреди этого шума и ел кашу, и каша остыла совсем, и корка была горькая, и ему было так тепло, как не было давно, может быть, с того утра, когда отец сказал «корка тому, кто встал раньше».
Через проход от них, у стены, сидел старик. Тавьер заметил его, когда песня кончилась и все засмеялись. Старик был эрн, весь в коре, до самого подбородка, и кора эта была толстая, серо-бурая, в глубоких трещинах, как у дерева, на котором много лет стояли под дождём, и сквозь трещины было видно, как под ней медленно пульсирует. Рядом с ним к скамье была прислонена палка. Перед ним стояла не миска, а кружка, глиняная, маленькая, с отбитым краем, и в кружке было молоко. Тёплое, с пенкой. Старик держал кружку обеими руками, которые уже не сгибались до конца, и не пил. Он смотрел в неё.
— Это Сэйр Модд, — тихо сказал Трэнь, проследив взгляд Тавьера. — Он тоже идёт. Ему сто сорок. Он родился в Год Хэйша. За месяц до Шаймарра.
Тавьер посчитал. Сто сорок лет назад этот старик был младенцем, у которого не было ничего, кроме молока, и ничего больше он не любил, потому что не успел. Тумм Оссэ спросил его у двери, что он ел, когда был счастлив, и он ответил честно.
Старик заметил, что на него смотрят. Он поднял голову, медленно, как поднимают тяжёлое, и Тавьер увидел его глаза, светлые, мокрые, совсем молодые в этой коре.
— Простите, уважаемые, — сказал Сэйр Модд, извиняясь непонятно за что, за молоко, за взгляд, за то, что он здесь. Потом снова опустил голову к кружке и отпил, совсем немного, и на губах у него осталась пенка, и он не стал её вытирать.
В дальнем углу, отгороженный ширмой, ужинал кто-то ещё.
Ширма была лёгкая, из натянутой на три палки серой ткани, и за ней горела одна свеча, так что на ткани лежала тень: человек, сидящий очень прямо, и две тени по бокам, стоящие. Люди Тэнгорра. Сэнхар Тэнгорр, наследник, тот самый, ради которого в папке Рэнхана лежали подписанные допуски, ел отдельно ото всех, и никто не удивлялся: так ели наследники. Тумм Оссэ, проходя мимо, поставил за ширму миску, и Тавьер, который сидел наискосок и видел краешек того, что за ширмой, увидел эту миску. В ней лежало что-то белое, пухлое, политое сиропом, с горкой ягод. Детская сладость, такая, какую в Иммарре дают маленьким на праздник. Рука в серой перчатке взяла ложку, помедлила над миской и отложила ложку, не тронув. Потом взяла снова.
— Он ест за ширмой с семи лет, — сказала Ульма, тоже глядя туда. Она сказала это без насмешки. — У них в доме считают, что, если на наследника смотрят, он изнашивается. Как ковш. Мы с ним однажды сидели на одном празднике рядом. Мне было десять, ему восемнадцать. Он за весь вечер сказал одно слово.
— Какое?
— «Простите». Я пролила на него сок.
Она отвернулась от ширмы, и лицо у неё стало прежним, живым и любопытным.
Тиррха к этому времени ушла, расцеловав в обе щёки Трэня, Ульму, Тумма и, по ошибке или нарочно, косяк двери. Зал пустел. Каждый уносил с собой свой запах, и облако над столами редело, пока не осталось только горелое, жир и дым, и Тавьер понял, что это его каша последней остывает в зале.
Трэнь зевнул так, что хрустнула челюсть, и стал рассказывать, как он выиграет и угостит всех. Ульма слушала его, кивая, и одновременно расправляла на коленях свой плащ и пересчитывала пальцем вышитые узоры, шевеля губами.
Тавьер потянулся за кружкой с водой, стоявшей на другом конце стола. Рубашка натянулась на плече. Ворот съехал. Старая рубашка, с растянутым воротом, которую Мэвва давно собиралась перешить и всё не перешивала, потому что вязала. Он почувствовал холод на коже и сразу понял, что это значит, и сразу поправил, но Ульма уже не считала узоры.
Она смотрела на его плечо. Туда, где под краем ворота, у самой ключицы, на миг показалась тёмная, шершавая, как кромка обгорелой доски, полоса.
Она не ахнула и не отвела глаз, как отводят глаза в Тэмхе, когда видят у найра кору: из вежливости, как от чужой бедности. Она смотрела прямо, спокойно, и в её взгляде было то же, что в её вопросе про маму, когда она наклонила голову, как птица.
— Покажи, — сказала Ульма.
Тавьер держал кружку с водой. Вода в кружке дрожала, хотя рука, он был уверен, не дрожала. Он не сказал ни да, ни нет. Он вообще ничего не сказал. Он сидел и молчал, и чувствовал, как под рубашкой пятно отзывается на её взгляд, как на холод, тупо и тяжело, и смотрел в кружку, где плясал отражённый огонёк плошки.
Трэнь перестал болтать. Посмотрел на Ульму, на Тавьера, снова на Ульму.
Ульма подождала. Недолго. Столько, сколько нужно, чтобы стало ясно, что ответа не будет. Потом кивнула, будто он ответил, и ответил что-то разумное, с чем трудно спорить, и снова опустила глаза к плащу.
— Ладно, — сказала она. — Тогда я досчитаю. Тут тридцать узоров, а у меня всё выходит двадцать девять. Кто-то из них, значит, не вышил. Или вышил так, что не видно. Это у нас умеют.
И стала считать сначала, вслух, медленно, водя пальцем по серебру, и Тавьер слушал её голос, и только через несколько вдохов понял, что всё ещё не выпил воды и не поставил кружку, а держит её на весу, обеими руками, как держат то, что боятся уронить.
7. Тридцать серебряных ложечек
В Доме Веш просыпались медленно, потому что просыпаться было кому. Первым, ещё затемно, просыпался прадед Оквар в библиотеке и начинал вслух вспоминать год, когда в нижнем городе горели склады, а горели они сто шестьдесят лет назад. За ним просыпались тётки на втором этаже, все разом, и начинали спорить, какая из них вчера забыла закрыть ставни, хотя ставни закрывала кэйна. Потом скрипела лестница. Лестница в Доме Веш скрипела не от шагов: на повороте, там, где перила делали широкую петлю над холлом, в них уже шестьдесят лет сидел двоюродный прадед Хоннар, которого все в доме звали дядей, и, когда он просыпался, он потягивался, и вместе с ним потягивались перила на два пролёта вверх и вниз. Этот звук, долгий, деревянный, с тихим стоном в конце, Ульма слышала каждое утро своей жизни. Если бы её спросили, как звучит дом, она бы ответила: дом звучит так, как будто его будят, а он не хочет.
Она лежала в своей комнате и смотрела в потолок, расписанный облаками. Облака рисовала тётя Дэйва, когда Ульме был год, и рисовала так, чтобы в каждом облаке было какое-нибудь животное, которое можно найти, если долго смотреть. Ульма нашла их всех к пяти годам. Последним был заяц, спрятанный в краешке облака над окном, и, когда она его нашла, весь дом пришёл посмотреть, как она его нашла, и тётя Дэйва плакала. В Доме Веш вообще много плакали от радости. Это было утомительно, как жить там, где всегда идёт тёплый дождь.
На тумбочке у кровати лежал ключ. Медный, тяжёлый, с узорной головкой. Ключ от этой комнаты, подаренный ей на восемнадцать лет, торжественно, при всех, «чтобы ты могла запираться от нас». Она ни разу им не заперлась. Не потому, что не хотела, а потому, что знала: ночью, одна за другой, придут проверять, заперлась ли она, и, если заперлась, будут стоять под дверью и тихо волноваться, и волнение это будет слышно сквозь дверь, как слышно, когда за стеной кто-то не спит.
Ульма встала, умылась, оделась сама, хотя полагалось звать тёток, и вышла на лестницу.
Дом Веш был белый. Белый снаружи, как все дома Иммарра, и белый внутри, потому что так его любила Аммура, и за сто сорок лет белизна стала такой плотной, такой старой, что в ней было что-то от молока, оставленного в кувшине на ночь. Пахло воском, сухими розами в вазах, лаххом, который тётки жгли в маленьких медных чашках по углам, и ещё чем-то тёплым, сладковатым, чуть затхлым, что Ульма в детстве считала запахом дома, а потом поняла, что это запах тридцати тел, которые не стареют так, как старели раньше, а просто медленно становятся чем-то другим. Запах коры. Так пахнет в лесу после дождя, если лес очень старый и в нём никто не живёт.

