Читать книгу «Шаймарр. Том 1. Дрэммар» (Карина Седова) онлайн бесплатно на Bookz (3-ая страница книги)
«Шаймарр. Том 1. Дрэммар»
«Шаймарр. Том 1. Дрэммар»
Оценить:

3

Полная версия:

«Шаймарр. Том 1. Дрэммар»

— Я тоже не застал, — сказал Тавьер. Его в каррэм не водили. Его водила Вурха, по водостокам.

— Никто из наших не видел, — сказала Хинн. — Никто.

Она ушла. Кроме Хинн и его самого, найров было ещё трое: красильщиков младший, носильщик у двери, совсем мальчишка, и молодая женщина у очага с ребёнком на руках, настоящим, годовалым, румяным, на которого весь зал поглядывал украдкой и тут же отводил глаза, чтобы не сглазить. Найры смотрели на стойку одинаково. Эрны по-другому, и Тавьер не сразу нашёл слово. Узнавание. Так смотрят на дом, в котором жили в детстве.

Шарш встала.

Сначала передние лапы, потом задние; качнулась, и Шимма убрала руку. Это увидели все. Разговоры стихли, остались только кости, которые кто-то по привычке катал по столу, потом и кости легли.

Кошка постояла на книге. Посмотрела на блюдце. Потом пошла по стойке, по самому краю, как ходила всегда, мимо кружек и локтей, мимо Олла. Олл замер с кувшином на весу. У конца стойки кошка остановилась. Раньше она спрыгивала отсюда не глядя. Сейчас долго смотрела вниз, вытянув шею, примериваясь.

Потом прыгнула.

Она упала на бок, с глухим стуком, который услышали все. Кто-то охнул. Хинн дёрнулась к ней, но Шимма сказала, не повышая голоса: «Стой», и Хинн осталась на месте. Кошка полежала. Потом подобрала лапы, поднялась, отряхнулась с головы до сломанного кончика хвоста и пошла через зал.

Она шла к двери. Мэйрук Пэрр повернул ей вслед огромные уши. Ребёнок у очага потянулся к ней ручкой и сказал «ма», и мать прижала его к себе. Мимо Тавьера кошка прошла, не взглянув. У двери села и оглянулась на Шимму.

— Открой, — сказала Шимма.

Хинн открыла.

Порог у «Хэнниш» был каменный, широкий, стёртый посередине до ямки сотней лет ног, и на нём лежал последний косой луч солнца, пробившийся между двумя домами напротив. Камень был тёплый. Шарш понюхала его, обошла полосу света трижды, по кругу, как обходят постель, и легла в самой середине, на бок, вытянув лапы. Шерсть на ней в этом свете стала серебряной, а рыжее ухо просветилось насквозь, до тонких красных жилок.

Кресло проскрипело через зал две ноты, ещё две, ещё. Шимма остановилась на пороге, за спиной у кошки, и посмотрела на улицу.

— Тихо, — сказала она.

Негромко. Её услышали все.

На Ярмарочной террасе вечером никогда не бывало тихо. Кричали торговцы, грохотали тележки, звенели колокольчики у лотков с урнами, внизу гудела ярмарка, и этот шум был постоянным, как шорох крэнны ночью: его не слышат, пока он есть. Теперь Тавьер стоял за спиной у Шиммы и слышал, как он кончается.

Сначала замолчала Ушша, торговка пирогами с нижнего моста, и так и осталась стоять с пирогом в поднятой руке. За ней её покупатель. Двое носильщиков опустили бочку на мостовую так медленно, словно в ней спал ребёнок. Остановилась тележка, которую старик катил вниз, и бабка-шорра, сросшаяся с тележкой, повернула голову. Тишина расходилась от порога «Хэнниш» кругами, спустилась по лестнице, и внизу, на площади, замолчал один вэрник, другой, и у горящих жаровен люди стояли, задрав головы. Один из мэйруков на краю шахты обернулся. Мэйруки никогда не поворачиваются к шахте спиной во время смены. Этот повернулся.

Никто их не звал, но люди выходили на крыльца и молча вставали вдоль улицы. Эрны с наростами на плечах, с лишними суставами, с чужими пришитыми руками. Шорров выносили вместе с креслами. Старик с тележкой снял шапку. Рука у него поднялась сама, неуверенно, ощупью, стянула шапку и прижала к груди, и старик уставился на шапку в своём кулаке, не понимая, откуда она. Сто сорок лет никто в Ирмауне не снимал шапку перед концом. Рука помнила.

Стало тихо так, как в Ирмауне не бывает. Тавьер слышал, как трещит фитиль в лампе у него за спиной. Как хрипло дышит Шимма в своих шалях. Как под мостовой, в водостоках, шуршит крэнна. А потом услышал, что она перестала. Может быть, показалось. Но шорох, под который он засыпал и просыпался с шести лет, стих, и под Ярмарочной террасой стало слышно, как далеко внизу, в шахте, с долгим промежутком выдыхает тёплый воздух.

— Подними меня, — сказала Шимма.

Тавьер не сразу понял. Шимма повернула голову, и белый глаз смотрел прямо на него.

— Подними меня, Нимов. Я не достану.

Он обошёл кресло, наклонился и взял её, ожидая треска, чего-то страшного. Но под шалями ноги оказались просто ногами, тонкими, сухими, как палки в мешке, и только снизу, там, где она сорок лет касалась дерева, ладонь нащупала шершавое, тёплое, вросшее. Нарост натянулся. Шимма зашипела сквозь зубы. Потом что-то поддалось с влажным чмоканьем, и Шимма оказалась у него на руках, лёгкая, пахнущая чернилами, лаххом и старой шерстью. На сиденье остался розовый мокрый след, и он вздрагивал. Тавьер опустил её на порог, рядом с кошкой, в золотую полосу. Она села на камень боком, поправила шаль и протянула руку.

Рука её была ужасна. Тавьер видел её тысячу раз и никогда не разглядывал. Теперь разглядел. Раздутые на концах пальцы, вросшие ногти, синие от чернил, бородавчатый нарост на тыльной стороне ладони, тёмный, с жёсткими волосками, и сбоку на мизинце маленький розовый шестой палец, проклюнувшийся в этом году, который всё время шевелился. Эта рука легла на кошку, на серебряную шерсть, на тонкие рёбра, ходившие быстро-быстро. И кошка вытянула шею и потёрлась об эту руку щекой. Один раз.

И замурлыкала.

Больше на всей Ярмарочной террасе ничего не было слышно. Хриплое, неровное мурлыканье, с перебоями, как у старой прялки, которая крутится уже сама по себе. Вся улица стояла и слушала, и никто не дышал.

Тавьер понял, что считает.

Вдохи у кошки были маленькие, быстрые, и он считал их, как всю жизнь считал материнские. Двенадцать. Тринадцать. Кошка дышала часто, потом реже. Тридцать. Бока поднимались и опускались под рукой Шиммы; Шимма не гладила, просто держала ладонь, чтобы было тепло. Сорок один. Мурлыканье пропадало и возвращалось. Кошка вытянула передние лапы далеко вперёд, выпустила когти, сжала, снова выпустила, переминая камень, как котёнок мнёт живот матери. Шимма сказала: «Ну-ну. Ну-ну, моя хорошая». Пятьдесят. Пятьдесят один.

Между пятьдесят третьим и пятьдесят четвёртым была пауза. Тавьер замер. Пятьдесят четвёртый пришёл, неглубокий: кошка вдохнула только чтобы проверить, есть ли ещё воздух. Пятьдесят пять. Мурлыканье кончилось. Не оборвалось: кончилось, как звук отпущенной струны. Пятьдесят шесть. Рыжее ухо дрогнуло, повернулось к Шимме, к её голосу, и так и осталось.

Пятьдесят семь.

Тавьер ждал пятьдесят восьмого. Держал его наготове, на кончике языка, и знал, как бывает: пауза затянется, в груди сожмётся, потом вдох придёт, и всё начнётся сначала. Луч на пороге сдвинулся на палец, ушёл с кошкиной головы и лёг ей на спину. Тавьер ждал. Внутри ничего не сжималось. Пауза тянулась, длинная и не страшная, и в ней не было никакого голоса, ни его, ни чужого: ничто не говорило ему «пусть» и ничто не говорило «нет». Она была полной, как чаша, налитая до краёв, в которую больше не нальёшь, но и не надо.

На край кошкиного глаза села муха. Маленькая, тёмная, с зелёным отливом. Посидела, потёрла лапки.

Шарш не моргнула.

Тавьер смотрел на муху и на глаз, приоткрытый, жёлтый, с узким зрачком, и думал о Вэлле на дне реки, который моргает раз в несколько минут уже семьдесят лет. О матери, которая моргает во сне. Об Оббе, у которого шевелятся пальцы на колене. Обо всём, что он видел в жизни и что рано или поздно моргало, дёргалось, ползло, хотело. Муха сидела на открытом глазу, и глаз не хотел ничего.

Шимма согнала муху. Потом провела по кошкиным векам сверху вниз тупым чернильным пальцем с вросшим ногтем, уверенно, без запинки, будто делала это вчера, а не сто сорок лет назад. Веки закрылись не до конца. Осталась узкая жёлтая полоска. Шимма провела ещё раз. Полоска осталась. Шимма оставила палец на веках и так сидела.

Никто не сказал «всё». Никто ничего не сказал.

Солнце ушло с порога: по шерсти, по хвосту, сломанному в двух местах, по краю камня. Порог стал серым, и кошка на нём стала серой. Сотни людей, эрны и найры, стояли вдоль домов и на площади внизу и смотрели на старуху в четырёх шалях, которая держала палец на веках маленького серого тела. Никто не уходил. Потом Тавьер узнал, что они простояли почти час. Ему показалось, что меньше. Ему показалось, что больше.

Найры потом так и не смогли рассказать друг другу об этой тишине; только переглядывались, если при них вспоминали «Хэнниш». Эрны не пытались. Они помнили.

Первым шевельнулся старик с шапкой. Подошёл к порогу, наклонился, насколько пускала спина, положил шапку на камень рядом с кошкой и отошёл. Потом Ушша положила пирог, тот самый, который так и держала в руке. Прачка с Харров вынула из волос ленту. Годовалый ребёнок на руках у матери потянулся и уронил на камень деревянную ложку, которую грыз, и мать не стала её поднимать. Люди подходили и клали. Монеты. Пуговицу. Кусок сахара. Цветок из чьего-то нароста, отломанный с плеча, бледный, мясистый, ещё тёплый; на камне он начал медленно поджимать лепестки. Сто сорок лет никто в Ирмауне не носил ничего на порог, где кто-то кончился. Никто их этому не учил.


Хинн стояла в дверях и плакала беззвучно, кусая костяшки. Мэйрук Пэрр плакал тоже, и слёзы стекали у него в складки огромных ушей.

— Закопать надо, — сказала Шимма. Первые слова за час, и голос совершенно обычный, хриплый, деловой. — Нимов. Закопаешь?

— Я не умею, — сказал Тавьер.

— Никто из вас не умеет. Ничего. Научат.

Научила Вурха.

Она прикатила, когда улица уже расходилась, злая и красная. Посмотрела на кошку, на Шимму, на вещи на камне и ничего не сказала. Тавьер никогда не видел, чтобы Вурха Тенн ничего не сказала. Потом она развернула тележку к проходу во двор и бросила через плечо:

— Лопату бери. Чего стоишь.

Двор за «Хэнниш» был маленький, с кривым бесплодным деревом в углу, и под деревом была земля. Тавьер копал при фонаре, который держала Хинн, а Вурха сидела у края и командовала, тише обычного.

— Глубже. Ты как огород копаешь. Глубже, говорю, в локоть ещё. Чтоб крэнна не добралась.

— Она к теплу ползёт, — сказал Тавьер. — А там будет холодно.

— Сейчас холодно. А потом там будет всё время по-разному. Глубже, я сказала.

Земля была тяжёлая, сырая, и в ней жили. На второй лопате из стенки ямы высунулись три пальца, грязные, бледные, сплетённые, как корни, отдёрнулись от железа и ушли обратно, оставив три аккуратные дырочки. Хинн взвизгнула. Вурха сказала: «Не трожь. Они тут живут. Ты к ним в дом лезешь, а не они к тебе». Тавьер копал дальше, обходя дырочки.

— Откуда вы знаете, как надо? — спросил он, стоя в яме по пояс.

— Я в Хэйш двенадцать ям выкопала, — сказала Вурха. — Мне двадцать три было, как тебе. На Старом склоне, где теперь лаххерни. Маленьких ям. — Она помолчала. — Хватит. Вылезай. Неси.

Кошку принесла Шимма. Её саму вынес из таверны Олл, единственный раз на памяти Тавьера: сойти со стойки он не мог, но руки у него были длинные, и он передал Шимму через доску Хинн, а Тавьер у двери посадил её в кресло, на нарост, который сразу жадно к ней потянулся. Кошка лежала у Шиммы на коленях, завёрнутая в самую старую из шалей, тёмно-красную. Шалей на Шимме осталось три.

— На, — сказала Шимма и протянула свёрток. — Ты положи. У меня руки не достанут.

Тавьер взял.

Крэнну он держал в руках с шести лет. Тысячи рук, ступней, пальцев, ушей. Тёплая или прохладная, крэнна всегда чего-то хотела: тепла, его ладони, прочь из мешка, обратно к хозяину. Даже во сне. Даже в банках на полке. Он слышал это сквозь кожу, как пульс.

Кошка в шали не хотела ничего.

Она была тяжелее, чем при жизни. Лежала у него на руках всем весом, отдав его целиком, ничего не оставив себе. И остывала, начиная с лап. Тепло уходило из неё и не возвращалось, никуда не ползло, не искало стену. Просто уходило. Это была первая вещь за всю его жизнь, которой от него ничего не было нужно.

Он долго стоял с ней над ямой. Никто его не торопил.

Потом опустился на колени и положил её на дно, на сырую землю, в красной шали, головой к дереву. Вурха сказала: «Камней сверху. Плоских». Он положил камни. Потом засыпал землёй. Земля стучала о камни глухо и коротко, и он подумал, что слышит этот звук первый раз в жизни, а Вурха в двадцать три года слышала его двенадцать раз.

Когда он разогнулся, Вурха сидела на тележке с закрытыми глазами. Чужая рука, рука возчика, впервые за все годы, что Тавьер её знал, лежала у неё на колене спокойно, ладонью вниз.

— Хорошая была, — сказала Вурха, не открывая глаз. — Злая. Мне эту вот руку подрала в позапрошлом году, возчикову. До крови. Правильно сделала.

Она открыла глаза, сплюнула, развернула тележку и уехала, ни с кем не попрощавшись.

Ночью «Хэнниш» был пуст. Олл задремал, уронив голову на руки, то есть на самого себя, и посапывал, и пиво из забытого кувшина капало ему на живот. На стойке горела одна лампа. Под ней лежала раскрытая книга.

Шимма сидела в кресле и смотрела на книгу. Посередине, среди имён, сумм и стрелок, бумага за годы продавилась под тёплым весом и пошла мягкими волнами: неглубокая овальная вмятина, и в ней серые шерстинки и одна рыжая. Шимма их не стряхивала.

Тавьер сидел на высоком табурете напротив и не уходил. Перед ним стояла кружка тёмного с мёдом, которую Шимма налила ему сама, не спросив, «за деда».

— Под стойкой банка, — сказала Шимма, не поднимая глаз. — Твоя. За месяц.

Он нагнулся и достал. В банке было семь пальцев, смирных, сложенных аккуратно, как ложки в ящике. Сверху лежал восьмой, отдельно, совсем маленький, детский или женский, ещё влажный.

— Этот она четыре дня назад принесла, — сказала Шимма. — Последний. Уже не ела, а принесла. Положила мне на колени и легла. Вот.

Восьмой палец пошевелился, нашёл стекло и прижался к нему подушечкой, как прижимаются лбом к окну.

— Я возьму, — сказал Тавьер.

— Возьмёшь, конечно. Ты ж ничего не выбрасываешь. — Шимма помолчала. Потом подняла голову и посмотрела на него обоими глазами. — Ну. Спрашивай.

— Что?

— То, что твой отец спрашивал. Четырнадцать лет назад. Вон там стоял, где ты сидишь. Спросил, я ответила. Он кружку не допил и ушёл. В лагеря. — Шимма постучала тупым пальцем по книге рядом со вмятиной. — Он у меня записан. Все у меня записаны. Ну. Ты же за этим сидишь.

Тавьер смотрел на банку, на маленький палец у стекла. Внизу, на нижней террасе, у открытого окна сидела мать, запрокинув голову, и считала. Будет считать, когда он придёт. И завтра. И через две тысячи лет.

— Сколько стоит место? — спросил он.

Шимма засмеялась, хрипло и коротко, без всякого веселья. Олл поднял голову, мутно посмотрел на них и снова уронил её на руки.

— Мальчик. Ты у меня это спрашиваешь? Ты, крэннер, который за рыбьи головы платит медью? Таммам место от тётки досталось. Твоему деду оно бы стоило дома, двух лодок и жены. А тебе оно стоит две тысячи лет, и ты это знаешь лучше меня, потому что у тебя мать считать умеет.

Тавьер кивнул. Он и правда знал.

Шимма долго смотрела на него белым глазом, тем, которым видела, кто врёт. Потом опустила взгляд на вмятину с шерстинками и положила ладонь рядом, не касаясь, на чистое поле страницы. Шестой палец, маленький, розовый, шевельнулся и замер.

Потом она закрыла книгу. Медленно, двумя руками, как закрывают окно.

— Гуррэн открывается в пятницу, — сказала Шимма Фро. — Допуск подписывает Ойса Квелл. Она добрая. — Она посмотрела на него снизу вверх, из своих трёх шалей. — Это хуже всего.

Она отодвинула книгу к краю стойки, к остальным. Шерстинки остались внутри.

4. Один медяк на вдовью песню

Последний час Ушше достался неожиданный. Она думала, что ей расскажут про свадьбу, или про тот год, когда река замёрзла до дна и она ходила по льду над лицами, или хотя бы про мать. А голос, спокойный, неторопливый, тот самый, слов которого почти никто не разберёт, кроме того, кому он говорит, прошёл мимо свадьбы, мимо льда, мимо матери, будто листал книгу, и остановился на пирогах.

Руку ей держала чужая женщина, громкая, с крошками на подбородке, которая подрабатывала тем, что сидит у одиноких. Ушша её почти не знала. Рука у женщины была тёплая и крепкая, и это было хорошо. Больше Ушше ничего было не нужно.

Слушай, как это было.

Ушша поднялась в ту ночь в два часа, как поднималась всегда, потому что тесто не ждёт. Ноги её стояли у печки отдельно от неё, как два старых пса: в сапогах, которые она носила девяносто лет и которые за девяносто лет вросли в неё так, что кожа сапог стала её кожей, а её кожа сапогами. Снять их было нельзя. Ушша их чистила. Каждое утро, ваксой, до блеска, и сапоги от этого слегка щекотало, и они поджимали пальцы. Она была эрной, сто пятьдесят один год, широкая в груди, как бочка, и голос у неё из этой бочки выходил такой, что на нижнем мосту его называли «Ушша-колокол», а на верхнем, в Иммарре, жаловались.

Пироги у неё были трёх сортов и четвёртый. С рыбьей молокой и жареным корнем, жирные, которые надо есть над ладонью. С горькой травой и кислым сыром, для тех, кто постарше и у кого уже ничего не болит. Сладкие, с сушёной ягодой, для найров, которых она кормила почти даром, потому что найров надо кормить. И четвёртый сорт, который она называла «дрэммарик»: в него шло всё, что осталось от первых трёх, и никто не знал, что внутри, и сама Ушша не знала, и продавался он лучше всех.

В ту ночь она напекла вдвое. В ту ночь Дом Ратха открывал запись на Гуррэн, и у его дверей будет стоять пол-Тэмхи, а пол-Тэмхи хочет есть.

Под нижним мостом, когда она шла мимо с лотком на голове, горела лампа старой Ниэвы. Ушша отломила край от «дрэммарика» и бросила вниз, в воду, Вэллу.

— Сегодня запись, Вэлл! — крикнула она в воду своим колокольным голосом, и Ниэва на ступенях вздрогнула. — Ставить будешь? Не будешь. Ну и лежи.

Вэлл на дне моргнул. Ушша приняла это за «нет».

Дом Ратха стоял на той средней террасе, которую никто не мог поделить, длинный, серый, с узкими окнами, и из окон всю ночь доносился скрип перьев. Ушша любила этот скрип. Ей казалось, что там, внутри, кто-то очень старательно вяжет. Народу у дверей было уже много: вэрники со стульчиками, лэйны в одеялах, пахнущие дымом и дорогой, мальчишки, старики, зеваки, и все хотели есть и делали вид, что не хотят. Ушша поставила лоток на парапет, сдёрнула мокрую тряпку и набрала воздуху.

— ПИРОГИ! — сказала она.

У эрна, стоявшего рядом, отскочила пуговица с жилета и покатилась по камням. Пуговица была мёртвая, деревянная, хорошая, и эрн проводил её глазами, а поднимать не стал: не мог наклониться. Ушша подняла сама и отдала ему вместе с пирогом, за полцены, за беспокойство.

Торговля пошла. Пироги уходили, как в воду: молочные лэйнам, горькие старикам, сладкие мальчишкам, «дрэммарики» всем. Ушша отсчитывала сдачу, не глядя, и слушала. Слушать она любила больше, чем продавать. У дверей Ратха в то утро говорили только об одном.

— Сорок мест, а свободных, говорят, девять. Остальное Дома заранее подписали.

— Тэнгорров наследник идёт. Сам. С охраной.

— С охраной в Дрэммар, вот умора. Его там стена с охраной вместе и приберёт.

— А тощий-то, тощий, у самой двери стоит, видишь? С полуночи стоит. Крэннер. Нимов. Это который кошку Шиммину закапывал.

Ушша посмотрела. У двери, прижавшись к стене плечом, стоял длинный худой парень в рубахе, застёгнутой до горла, и смотрел в землю. Она его знала. Она знала всех, кто когда-нибудь ел её пироги, а этот ел мальчишкой, сладкие, и всегда брал два, один для матери. Она вспомнила тот вечер у «Хэнниш», три дня назад: как держала пирог в поднятой руке, как хотела крикнуть кому-то, и как улица вдруг замолчала, и как этот мальчишка стоял в дверях над старой Шиммой и кошкой, бледный, как простыня у хорошей прачки. Она тогда положила на порог свой пирог. Сама не знала зачем. Рука положила.

— За мать идёт, — сказал кто-то. — У Мэввы Ним лёгкие срослись. Двадцать лет сидя спит.

— Ставлю медяк, что не впишут.

— Впишут. Ойса всех вписывает.

— Ставлю три, что до третьего дойдёт.

— До третьего и я дойду.

Ставки принимал Хорт, гладкий вэрник с крашеным зубом в губе, тот самый, которого Шимма выставила за кошку. Он ходил в толпе с дощечкой и угольком, улыбался всем крашеным зубом и выкрикивал вполголоса: «На тощего — один к сорока! Один к сорока на крэннера!» Ушша сто лет ни на что не ставила. Она считала, что ставки для тех, кому некуда девать руки, а у неё руки были в тесте. Но в то утро, сама не понимая почему, она поймала Хорта за рукав.

— На тощего, — сказала она. — Пирог.

— Тётка Ушша, я пирогами не беру.

— Возьмёшь, — сказала Ушша колоколом, и Хорт, оглохнув на одно ухо, записал: «Ушша, нижний мост, на Нимова, один пирог (горький)», и взял пирог, и съел его тут же, и сказал, что ставка принята.

Потом пришёл рыжий. Длинный, тощий, но не так, как крэннер, а весело, будто его растянули нарочно, ради смеха. На запястье у него была бечёвка с узелками. Он встал перед лотком, посмотрел на пироги, как смотрят на любимую девушку, на которой не могут жениться, и вывернул карманы. Карманы были пустые.

— Тётка, — сказал он. — Я всё поставил. На себя. До последней монеты. Дай пирог в долг, я тебе с приза отдам.

— С какого приза?

— С Гуррэна, — сказал рыжий честно. — Я иду.

— Ты? — Ушша оглядела его с ног до головы. — Тебя стена на первом ярусе выплюнет. Ты невкусный.

— Вот! — обрадовался рыжий. — Вот и я говорю! Значит, дойду. — Он подумал и добавил: — А если не дойду, я тебе песню спою. Вперёд. Задатком.

И, не дожидаясь разрешения, запел. Он пел про вдову мельника, у которой было три жениха и одна мельница, и пел так громко и так ужасно, что лэйны в одеялах обернулись, вэрники заткнули уши, а эрн с пуговицей выронил пирог. Голос у рыжего был как у осла, которому наступили на хвост и который этим доволен. Ушша слушала, и у неё задрожал подбородок, и она поняла, что сейчас засмеётся, а смеяться при покупателях нельзя, и засмеялась. Смех у неё был ещё громче, чем голос. Где-то на верхней террасе хлопнули ставни.

— Бери, — сказала она, вытирая глаза. — Бери, только замолчи. Бери два. Бери «дрэммарик», чтоб ты знал, что внизу ждёт.

Рыжий взял, поклонился, как кланяются на ярмарке канатоходцы, и ушёл в толпу, жуя и напевая с полным ртом. Ушша смотрела ему вслед и думала, что такого не впишут, а потом думала, что впишут, и что жалко, и что пусть, и что надо было дать ему три.

Потом был старик-лэйн. Он стоял у самой стены, в одеяле, прожжённом в трёх местах, с бородой, заплетённой в косичку, чтобы не мешала, и держал за щекой деревянный номерок, как держат леденец. Номерок у него был восьмой. Ушша видела, как ему ещё ночью выдали его из окошка, и как он сунул его в рот, и как с тех пор не вынимал: боялся, что украдут. Говорить он из-за номерка не мог, только мычал и показывал пальцем. Он показал на «дрэммарик».

— Сорок лет? — спросила Ушша, протягивая пирог. Она знала эти лица. Лагерные лица, обветренные, терпеливые, с глазами, которые смотрят всё время чуть мимо, на дорогу.

Старик поднял четыре пальца. Потом подумал и поднял ещё половину пятого.

— Сорок с половиной во вэрру стоишь, а теперь в шахту, — сказала Ушша. — Ну и правильно. Хоть ноги разомнёшь. Ешь, денег не надо.

Старик посмотрел на пирог, потом на неё, и Ушша поняла, что он не может откусить, потому что во рту у него номерок. Он стоял и смотрел на пирог, и на лице у него было такое горе, что Ушша захохотала колоколом на всю террасу, и старик тоже засмеялся, беззвучно, трясясь бородой, держа пирог обеими руками. Потом он осторожно переложил номерок за другую щеку и откусил с того края. Номерок так и не вынул. Ушша смеялась ещё долго, а потом, когда он отошёл, вдруг подумала, что, может, у него где-нибудь в Тэмхе есть сын, и сын даже не знает, что отец стоит тут, у стены, с номерком во рту, сорок с половиной лет. Подумала и забыла. Пироги сами себя не продадут.

Ближе к рассвету, когда небо над воронкой из чёрного стало синим, а потом серым, к лотку подошла девушка.

Девушка была из Иммарра. Это было видно сразу, по коже, по походке, по тому, как на неё оглядывались. И по плащу. Плащ на ней был тёмно-синий, тяжёлый, до самых пят, и весь, сверху донизу, расшит серебром: птицы, колёса, ключи, ладони, лестницы, всё разное, всё вперемешку, будто его вышивали тридцать человек, и каждый своё. Плащ был ей велик. Он тянул её назад, как тянет течение, и она шла против него, чуть наклонившись вперёд. Она остановилась перед лотком и стала смотреть на пироги, и смотрела долго, и шевелила губами.

— Два, — сказала она вслух, ни к кому не обращаясь. — Два много. Ты не съешь два. Один мало, ты голодная с вечера. Полтора нельзя, кто продаёт полтора. Значит, два. — Она подумала. — Значит, два, а один отдашь. Договорились. — И кивнула себе, серьёзно, как кивают на рынке, когда сошлись в цене.

bannerbanner