Читать книгу «Шаймарр. Том 1. Дрэммар» (Карина Седова) онлайн бесплатно на Bookz
«Шаймарр. Том 1. Дрэммар»
«Шаймарр. Том 1. Дрэммар»
Оценить:

3

Полная версия:

«Шаймарр. Том 1. Дрэммар»

Карина Седова

«Шаймарр. Том 1. Дрэммар»

Из книги Ратха

Год первый. Закончилось: никто. Родилось: никто.

Год второй. Закончилось: никто. Родилось: никто.

Год третий. Закончилось: никто. Родилось: никто.

Последняя запись в книге сделана рукой, которой ещё не существует.

Она не закончена.


1. Сны спящих щенков

В Ирмауне никого не хоронят уже сто сорок лет, и поэтому по ночам кто-то должен подбирать с улиц руки.

Тавьер Ним подбирал их с шести лет. Он выходил, когда на нижних террасах гасили последние лампы, а наверху, в Иммарре, ещё играла музыка и белые дома Салварр, Тэнгорр и Веш висели над Тэмхой, освещённые изнутри, как бумажные фонари над грязной водой. Брал мешок из толстой шерсти, подбитый овчиной, чтобы внутри было тепло, фонарь с закопчённым стеклом и длинные железные щипцы, которыми никогда не пользовался, и шёл туда, где шуршало.

Шуршало везде. Днём этот звук тонул в голосах, в стуке вальков у красилен, в скрипе тележек, на которых родня вывозила стариков погреться на солнце. Ночью он поднимался из водостоков, из-под крылец, из щелей мостовой, и если постоять, в нём различались отдельные голоса: скрип ногтя по камню, шлепок ладони о лужу, сухое птичье постукивание пальцев. Крэнна ползла к теплу. Руки, отпавшие от хозяев, ступни, пальцы, уши. Однажды язык: три ночи подряд он полз вверх по Красильному спуску, оставляя на камнях влажную полосу, и всё пытался что-то выговорить. Ничто из этого не умирало, как не умирает в Ирмауне ничто, раз начавшее жить. Оно остывало, находило стену потеплее, сбивалось в пучки, похожие на спящих щенков, и, должно быть, видело сны.

Что им снится, Тавьер не знал. Вурха Тенн говорила, что им снится, будто их ещё не отрезали. Вурха говорила много чего, и половину нельзя было повторить при матери.

Он шёл по нижней Тэмхе вдоль стен, и фонарь выхватывал из темноты то одно крыльцо, то другое. На крыльце красильщика Обба сидел сам красильщик, вернее, то, что от него поднималось над ступенями: грудь, голова, одна рука. Всё, что ниже пояса, лет сорок назад ушло в камень, и ступени в этом месте были тёплыми и чуть вздымались, когда он дышал. Он спал с открытыми глазами. Белки у него за девяносто лет у чанов посинели, и в темноте глаза светились слабо, по-рыбьи. Рядом стояла миска под тряпкой: утром придёт кэйна Тумма, оботрёт его, накормит с ложки и расскажет, кто вчера с кем подрался у прачечной. Тавьер кивнул ему. Пальцы на колене шевельнулись: «И тебе».

Воздух пах лаххом. Его жгли на ночь в глиняных блюдцах на подоконниках, и сладкий, чуть подгоревший смоляной дух лежал над Тэмхой одеялом, под которым город пытался уснуть. Под лаххом был другой запах. Тавьер замечал его, только возвращаясь с реки, с холодного воздуха: тёплый, молочный, немного мясной запах тел, которые не перестают расти. Так пахнет у шеи младенца, если младенцу сто пятьдесят лет.

На углу Красильного спуска, в водостоке, он нашёл первую за ночь. Правая, мужская, широкая, с мозолью от весла поперёк ладони. Она лежала тыльной стороной вверх и мелко дрожала. Тавьер присел, поставил фонарь и подышал себе в ладони, пока они не согрелись. Подносить ладонь к ладони нужно медленно. Это было первое, чему его научили, и единственное правило, которое он никогда не нарушал. Чужая рука почуяла тепло, перестала дрожать и, подумав, переползла к нему на пальцы, тяжёлая, холодная, со свалявшимися волосками на запястье. В мешке она сразу затихла.

— Гребец, — сказал он вслух. — Будешь Гребец.

Имена он давал с шести лет. Сначала потому, что так было не страшно, потом потому, что удобнее, а потом уже просто давал.

Улица Харров была короткой, кривой и всегда мокрой: на ней стояли три прачечные, и вода из-под них текла по мостовой круглый год, тёплая, мыльная, с пеной у порогов. Крэнна любила Харров за это тепло. У водостока напротив второй прачечной опять лежала левая рука, женская, узкая, с обручальным кольцом, в которое за много лет вросла кожа: кольцо ушло в палец целиком и просвечивало сквозь него тусклым ободком. Рука выводила указательным пальцем на мокром камне один и тот же знак. Длинная петля вниз, короткая вверх, крючок, точка. Вода смывала знак сразу. Рука писала снова, нажимая так, что ноготь белел.

Тавьер видел её здесь третью ночь подряд. Знак был похож на «прости». Не на слово целиком, а на то, как его пишут люди, которые боятся не успеть.

Он сел рядом на корточки. Её можно было взять: левые никогда не сопротивляются, это знает любой крэннер. Отнести домой, поставить в банку, дать имя. Он подышал на ладони и поднёс руку. Рука на камне замерла, приподняла пальцы и подержала их на весу, пробуя его тепло. Потом опустила и начала с начала: петля, крючок, точка. Рука помнит жест дольше, чем хозяин помнит своё имя.


Он не стал её брать. Не из жалости. Просто это была единственная вещь в квартале, которая всё ещё чего-то хотела, и ставить её на полку ему не хотелось.

Сначала был слышен голос, потом скрип колёс, и только потом из-за угла выкатилась сама Вурха Тенн.

— Ты чего над ней сидишь, как вдовец над пирогом? — сказала она на всю улицу. — Бери или не бери. Она тебе не невеста, сватать не надо.

Вурха ездила на низкой тележке с железными колёсами и толкала её сама, упираясь в мостовую двумя руками в кожаных накладках. Ходить она перестала лет сто назад: рёбра срослись в одну сплошную корку, грудь стала бочкой, обтянутой корой, и согнуться она не могла ни в какую сторону. Зато рук у неё было пять. Две свои, жилистые, коричневые. Третья выросла сама, лет восемьдесят назад, из плохо сросшегося перелома под левой лопаткой, и так и осталась маленькой, детской; ею Вурха чесала спину и показывала дорогу. Ещё две были чужие, пришитые у плеч грубыми ваймерскими стежками. Правую ей отдал за долг игрок в кости с ярмарки, честно, при свидетелях, и рука до сих пор, если её не занять, катала по колену что-нибудь круглое. Левая досталась от возчика, который так и не заплатил за мешок товара, и с этой рукой Вурха была в ссоре шестьдесят лет. Рука всё время показывала неприличный жест. Вурха утверждала, что это возчик передаёт привет.

— Чья она? — спросил Тавьер, не вставая.

— А тебе зачем?

— Узнать.

— Узнаешь, будешь носить ей за ворот раз в неделю и слушать, какой ты добрый. — Вурха подкатила ближе и долго смотрела на руку сверху. Маленькая третья почесала ей затылок. — Не знаю. Не нашенская. С верхних, может. Кольцо дорогое. Оставь. Захочет, сама приползёт куда надо.

— Куда?

— Куда надо, — сказала Вурха, и чужая левая показала ему то, что показывала всем.

Дальше пошли вместе: Вурха громыхала впереди, Тавьер шёл рядом с мешком. По пути она подобрала два пальца с подоконника, ухо из-под лавки сапожника и очень старую ступню, обросшую мозолями до копыта, и всё рассовала по ящикам на тележке, ругаясь на каждую находку. Так она учила его семнадцать лет: не уроками, а руганью. Взяла в ученики, когда ему было шесть, потому что он стоял у прачечной матери, тощий, как черенок от метлы, и смотрел на крэнну, а не прятался. «Жалко стало, — объясняла она потом. — Думаю, хоть мяса нарастишь на моей каше». Мяса он так и не нарастил.

У конца Харров улица обрывалась краем террасы, и за низким парапетом начинался жёлоб: широкий каменный лоток, уходивший по склону вниз, к ярмарочной площади и дальше, туда, где воронка проваливалась в шахту. По жёлобу город отправлял вниз то, что не знал, куда деть. Утром спускали мешки из лечебниц Иммарра, ночью ленивые крэннеры вытряхивали добычу, чтобы не таскать до ваймеров. Ссыпанное шуршало, цеплялось за камень и пропадало из виду.

У жёлоба стоял мальчишка лет пятнадцати, найр, с новеньким крэннерским мешком, ещё пахнущим кожевней, и развязывал горловину. Мешок шевелился во все стороны.

— Пэтт, — сказала Вурха негромко. Тавьер знал этот тон. Пэтт не знал. — Ты что делаешь, Пэтт?

— Тётка Вурха, там одни пальцы. Ваймеры пальцы не берут. Куда я их?

— Куда ты их.

— Ну.

Вурха подкатила вплотную. Чужая правая, рука игрока, выпустила камешек и легла мальчику на запястье, мягко и неотвратимо, как ложится на стол выигрыш.

— Ты туда посмотри, — сказала Вурха.

Пэтт посмотрел. Тавьер тоже посмотрел, хотя видел это каждую ночь.

За ярмарочной площадью, где светились жаровни вэрников и сидели у самого края нахохленные мэйруки, начиналась темнота. Не ночная, к которой привыкают глаза. Эта глазам не уступала. Она была круглой, шире всей Тэмхи, и из неё поднимался тёплый воздух: выдох, долгая пауза, снова выдох. Никто не знал, какой глубины Дрэммар. Говорили, что первые, кто пробовал измерить, три дня опускали верёвку, связанную из всех верёвок города, а на третий день верёвка натянулась, и кто-то внизу вежливо потянул её обратно.

— Всё, что туда скинули, — сказала Вурха, — там и есть. Сто сорок лет кидают. Руки, ноги, бабкины пальцы, дедовы уши. Кидают и думают: всё, нету. А оно там, Пэтт. Лежит, растёт и помнит, кто его кинул. И ты своих туда же. Чтобы не таскать.

— Так а куда ж…

— Ничего не выбрасывай, — сказала Вурха Тенн. — Выбрасывали до нас.

Она убрала руку. Пэтт стоял красный, прижимая мешок к животу. Мешок шевелился.

— Неси к Борро, — сказала Вурха уже обычным голосом. — Он пальцы к котлу берёт: они там греются и лахх ему мешают, вроде мешалки. Дурное дело, но лучше, чем вниз. И не реви, я на тебя ещё не орала.

Пэтт ушёл. Вурха посмотрела ему вслед, потом на Тавьера.

— Ты в его годы ревел больше.

— Я не ревел.

— Ревел. Над первой своей, помнишь? Над детской. Ревел и не отдавал. Три дня носил за пазухой, пока мать не пришла.

Тавьер помнил. Он ничего не ответил, только поправил ворот, хотя ворот лежал как надо. Эту его привычку Вурха никогда не высмеивала: левой рукой он то и дело проверял, застёгнута ли рубаха на плече. Под тканью было пятно с ладонь величиной, шершавое, тёмное, тёплое на ощупь. Кора. Ему было двадцать три, он был найром, а на найрах кора только начинает проступать, по пятнышку в несколько лет. Его пятно появилось в шестнадцать. С тех пор он не снимал рубахи ни при ком.

— Мэвва как? — спросила Вурха.

— Считает.

— Пусть считает. Кто считает, тот при деле. — Вурха проскребла мостовую железным колесом, разворачиваясь. — Домой иди. У вас там гуляют, слышал? У Таммов.

— Слышал.

— Старый Сэллех завтра уходит. Повезло хрычу. — Она сплюнула через парапет, в жёлоб. — Лёгкого ему тарха. Скажи, что я сказала. И скажи, что он мне до сих пор должен за ту бочку, пусть хоть там вспомнит.

Она покатилась прочь, и ещё долго было слышно, как она ругается на ступени, на темноту и на ухо в ящике, которое, по её словам, подслушивало.

Домой Тавьер пошёл длинной дорогой, через реку. Он всегда так ходил, хотя это лишних полчаса, и не смог бы объяснить зачем. Река текла по дну воронки, огибая шахту широкой дугой, медленная, чёрная, холодная, и над ней горбился нижний мост с пирожными лотками по обоим концам, сейчас закрытыми. Под мостом, на ступенях к воде, всю ночь горела лампа старой Ниэвы.

Ниэва сидела на нижней ступени, опустив ноги в воду, и разговаривала с мужем.

— Рыбу опять подняли, Вэлл, — говорила она вниз. — Цена, говорят, будет как в прошлом году. А я говорю, где это видано, как в прошлом году, когда в прошлом году она была хуже. Гарра Тамм отца завтра провожает, помнишь Сэллеха? Ты с ним на барже ходил. Нет, вру, это ты с его братом ходил.

Вода у ступеней была прозрачной, и лампа светила далеко вглубь. На дне, на светлом песке, лицом вверх лежал человек. Он лежал там семьдесят лет. Волосы у него отросли и колыхались вокруг головы тёмным облаком, и в этом облаке жили мальки, серебряные, быстрые: выныривали и прятались обратно. Кожа стала белой и мягкой, как хлеб в молоке; кое-где её общипали рыбы, и под общипанным росла новая. Глаза были открыты. Когда Ниэва говорила, он моргал. Раз в несколько минут. Очень медленно.

— Вот, Нимов мальчишка идёт, — сказала Ниэва вниз. — Помнишь Нимов? У которых она прачка, а он ушёл. Вырос мальчишка.

Человек на дне моргнул.

— Здравствуйте, — сказал Тавьер.

— Здравствуй, здравствуй. — Ниэва отломила кусок от лепёшки на коленях и бросила в воду. Кусок разбух и пошёл ко дну, и мальки сорвались к нему из мужниных волос. — Он когда прыгал, — сказала она, не оборачиваясь, — я его ругала. Ты чего, говорю, дурак, думаешь, сработает? Оно уже тогда не работало. А он прыгнул. Сердился на меня. Ну вот, лежит. Сердится. — Она помолчала. — А я хожу.

Тавьер сказал «доброй ночи» обоим и пошёл вверх по ступеням, и до самой своей террасы чувствовал затылком, как внизу, под водой, раз в несколько минут поднимаются и опускаются веки.

С лестницы было видно, что у Таммов гуляют всерьёз. Над двором висели на верёвках фонари, красные и жёлтые, под ними стоял длинный стол, собранный из трёх, под белой скатертью до земли. Оттуда неслись музыка, смех и звон ложек о стаканы: кто-то требовал, чтобы сказали ещё. Тавьер прошёл мимо, стараясь, чтобы его не заметили, и вошёл к себе.

В доме было темно, и эту темноту он знал наизусть.

— Сто восемь, — сказала мать. — Сто девять.

Она спала. Мэвва Ним спала сидя, двадцать лет подряд, на высоком табурете у окна, потому что лёжа задыхалась, и считала вдохи вслух даже во сне, голосом, каким считают бельё. Тавьер постоял в дверях, пока не услышал «сто десять». Он всегда дожидался следующего числа.

Вокруг табурета лежал шарф. Он выходил из её колен, спускался на пол и шёл кольцами вдоль стены, под стол, мимо печки, к двери в его комнату и обратно, и в темноте был похож на спящего зверя очень странной длины. Мать вязала его двадцать три года. Тавьер переступил через кольцо не глядя.

В его комнате пахло воском, шерстью и немного рассолом. Он зажёг огарок, и руки на полках проснулись.

Их было сорок две. Они стояли в банках на трёх полках над печной трубой, где теплее, на подстилке из овечьей шерсти, под крышками, в которых он сам пробил гвоздём дырки. На свет они поворачивались. Первой всегда просыпалась Тихоня, старушечья, вся в пятнах; потом Скрипач, чьи длинные пальцы и ночью выводили по стеклу что-то вроде гаммы; потом Сваха, толстая, с тремя кольцами, которая махала кому угодно; Невеста с белой полоской от кольца, которого не было; Кривуля, Ленивец, Пекарь, Близнецы (две левых, найденных в одну ночь на одном крыльце и с тех пор не разлучённых), Счастливчик без большого пальца и все остальные. Они махали ему, и банки позванивали, с полки на полку.

Он не выбрасывал ничего. Ни одной.

— Тихо, — шепнул он. — Мать спит.

Он вытащил Гребца, поставил новую банку, подстелил шерсти, посадил внутрь. Гребец ощупал стекло, нашёл его гладким и тёплым от трубы и успокоился. Тавьер подписал банку углём: «Гребец, Красильный, водосток». На всех банках было написано, где он их нашёл. Вдруг когда-нибудь кто-нибудь придёт спросить. Никто никогда не приходил.

Однажды, когда ему было девять, он сказал Вурхе, что любит их. Вурха смеялась так, что с тележки упал ящик с пальцами. Потом перестала и сказала: «Ну и правильно. Больше ж некому».

Музыка за стеной стала громче. Затянули песню, ту, что поют на хаммэ, медленную, с припевом, и её подхватили десятки голосов, кто в лес, кто по дрова. Скрипач в банке начал постукивать в такт. Тавьер задул огарок и вышел. Кто не пришёл на хаммэ к соседям, о том потом говорят, что у него не всё в порядке с головой.

Его увидели сразу.

— Нимов! — крикнула Гарра Тамм через весь двор, вставая и роняя салфетку. — Ним, иди сюда, отец про тебя спрашивал! Пустите его, это крэннер наш!

Гарре было сто двадцать восемь лет, она была дочерью, и сегодня была самым счастливым человеком на нижней террасе. На ней было лучшее платье, тёмно-зелёное, перешитое из бабушкиного, и оно не сходилось на спине: спина у Гарры за последние сорок лет пошла буграми, и в прорези между пуговицами виднелось розовое, рыхлое, и оно вздрагивало, когда Гарра смеялась. Она схватила Тавьера за руку обеими своими, горячими и влажными, и потащила через гостей.

Стол был накрыт так, как в Тэмхе накрывают только на хаммэ: белая скатерть, свечи в стаканах, плоский хлеб горками, рыба с нижнего берега, запечённая в листьях, кислый сыр, мёд в сотах, мясо, томлённое с горькими травами до того, что его можно есть ложкой, и бутылки из прадедовых погребов с пылью в палец толщиной, которую никто не стирал: пыль тоже угощение. Тарелки стояли и перед теми, кто уже не мог есть. Справа от главного места сидела шорра, тётка Сэллеха, сросшаяся с креслом так давно, что кресло стало частью её платья. Кто-то положил ей самый лучший кусок рыбы, и она смотрела на него неподвижными добрыми глазами, и этого было достаточно.

Во главе стола, в белом, сидел старый Сэллех Тамм и смеялся.

Он был огромный и узловатый. Ноги у него лет тридцать назад срослись в одну, толстую, бугристую, и он сидел на особом стуле, который сделал ему внук соседа, а ноги уходили под стол, как корень. Белая рубаха, шитая к этой ночи, с вышивкой по вороту, была уже в пятне от вина. Лицо красное, мокрое от слёз, и смеялся он так, что тряслись бутылки.

— А потом, — кричал худой старик с тремя ушами, — Сэллех, ты помнишь, а потом он вылезает из чана! Синий! Синий с головы до пят! И идёт по улице, а все думают, что это из шахты что-то вылезло!

— Год! — орал Сэллех, хлопая ладонью по столу так, что подпрыгивали стаканы. — Год ходил синий! Жена спала со мной в шапке, говорила, что я её во сне крашу!

Двор грохнул. Шорра в кресле медленно моргнула. Сэллех увидел Тавьера.

— Ним! Крэннер! А ну иди сюда. Вот он, — сказал он гостям, хватая Тавьера за рукав, — это он мне мизинец вернул. Два года назад. Отвалился на рынке и уполз, паскуда, а этот нашёл. В мешке принёс. Ваймер пришил. Вот. — Он поднял руку: мизинец сидел чуть криво, с розовым рубцом у основания. Мизинец помахал. — Так вот я его завтра с собой заберу. Слышите? Всё заберу, ничего вам, крэннерам, не оставлю. Пусть Вурха плачет.

— Вурха передала «лёгкого тарха», — сказал Тавьер. — И сказала, что вы ей должны за бочку.

Сэллех откинулся и захохотал так, что из глаз потекло, и стул под ним заскрипел, и корень под столом пошевелился.

— За бочку! Сто лет она мне эту бочку! Скажи, я ей там, внизу, сам отдам. Лично. Пусть приходит за ней.

Ему налили. Тавьеру тоже: в тяжёлый стакан, тёмного густого вина, которое пахло пылью и сливами и было старше его матери. Гарра стояла за спиной отца, держа руку у него на плече, и всё время, что Тавьер был во дворе, не убрала её ни разу. Когда нужно было налить, она перехватывала отца другой рукой.

— Лёгкого тарха, — сказал Тавьер и поднял стакан.

— Лёгкого тарха! — подхватил двор, сорок голосов, и все выпили.

Сэллех поставил стакан и вдруг притянул Тавьера за рукав, близко, и сказал ему почти в ухо, уже без смеха, с удивлением:

— Знаешь, что самое лучшее? Я завтра в полдень перестану хотеть есть. Сто пятьдесят один год хочу. Каждый день. А завтра в полдень перестану.

И отпустил, и снова захохотал, потому что старик с тремя ушами начал рассказывать, как Сэллех сватался.

Его конец будет на следующий день, немного за полдень, при открытых ставнях. Он будет слушать голос, который расскажет ему, как он был маленьким и синим, и будет смеяться в самом конце, но этого никто не услышит, кроме него самого и ещё одного, кто всегда слышит.

Тавьер пил своё вино медленно, чтобы хватило подольше: такого ему не нальют лет двадцать, до следующего хаммэ, на которое позовут. Потом поставил стакан и поднял голову.

Окно их дома выходило прямо на двор Таммов. В окне горела лампа, и на высоком табурете сидела мать.

Она проснулась. Сидела очень прямо, потому что иначе не могла, шарф лежал у неё на плечах и на коленях и уходил вниз, в комнату, а спицы в руках не двигались. Она смотрела на праздник. На фонари на верёвках, на белую скатерть, на старика во главе стола, которого держит за плечо дочь. Так смотрят с улицы в окно чужого дома, где садятся ужинать: на то, чего нельзя попросить, потому что это не продаётся и не дарится. Губы её шевелились. Тавьер знал, что она считает.

Он отвёл глаза. Лицо горело, как если бы это его застали раздетым. Он смотрел в скатерть, на винное пятно возле своего стакана, и чувствовал её взгляд, хотя знал, что смотрит она не на него.

За столом снова запели. Сэллех смеялся. В окне напротив шевелились губы.

2. Годовые кольца серой зимы

— Я тебе говорила, — сказала мать, и это было первое, что Тавьер услышал в тот день.

Он лежал на своей лежанке под полками, укрытый с головой, и свет из-под двери был уже дневной, белый, плоский. Руки в банках над ним тихо постукивали по стеклу: им было тепло от трубы, и они просыпались раньше него.

— Что говорила? — спросил он из-под одеяла.

— Всё говорила.

— Про что?

— Про всё, — сказала Мэвва Ним из соседней комнаты. — Вставай. Полдень скоро. Сто двенадцать.

Он встал. В большой комнате было светло от окна и пахло мылом, вчерашним лаххом и шерстью. Мать сидела там же, где сидела всегда: на высоком табурете у окна, с прямой спиной, с подушкой, привязанной к спинке, чтобы можно было откинуть голову, когда уснёт. Табурет сделал ей отец, когда Тавьеру было три года и у неё в первый раз срослось внутри так, что лёжа она начала синеть. Он сделал его выше обычного, чтобы ей было видно улицу. Это было единственное, что от отца осталось в доме, не считая самого Тавьера.

Мэвве было сорок шесть лет. Она была найрой, как и он, и кожа у неё на лице была ещё совсем молодая, гладкая, с веснушками на переносице, а кора, которая проступает на найрах, вылезла у неё не снаружи, а внутри, в груди, и никто этого не видел, кроме ваймера, который однажды, двадцать лет назад, приложил к её спине ухо и долго молчал. Лёгкие у неё срослись. Не до конца: на вдох ещё оставалась маленькая щель, узкая, как прорезь в копилке, и она вдыхала через эту щель, коротко, со свистом, и выдыхала долго, с тихим хрипом на дне. Чтобы щель не забыла, что она щель, мать считала вдохи. Вслух. Всегда.

— Сто тринадцать, — сказала она. — Ты рубаху вином облил.

— Не облил.

— Облил. Я из окна видела. Там у тебя пятно на груди, как на карте. Я тебе говорила, у Таммов наливают с горкой, держи стакан двумя руками.

— Ты мне этого не говорила.

— Говорила, — сказала мать и посмотрела на него с удовольствием. — Ты не слышал. Я тихо говорила. Сто четырнадцать.

Руки у неё не останавливались. Спицы, длинные, костяные, тёмные от двадцати трёх лет в пальцах, ходили одна вокруг другой с сухим постукиванием, и из-под них, как из-под земли, медленно вылезал шарф. Этот звук Тавьер слышал всю жизнь: свист вдоха, долгий выдох, число и между ними спицы. Звук их дома.


У Таммов дом звучал смехом и стуком посуды, у красильщика Обба плеском чанов, у Вурхи громыханием тележки, а у них вот этим: свист, выдох, число, спицы. Если Тавьер просыпался ночью и не слышал этого звука сразу, он садился на лежанке и ждал, пока услышит.

Шарф начался в тот год, когда он родился. Мать говорила, что начала его от скуки, когда лежала после родов, а потом не смогла остановиться, потому что, если бросить на середине, вещь обидится. Шарф выходил из её колен и шёл по полу кольцами, вдоль стены, под стол, вокруг печки, к двери в его комнату и обратно, а один раз, позапрошлой зимой, Тавьер нашёл его конец во дворе, под бельевой верёвкой, и не мог понять, как он туда попал. Каждая зима была своего цвета. Мать вязала из того, что удавалось достать, и по шарфу можно было читать их жизнь, как кольца на пне.

— Это какая? — спросил Тавьер, поднимая с пола полосу грязно-бурого цвета, широкую, плотную, с узелками.

— Это когда ты руку сломал. Тебе было семь. Ты полез за крэнной на крышу к сапожнику, и тебя крэнна оттуда столкнула.

— Не столкнула. Я сам упал.

— Столкнула. Я видела. Она тебя пальцем в лоб, и ты полетел. Бурую мне тогда отдала Ниэва, у неё был мешок от брата. — Мать подтянула шарф к себе, ощупала полосу, как ощупывают ткань на рынке. — Колючая. Тебе не нравилась. Ты всё время чесался, когда я тебя в неё заматывала.

Дальше шла серая, длинная, ровная, без узелков. Тавьер знал, какая это зима, и не спросил. Мать сказала сама:

— А это когда отец ушёл. Мне тогда только серое и могли продать. Всю зиму серое. Я думала, с ума сойду от серого.

bannerbanner